Текст книги "Тайна дразнит разум"
Автор книги: Глеб Алёхин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 38 страниц)
– Чем порадуешь, друг мой?
– Зимы как не бывало, – басисто проговорил Иван, – опять осень. На площади обсохли флаги, вот бы так в торжественный день…
«Ждет, смотрит в окно», – сообразил Калугин и пригласил друга в чека.
По дороге друзья обсуждали общую тактику. Правда, в одном вопросе Иван колебался: его смущал конь…
– И он не брал! – заступился Калугин. – Вспомни, голубчик, Ерш исчез, а коня оставил: без рук не сядешь в седло…
На вечерней улице показался извозчик. Друзья остановились. В коляске с открытым капотом восседал белобородый Солеваров.
Николай Николаевич опять вспомнил о своем письме к Ленину. Пользуясь доверием местных церковников, краевед обошел старорусские церкви, заглянул в инвентарные книги и составил примерную опись церковных ценностей. Одна Русса лишь ризницами спасет от голода целый уезд на Волге! Владимир Ильич, поди, заинтересован в таких фактах…
Первым нарушил паузу Воркун:
– Солевариха, говорит Федька, спокойно торгует в магазине.
– Хочешь сказать, ее любовник в надежном месте? Нуте?
– Нет, она пытала Груню. А та нашлась: «Ваш племянник лечит руки у знахарки».
– Голубчик! А что, если в самом деле лечит?
– Груня придумала.
– И неплохо, батенька!..
В разговоре с Прониным друзья выдвинули версию со знахаркой. Но председатель чека кисло улыбнулся:
– Предположим, залечивает руки. А дальше? – Пронин почесал за ухом. – Выкопает клад, сядет на поезд и дернет, как Махно, в Румынию. Нет, товарищи, так не пойдет! И дело не только в золоте. Он знает Рысь! Его показания решающие! – Он бросил взгляд на дверь кабинета: – Я сейчас же дам команду начать розыск!
– Не спеши, голубчик! – оживился Калугин. – Мысль Груни Орловой здравая. Волотовская земля – ее родина. Там наверняка есть знахарка. И Жгловский вырос в тех краях. Он мог, вполне мог обратиться к ней за помощью. Тем более что пойти к городскому врачу рискованно, – Ершу выгодно самому прийти с повинной.
– А еще выгоднее – удрать за границу! – Председатель чека обратился к Ивану Матвеевичу: – Не ты ли заверял, что Смыслов прирожденный чекист, что он выполнит задание? – Он накрыл рукой пачку писем, лежавшую на письменном столе. – Хорош чекист! Отпустил контрика!
– Не шуми, голубчик! – Николай Николаевич отобрал предпоследнее письмо Смыслова, прочитал его и заметил: – Смыслов преследовал важную цель – толкнуть Анархиста на верный путь. Остаться на всю жизнь калекой – уже наказание, и страшное наказание. Такому инвалиду и расстрел нипочем! Смыслов верно разгадал его душевное состояние: «К стенке, и точка!» И золото пропадет! Признаюсь, батенька, я так же поступил бы! Теперь у Жгловского зародилась надежда: очистить душу и взяться за кисть. Я верю, он придет с повинной!
– А если не придет? – сощурился Пронин.
– Придет, голубчик! Груня отказалась бежать с ним. А Солеварова и такого пригреет. – Калугин взял письма Смыслова. – Подождем день-другой.
– Хорошо! Даю три дня! – Пронин перевел взгляд на Ивана. – Но если Ерш не явится – Смыслова под трибунал! Кстати, чего он застрял в деревне?
– Составляет опись коллекции, батенька. Мы хотим Воскресенский собор под музей…
– Но ведь коллекцию приобрел Оношко?
– Он дал задаток. А вся коллекция – огромные деньги. Где возьмет их профессор? Нуте?
– Его забота! – отмахнулся Пронин и поднялся из-за стола. Калугин задержал его. Председатель укома показал письмо к Ленину и попросил Пронина подписать его:
– Отправим за тремя подписями: моя, твоя и председателя исполкома…
– Боишься, что церковники растерзают?! – пошутил Пронин и скупо, сжато нацарапал свою фамилию. – Попомните мое слово: изъятие церковных ценностей не обойдется без кровопролития! У меня на это…
Он отозвался на стук в дверь. На пороге кабинета вырос Селезнев с запиской в руке.
– Товарищ начальник, – он протянул листок Ивану Матвеевичу, – Смыслов просит разрешить ему приехать на выборы начальника милиции[14]14
В те годы должность начальника милиции была выборной.
[Закрыть]…
– На твоем месте, – вмешался Пронин, – я заставил бы Смыслова уточнить, есть там знаменитые знахарки или нет.
– Добро! Но это надо осторожно, чтоб не спугнуть Ерша…
– Телячьи нежности! – сказал с досадой Пронин.
И Николай Николаевич почувствовал, что председатель чека сам начнет (если уж не начал) поиск Анархиста. Иногда опыт приносит вред: начинаешь действовать по шаблону. Ерш любому следователю плюнет в лицо. К нему нужен особый подход.
Калугин задержался в кабинете председателя чека:
– Голубчик, почему Рысь до сих пор на свободе?
– Думаешь, он гуляет по Руссе?
– Похоже, батенька. – Калугин подошел к стене, где висела карта города. – Поджог фабрики – его след! Он здесь…
– Еще скажешь, в нашем аппарате?
– Во всяком случае, друг мой, он не один. И действует тонко. Случай в лагере, когда одно слово «Рысь» встревожило Ерша, говорит о том, что Анархист знает его. Твоя задача, голубчик, расположить Жгловского к откровенной беседе, именно к беседе, а не к допросу. Явится – пригласи к себе домой на чашку чая…
– Да ты что, товарищ, в своем уме?! Контрика к себе?!
– Вчера был контрик, а завтра – твой помощник. Вспомни, голубчик, Федьку Лунатика…
– Тот уголовник, а этот анархист, участник кулацкого мятежа! Не зря испугался!
– Отлично, батенька! Его показания будут еще значимее. Я уверен, что Феликс, – он показал на стенной портрет Дзержинского, – завербовал бы Ерша…
Видимо, чекист припомнил аналогичный случай из деятельности Дзержинского и дипломатично отмахнулся:
– Ерш смылся! Не жди!
– Нет, друг мой, подождем три дня. И не вздумай ловить его: нос к носу столкнешься – уступи дорогу. Нуте?
– Ладно! Но я не забыл, как вы с Иваном разок перегнули палку: Рогов умер не от руки…
Калугин знал, что Воркун и Селезнев тайно ведут следствие по делу преждевременной смерти уполномоченного губчека, но не стал выдавать своих друзей. Он улыбнулся:
– Батенька, ты закрыл дело, но не закрыл глаза любопытным!
У председателя исполкома Калугин не задержался. И, думая о письме к Ленину, зашагал домой обедать. Неплохо написать еще воззвание: «Мертвое золото на спасение живых» – и поместить в газете.
Мать привыкла к тому, что сын за обеденным столом не расставался с карандашом или книгой. Но сейчас старушка сердито сбросила с белой головы платок и шумно села на стул:
– Коля, так вредно… врачи рекомендуют во время еды думать только о еде…
Николай Николаевич положил карандаш на чистый листок, а сам мысленно составлял воззвание. Маленькая женщина брякнула поварешкой по кастрюле:
– Коля, ты отправил письмо?
– Какое, голубушка?
– Которое писал утром… За этим столом…
– Нет еще…
– И не отправляй! Прошу тебя как мать!
– О чем ты, матушка?
Ее сухие, бледные пальцы пробежались по морщинкам лица и зажали остренький подбородок:
– Не огорчай меня… Дай мне умереть спокойно…
Последнее время Анна Васильевна все чаще и чаще говорила о своей смерти и все чаще и чаще стала молиться богу. А ведь было время, когда она увлекалась математикой, переписывалась с Софьей Ковалевской и только в пасху и рождество ходила в церковь.
Сын вскинул глаза:
– Опять приезжал отец Осип?
Анна Васильевна утвердительно кивнула головой:
– И с ним епископ Дмитрий…
Николай Николаевич вспомнил рыжебородого священника из Волота и поинтересовался судьбой его сына:
– Отец Жгловский не упоминал о своем чаде? Говорят, попович сильно порезал руки?
– Отец Осип не любит блудного сына, никогда не вспоминает о нем. – Мать глазами обвела комнату: – Представь, Коля, ты приходишь домой, а полки без книг, клетки без птиц, аквариум без рыбок, рамки без портретов. Что ты испытаешь?
– Если мои вещи возьмет музей, я буду рад.
– А если не музей?
– Помгол? Ну что ж, матушка, ради голодающих…
– Да Помголу никто не отказывает. Его сбор исключительный! Он всех спасет! – Ее глаза остановились на иконе в серебряной ризе: – Но представь Старорусскую божью матерь без привычного украшения. Кто взял? Кто посмел? Коммунисты! И мой сын – первый зачинатель! Сколько проклятий обрушится на твою голову! А каково мне, одной ногой стоящей в могиле? Пожалей меня! Пожалей верующих!
– Мама, речь идет о спасении тридцати миллионов голодающих только на Волге…
– А ты забыл, как я спасала тебя от жандармов?
– Ты спасала меня во имя лучшей жизни народа И сейчас верующие и священники должны поступить по-христиански – помочь своим сестрам и братьям.
– Замолчи! Я дала слово, что мой сын не пойдет против меня и богородицы. Ты же, вспомни, заступался за чудотворную. И меня всюду благодарили.
– Я заступался ради одного: поместить чудотворную в музей, как только дрогнет вера в нее…
– Спасибо за откровенность! – Анна Васильевна взяла со стола белоснежную салфетку, свернутую трубочкой, и показала на дверь: – Я уйду из дома, если ты пошлешь это письмо Ленину!
Николай Николаевич выронил ложку. Зная материнский характер, сын крепко задумался…
Ему пришел на помощь Воркун. Иван посоветовал учителю самому уйти из дому.
– Приют тебе найдется… – Воркун намекнул, что он охотно переедет во флигель. – Пора и мне… свить гнездо…
Калугин не против занять роговскую «голубятню».
– Но с одним условием, голубчик, организуем коммуну…
Во время новгородской партконференции Николай Николаевич посетил коммуну, организованную местными партийцами. Они жили в одном доме, сообща питались, поочередно дежурили на кухне. За обеденным столом спорили, обсуждали, делились новостями и знаниями.
Рассказ Калугина о коммуне заинтересовал Ивана. Он пошел за тележкой, а председатель укома остался укладывать вещи. Связывая книги, он все же надеялся, что мать начнет его отговаривать. Но она ушла на кухню, принялась греметь посудой.
Вернулся Воркун. Он попросил у хозяйки попить. Удобный случай для матери шепнуть: «Ваня, темно на дворе. Переждите до утра».
Старушка молча отошла в угол, где висела икона. Острые плечи матери слегка вздрагивали. На прощальные слова сына она не ответила.
Сумерки зачернили мостовую. По узкой панели Калугин шел понурив голову. Иван толкал впереди себя высокую двухколесную тележку и старательно всматривался в прохожих. В каждом встречном мужчине он видел Ерша Анархиста. Воркун считал, что Жгловскому есть смысл использовать темноту, чтобы избежать случайного ареста…
Минули два дня напряженного ожидания. Если завтра Ерш не явится с повинной, то Пронин начнет розыск. Калугин знал, что Иван Матвеевич вызвал Алешу Смыслова из деревни, и понимал, с каким настроением юноша вернется в город.
Николай Николаевич заметил, что даже Воркун заколебался. Перед сном Иван позвонил по телефону в чека, медленно повесил трубку и, думая о своем, спросил новосела:
– Ну как, дружище, на новом месте?
– Отлично, голубчик! – Калугин напомнил: – Завтра открытие коммуны. Кого пригласим?
– Это обсудим сообща, – задумчиво проговорил Воркун и, направляясь к лестнице, недовольно заметил: – Оношко приехал…
– Зачем?
– Навестить дочку и заодно осмотреть коллекцию оружия.
– Привез деньги? – насторожился Калугин.
– Не знаю.
– Друг мой, надо завтра пригласить к нам Вейца и коллективно обработать его: коллекция не должна попасть в частные руки. Вейц посчитается с Тамарой Александровной. Ты, голубчик, подготовь ее. Спокойной ночи!..
ЗА И ПРОТИВ
В доме Роговых ждали гостей. Обильный дождь вперемежку со снегом то залеплял окна, то промывал их. Калугин снял мокрые ботинки. Его поход к матери не порадовал: она отказалась идти на праздник коммунаров.
Николай Николаевич надел валенки и бесшумно спустился в столовую, где Сеня и Тамара Александровна украшали круглый стол, освещенный верхним электрическим светом.
Прихожая загудела голосами. Там Иван встречал гостей с подарками. На открытие коммуны пришли Пронин, Люба Добротина, Федя Лунатик и мастер Смыслов, фронтовой друг Воркуна. А вскоре явились Груня с Алешей.
Стажер только что вернулся из деревни. Он успел переодеться, но не успел побриться. Его встревоженные глаза остановились на председателе чека. Тот молча спрашивал: «Где же Анархист?»
Груня поняла безмолвный диалог молодого чекиста с начальником и твердо заверила:
– Придет!
Она потянула Лешу к большому граммофону, но стажер повернулся к Ивану Матвеевичу.
– Я выяснил, – начал он простуженным голосом, – в уезде две именитых знахарки. И ни к одной Ерш не обращался…
– Удрал, значит? – сощурился Пронин.
Праздничное настроение оказалось под угрозой. А тут еще профессор Оношко пожаловал.
– Сколько лет, сколько зим! – раскланялся толстяк, вытирая платком мокрое лицо. – Коллеги, я искренне соскучился по вас. Что у вас нового?
Воркун заговорил о новой коммуне, а Николай Николаевич подумал: «Криминалист наверняка был у хозяина коллекции». И действительно, Аким Афанасьевич объявил, что у Вейца очередное осложнение на горло…
– Он уполномочил меня, дорогие коллеги, поблагодарить вас за приглашение и просит извинить его…
– Профессор, голубчик, вы сполна рассчитались за коллекцию старинного оружия?
– О нет! – Толстяк попросил разрешения закурить трубку. – Я дал задаток. Мне предстоит поездка в деревню: надо ознакомиться с покупкой…
– Вы покупаете, батенька, для себя или учреждения?
– А что, коллега? – осторожно пустил дымок Оношко.
– Мы открываем музей…
– Следовательно, идея Рогова наконец-то восторжествовала?!
– Уточняю, голубчик, – Калугин рукой показал на Воркуна и Пронина, – мы никогда не возражали против музея. Но противились против преждевременного изъятия популярной в народе иконы.
– А теперь, коллеги?
– И теперь еще рано брать икону, но время открывать краеведческий музей. – Николай Николаевич сослался на дневник Рогова: – Оказывается, батенька, вы подсказали идею с местным музеем…
– Старинный город! Разумеется!
«И ты же, профессор, указал первый экспонат – чудотворную икону», – мысленно досказал Калугин, приглашая петроградского гостя к накрытому столу:
– Голубчик, очень похвально: ваша инициатива открыть музей и ваш дар музею!
– Какой дар, коллега?
– Вейцевская коллекция.
– Позвольте! Я еще не хозяин ее!
– А мы поможем вам стать хозяином – заплатим остальное.
– Но я еще и в глаза ее не видел!
– Увидите! – Калугин вынул из кармана толстовки блокнот: – А предварительно, батенька, ознакомьтесь с описью. Множество экспонатов! Огромные деньги!
Принимая опись, толстяк зафыркал трубкой:
– Странно… сам хозяин коллекции Абрам Карлович не имеет инвентарной книги. – Криминалист вскинул глаза: – А у вас откуда, коллега?!
Николай Николаевич показал на притихшего стажера:
– Алексей Смыслов только что от Екатерины Романовны…
– Позвольте! Все экспонаты уже в ящиках?!
– Да, батенька, лежали в ящиках без упаковки. А теперь каждый экспонат завернут в паклю, как яичко. – Опять жест в сторону Леши: – Гордитесь вашим учеником! Нуте?!
Ученый-криминалист перевел взгляд на председателя чека. Видимо, Пронин успел сообщить профессору о «нелепом» поступке «ученика Калугина и Воркуна». Аким Афанасьевич трубкой прикрыл улыбку:
– Нет, коллеги, пока юноша был моим учеником, он поступал логично. – Оношко навел трубку на Калугина: – Но как только он перенял от вас искусство мыслить шиворот-навыворот, ваш ученик наперекор здравому смыслу выпустил из рук матерого волка…
– Не волка, а человека! – вставила Груня, сверкнув глазами.
Все удивленно посмотрели на черноокую девушку. Она стояла возле граммофона и, казалось, ждала конца скучного разговора, чтобы пустить веселую пластинку.
Пронин назидательно сказал ей:
– Товарищ Орлова, иной человек опаснее волка.
Мастер Смыслов решил, что девица не знает, какую штуку выкинул Ерш Анархист.
– Мой племяш, ёк-королек, слишком доверчив, – сказал он, хмуря поседевшие брови. – Еще молокосос! В ком хотел пробудить совесть, елки-палки?! Ерш колючий и слюнявый, крючок ему в глотку!..
Груня молча играла кончиком длинной косы. Ее вызывающую позу и чуточку насмешливое выражение лица Калугин разгадал правильно и вспомнил недавнюю уверенную реплику Груни: «Придет!»
Начальник чека ждал Анархиста до конца рабочего дня. Теперь в голосе Пронина зазвучала нотка угрозы:
– Срок истек! Начнем действовать иначе…
Он не раскрыл значения слова «иначе», но Калугин и его друзья поняли: с утра он бросит всех чекистов на поиск Ерша, а младшего Смыслова отправит в трибунал.
Дядя Сережа считал, что второй раз он не имеет права заступаться за родственника:
– Эх, племяш, и лагеря отведал, а ума не набрался!
За круглый стол Груня села последней. Она взяла Лешину руку и придвинула ее к своей:
– Мы с Алексием не пьем зелье…
– Ёк-королек, да ты никак баптистка?
– Если слово «бабтистка» от корня «баба», то ты, дядя Сережа, на сей раз не промахнулся! – улыбнулась она, дерзко глядя на мастера.
– Елки-палки! – нахохлился тот. – Ты о каком промахе?!
– Был такой случай, – быстро отозвалась Груня, – стрелял охотник в волка, да без толку – попал коню в холку!
Все за столом дружно рассмеялись. Даже старший Смыслов, заядлый охотник, ухмыльнулся:
– Ишь ты какая когтистая!
Ланская любовно посмотрела на Груню и указала на граненый штоф с вишневой настойкой:
– Милочка, это же слабый дамский напиток!
– Любой грех начинается со слабости, – строго отрезала Орлиха и снова глазами вцепилась в мастера в черном пиджаке: – Зря ты отвернулся от своего племянника. Не по-родственному, дядюшка, вышло…
– Наоборот! – заступился профессор. – Принципиальность, мадемуазель, это…
– Это, – обрезала Груня, – не ваша монета! Расплачивайтесь своей деньгой, господин ученый!
– Ай да Груня! – пробасил Воркун, разглаживая усы.
Пучеглазый толстяк с трудом проглотил неожиданную «пилюлю». Он не сразу совладал с собой…
– У женщины природный ум – редкий дар! – Профессор придал голосу деловитость: – Я охотно взял бы вас… домработницей!
– Плохи ваши дела, ученый человек, если вся надежда на ум домработницы, – отколола Груня, готовая к новой атаке.
Оношко явно обозлился:
– Не изощряйтесь! Все равно не защитите жениха!
И как бы в подтверждение этой мысли Пронин с усмешкой спросил стажера:
– Надеюсь, ты догадался привезти ершовский нож?
Сеня с надеждой взглянул на приятеля. Тот ответил утвердительно. Председатель чека приказал:
– Утром сдашь…
– Зачем утром? – поднялась Груня. – Я мигом…
Алеша хотел пойти с ней, но она почему-то отказалась от провожатого.
Наступила пауза. Ее нарушил старший Смыслов. Он отодвинул миску с солеными грибами и одобрительно проговорил:
– Ой, племяш, с такой подругой не пропадешь, ядрено-корено!
– Факт! – пробасил Воркун, улыбаясь. – Вот придет такая на чистку партии и прочистит тебя с песочком[15]15
В двадцатых годах чистка партии проходила при открытых дверях.
[Закрыть]!..
Калугин был уверен, что Груня ушла не только за вещественным доказательством. Наблюдая за ней, Николай Николаевич отметил, что она совершенно не волновалась за любимого человека. В чем причина такого спокойствия? Вероятно, в новой позиции Солеваровой. Теперь она не смотрит на Груню как на соперницу и доверила ей тайну беглеца, который, возможно, спрятался не столько от чекистов, сколько от Рыси…
Пальма бросилась в прихожую.
Все напряженно смотрели на входную дверь…
БОЖЕСТВЕННАЯ СТРАТЕГИЯ
Ерш подкараулил тетку возле ее дома. Был осенний темный вечер. Она не узнала его, испугалась: черная одежда и белые перчатки (забинтованные руки). Зато грубый, хрипловатый голос матроса мигом успокоил ее и тут же опять вызвал тревогу…
– Сейчас, сейчас что-нибудь придумаю, – залепетала она, напрягая зрение. – Иди рядом… люба моя…
До набережной Перерытицы они шли молча. Только возле каменного дома с тремя освещенными окнами тетка шепнула:
– Врач Глинка…
За плечами доктора многолетняя работа в военном госпитале. Опытные руки врача смочили бинты, запекшиеся кровью, промыли раны, наложили шинки на бледные ладони и снова забинтовали…
– Доктор, скажи прямо, – раненый протянул руку, – смогу я держать кисть?
– Малярную?
– Нет, художника.
– Сможешь. Сухожилие большого пальца не повреждено…
От врача Георгий вышел с твердым решением взять курс прямо на Крестецкую, в чека, но его смутила тетка Вера:
– Приехал эмиссар патриарха, тобой интересовался…
– Видела его?
– Нет, люба моя, Савелий сказал…
Ерш задумался. Он сам не знает Рысь в лицо. Эмиссар беседовал с ним в темноте. А чекисты могут не поверить. Скажут: «Жгловский нарочно покрывает». Вот бы еще раз повидаться с представителем патриарха и засечь его рожу…
Заныли растревоженные пальцы. Ерш поморщился. Он представил себя на допросе. Раны будут мешать ему спокойно беседовать с чекистами. Нет, есть смысл обождать. Племянник плечом прижался к тетке:
– Укрой в надежном месте и организуй встречу с эмиссаром.
На сей раз Пашка Соленый не рискнул проявить гостеприимство: он своими глазами видел, как агент угро Федька Лунатик украдкой встречался с Капитоновной. Может быть, ночной налет на картежников не обошелся без помощи бабки.
Георгий не возражал против нового адреса. Дом перевозчика с небольшим садом одиноко стоял на берегу Полисти, кругом пустыри. Зато за рекой – казарма, фабрика и цепочка каменных домов. Близость воды всегда приятна матросу. Он сидел перед окном, любовался высоким Красным берегом, читал иллюстрированный журнал «Огонек», а вечером, в потемках, гулял по саду. Его сопровождал сын перевозчика, прозванный Баптистом. Ерш, конечно, не признался к «черному ангелу»: ему вообще хотелось забыть свое прошлое.
Поздно вечером пришла тетка Вера. Принесла сливки, теплые пироги с капустой и приятную весть: «Придет». Эмиссар не указал ни дня, ни часа. Однако Ерш был уверен, что Рысь явится внезапно, ночью, и заказал электрический фонарик…
– А то, сама понимаешь, чуть в сенях не грохнулся…
Он был рад и не рад приходу тетки: она, конечно, помогает ему делом и в то же время мешает думать о Груне…
Ночью, прощаясь с теткой, он строго напомнил ей:
– Без фонарика не приходи!
На другой день перевозчик передал жильцу пакетик. Георгий зубами развязал веревку, развернул бумагу и увидел малиновые плитки постного сахара, между которыми чернел плоский фонарик с толстым стеклом.
Не доверяя Баптисту, Георгий сам оттянул бинт на правой ладони и замаскировал фонарик. Одно движение рукой, и выстреливал луч света. Теперь он перехитрит Рысь: подглядит его морду.
А тот, как язь, осторожничал, не спешил к Анархисту…
Только на третьи сутки заявился Рысь. Георгий шел по садовой дорожке. Под ногами костенел снег. Со стороны Полисти наседал студеный ветер. Вдруг из темноты, откуда пахло черной смородиной, раздался хруст ветки…
Ерш чуть было не зажег фонарик, – к счастью, Рысь опередил его: на один миг ослепил Жгловского и лучом света указал на заснеженную скамейку:
– Прошу, милейший…
По шагам эмиссара Анархист определил, что Рысь обладает легкой, кошачьей походкой. Долгожданный гость сел на край скамейки. Его темный плащ с поднятым остроконечным капюшоном сливался с черным фоном голых яблонь – трудно было определить его рост. Во всяком случае, эмиссар был выше Ерша.
– Как ваши руки, голубчик? – спросил Рысь задушевным голосом.
– Что?! – огрызнулся Ерш. – Без рук не нужен?!
– Нужен, друг мой. Сильнее прежнего. Но сейчас о другом…
Он прислушался к ночным шорохам. Ерш заметил, что сегодня Рысь не модулировал голосом: видимо, учел, что игра речью тоже примета. Это была, пожалуй, его обычная интонация.
– Батенька, мне известно, как ты попал в лагерь и как сбежал оттуда. Я догадываюсь, ради кого ты подался в деревню. Но я не пойму, как ты без рук улизнул из-под ареста. Нуте?
– Обычное дело: подсунул вместо себя коня.
– Как?! Подкупил чекиста?!
– Он не чекист – из угро.
– А теперь каков план, друг мой?
– Мстить большевикам!
– Не так громко, батенька! – Он прислушался и продолжал: – Ты что запомнил из нашей беседы на сеновале?
– Одну пену: я тогда травил баланду…
– Все же, голубчик? Нуте?
«Проверяет память», – смекнул Ерш и перешел в контратаку:
– Мы схлестнулись, кажись, седьмого июня…
– Нет, друг мой, восьмого: в день памяти святого великомученика Феодора Стратилата.
«Из духовных», – решил Анархист. Его отец, поп, тоже говорил не «Федор», а «Феодор».
– Ты проповедовал какую-то стратегию…
– Не какую-то, батенька, а стратегию избранных.
– Прокладывал новый фарватер.
– Ничего нового, голубчик! Я просто пересказывал святую Библию.
– Библию?! – удивился бывший ученик духовного училища. – Воевать под руководством прославленного полководца, которого никогда и на свете не было?! Разве это из Библии?
– Да, друг мой, из нее.
– А стратегия избранных?
– Из нее же.
– В каком же месте, черт возьми?
– Пятикнижие, батенька!
– Убей, не помню, где там стратегия?
– А ты, друг мой, как понимаешь стратегию?
Когда-то Анархист выступал с политическими докладами, но сейчас утратил навык давать развернутые определения.
– Стратегия, братишка, что наша лоция, но только наука о вождении армий, а не кораблей, – высказал он, опасаясь махать руками: один неосторожный жест, и фонарик брякнется на обледеневший снег. – А Моисей чего создал?
– Тоже науку о вождении армий.
– Но стратег, подобно капитану, намечает главный путь до конечной пристани.
– И за спиной Моисея верховный, всевышний! Вспомните, батенька, перед всякой крупной операцией Моисей поднимался на гору и там, заметьте, без свидетелей, выслушивал указания бога…
– Но ведь бога нет! Это же липа!
– И в этом фокус, голубчик! В этом отличие божественной стратегии: удача – бог помог, неудача – бог покарал. А Моисей тут ни при чем: он выполняет лишь инструкции всевышнего. Моисей первый в истории военного искусства сражался под руководством верховного главнокомандующего, им самим же придуманного.
– Свистун первой статьи!
– Друг мой, умный обман – психическая атака. Вспомни, смерч сбросил зерно – манна небесная; из скалы бьет вода – божья воля; река подкрасилась – вино святое. Любой трюк природы Моисей выдавал за чудо. Поднимал авторитет всевышнего и от его имени руководил военным походом.
– Военным походом?
– Да, голубчик. Он создал народное ополчение и вооружил его до зубов. У каждого воина меч, копье, щит и даже солдатская лопатка.
– Но ведь военный поход – это же не только шествие по знойной пустыне.
– Совершенно верно, батенька. Моисей, приближаясь к цели, проводил одну операцию за другой – захватывал области, покорял чужеверцев, сажал своих людей. И все это не без стратегии…
Со стороны Дерглецких казарм донесся окрик часового. Рысь немного помолчал и спокойно повторил:
– Не без стратегии, голубчик. Моисей обучал евреев военному искусству, закалял их в боях, в тяжелых, изнурительных переходах и…
– С ходу взял пристань?
– Нет, друг мой. Его разведчики донесли: земля богата, очень богата, да только стены крепости могучи и народ рослее, здоровее и, главное, многочисленнее. Евреи сразу сникли. Тогда Моисей…
– Загнул речугу и сам повел на штурм?
– Нет, голубчик, тогда Моисей повернул свое войско назад, в пустыню. А там муштровал, гонял, обесстрашивал молодых воинов до тех пор, пока не поумирали старые.
– Здорово! – искренне удивился попович, вспоминая свою сонливую физиономию над раскрытой Библией.
– Моисеевская школа жестока, бессердечна; тактические приемы он внедрял до автоматизма. В момент схватки все решает быстрота, навык и злоба. Его универсальный устав все учел – от уличного боя до похоти воина. Не зря книга перенасыщена повторами, наставлениями, заветами. Известно, повторение – мать учения. Но учтите, голубчик, цель оправдывает средства…
В доме перевозчика хлопнули дверями, лязгнула цепью собака. Рысь уверен в ночной охране…
– Опять Моисей на берегу Иордана. Однако его войско совсем иное. Теперь евреи не боялись превосходства врага в количестве. Запомните, вступила в силу диалектика качества: «Пятеро из вас прогонят сто, и сто из вас прогонят тьму!» Теперь каждый воин знал, как действовать в зависимости от обстановки. Многочисленности врагов Моисей противопоставил искусство ополченца и стратегию хитрого полководца. Он вооружил своих не только холодным оружием, но и огненным девизом: не убей ближнего, убей дальнего…
– Святая агрессия?
– Да, батенька, с нами бог, мы его избранные, нам все дозволено…
– Режь, бей, обманывай любого?
– Да, голубчик, моисеевская стратегия самая изощренная. Она, как банный лист, может прилипнуть к любой нации: мы, немцы, выше любой расы, мы, англосаксы, должны господствовать над миром и т. д.
– А ты, эмиссар, какой нации?
– Я причислю себя к той нации, которая быстрее других вооружится божественной стратегией Моисея…
– Стоп! – остановил Ерш. – Напомни, Моисей махнул через Иордан и всех чужаков к ногтю?
– Нет, батенька. В том-то и суть, что Моисей остался на месте, а форсировала реку и завоевала Ханаан его стратегия. И эта же стратегия, учтите, сметет воинство красных, если…
– Что если?
– Если найдется новый Моисей, способный заразить целый народ стратегией избранных.
– Не твоя ли задумка, Рысь?
– Моя.
– А шансы?
– Я уж говорил тебе – благоприятная ситуация: разруха, голод и народный гнев против расхитителей церквей…
– Разве декрет подписан?
– Подпишут, голубчик, не сомневайся: голод не тетка…
Георгий вспомнил тетку Веру, пироги с капустой и то, о чем избегал думать, – зарытое золото гадалки. Голос нэпа внушал: «С драгоценностями не пропадешь», а давняя мечта стать художником звала к иной жизни.
Задумчивость собеседника Рысь понял по-своему. Поворачиваясь боком к ветру, он вкрадчиво спросил:
– Друг мой, почему тебя не ищут чекисты?
– Ищут, да не тут, а где-нибудь на юге. Я же…
– Ша, Жёра! – вдруг зашепелявил Рысь по-одесски. – Если тебя застукают, не дай бог маме траур, не грусти, кореш, за решеткой: мы к твоей клетке подкатим на фаэтоне с надувными шинами. А там на шаланду – и в Турцию или Румынию: куда угонит попутный…
– Рысь, давай тяпнем за искусство, зайдем ко мне?
– Хочешь запечатлеть мой портрет, голубчик?
– Без рук, что ли?
– Ницше упал с лошади. У него постоянно болела голова. Однако мыслитель работал ежедневно и подолгу. Друг мой, начни с малого, напиши-ка плакат: «Люди православные, не допустим антихристов в дом божий! Долой грабителей храмов!» Полотно пришлю. Нуте?
– Присылай. Попробую. Может, с привязанной кистью…
Правую руку Ерш нацелил на голову эмиссара, а левой включил свет. Луч фонарика ослепил Рысь. Он мгновенно отвернулся. Но Анархист успел запомнить: простые очки и бородка клинышком. Щеки и лоб прикрывал капюшон. Пучок света пробежался по темному плащу, шмыгнул на русские сапоги из грубой кожи и погас. Вопреки ожиданиям Ерша, Рысь не вскочил, не зашипел. Анархист дерзко усмехнулся:
– Не богат агент патриарха.
– Хочешь поделиться награбленным, голубчик?
«Все знает черт», – раздраженно подумал Георгий и поднялся:
– Когда пришлешь материал?
– Когда достану, батенька. Быстрей поправляйся…
Не подав руки, он растворился в темноте…
На другой вечер загавкала собака. Баптист выскочил на двор, быстро вернулся и, завистливо подмигивая, подал квартиранту шубу на лисьем меху с широкими поповскими рукавами:
