Текст книги "Бунт на «Кайне»"
Автор книги: Герман Вук
Жанр:
Военная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 36 (всего у книги 42 страниц)
В качестве доказательств адвокат представил суду фотокопии служебных характеристик Марика и вызвал свидетеля Квига.
Бывший капитан «Кайна» занял место свидетеля. Был он все так же молодцевато подтянут и полон уверенности, как в первый день суда. Марик снова поразился, как могут изменить человека отдых, загар и новая синяя форма. Квиг мог бы служить рекламой для флота – вот какие у нас капитаны!
Гринвальд, не теряя времени, сразу же перешел в наступление.
– Коммандер, утром 19-го декабря в вашей каюте у вас состоялась беседа со старшим лейтенантом Мариком?
– Дайте вспомнить. Значит, на следующий день после тайфуна? Да, состоялась.
– По вашей просьбе?
– Да.
– Беседа о чем?
– Видите ли, должен сказать, мне было жаль его. Мне было чертовски обидно, что из-за его паники и ошибки, которую он допустил в результате, он сломал себе жизнь. Особенно обидно потому, что я знал о его желании сделать военно-морскую службу своей профессией. Я постарался, как мог, объяснить ему серьезность ошибки, которую он совершил. Я посоветовал передать команду мне, а я постараюсь в рапорте в самых осторожных и смягченных выражениях лишь упомянуть об инциденте.
– Что же он ответил?
– Ну, это вы сами видите. Он настоял на своем, и все закончилось военным трибуналом.
– Вы сказали, что вам было жаль Марика. А вас не беспокоило, как данный эпизод отразится на вашей собственной карьере?
– В конце концов, я знал, чем закончится медицинская экспертиза. Не скажу, чтобы я очень беспокоился.
– Вы не предлагали не докладывать командованию о происшедшем?
– Разумеется, нет. Я предлагал составить рапорт об инциденте, смягчив, как только можно, остроту ситуации.
– Как вы предполагали это сделать?
– Мне казалось, можно было найти смягчающие вину обстоятельства. В критической обстановке бывают случаи, когда младший офицер может потерять голову. К тому же под моим руководством он неплохо провел операцию по спасению членов команды затонувшего эсминца. Я рассчитывал, что, вновь передав мне командование, он этим признает свою ошибку. В тот момент это был для него единственный выход.
– Вы не предлагали ему не сообщать об инциденте?
– Что вы, это было невозможно! Ведь в журналах корабля были сделаны записи.
– Они были сделаны карандашом или напечатаны на пишущей машинке?
– Это не имеет никакого значения.
– Записи были сделаны карандашом, коммандер?
– Дайте вспомнить. Возможно. Да, записи в навигационном журнале и журнале вахтенного офицера всегда делаются карандашом. Не думаю, чтобы писарь мог печатать на машинке во время всей этой кутерьмы, которая тогда творилась.
– Вы не предлагали стереть сделанные карандашом записи об инциденте 18-го декабря и не упоминать о нем в донесении?
– Нет. Всякие подчистки в журналах запрещаются.
– Старший лейтенант Марик под присягой показал, коммандер, что вы сделали ему такое предложение. И не только это, вы просили его, и даже слезно просили стереть эти карандашные строчки, а за это обещали замять весь инцидент и не рапортовать о нем начальству.
– Это неправда, – спокойно, вежливым тоном ответил Квиг.
– Значит, в его показаниях нет ни грана правды?
– Это искажение всего, что я только что сказал, а я сказал правду.
– Вы отрицаете, что предлагали сделать подчистки в журнале и замолчать инцидент?
– Да, отрицаю самым решительным образом. Все это вымысел, так же как мои просьбы и слезы. Чудовищно!
– Вы обвиняете мистера Марика в лжесвидетельстве?
– Я ни в чем его не обвиняю. Он и так обвиняется кое в чем куда более серьезном. Вам еще и не то доведется услышать обо мне от мистера Марика, вот так.
– Не означает ли это, что кто-то из вас двоих говорит неправду о вашей беседе?
– По-видимому, так.
– И вы можете доказать, что это не вы?
– Все, что я могу сделать, это поставить свою безупречную восьмилетнюю службу на флоте против слов человека, которого судят за бунт.
– Следовательно, все, что мы имеем в данном случае – это слово Марика против вашего слова?
– К сожалению, в каюте кроме нас никого не было.
– Коммандер, вы рекомендовали коммодору на Улити позволить Марику отвести «Кайн» в пролив Лингайен?
– Я ждал этого вопроса. Да, рекомендовал.
– И это несмотря на то, что вы видели его, как вы выразились, в состоянии паники, совершающим грубую, роковую, можно сказать, ошибку?
– Я не рекомендовал его командиром тральщика. Коммодор объяснил мне ситуацию, сказал, как флоту нужны тральщики в тот момент, просил забыть о личных антипатиях. Я так и поступил. И Марик доказал, что я не напрасно столько труда вложил в его подготовку в качестве моего помощника. И даже если случится, что его оправдают, а я останусь с запятнанной репутацией до конца своей службы, я все равно буду считать, что поступил тогда правильно.
– И вы не опасались, что его опять охватит паника и он наделает ошибок? Только теперь за них могла бы заплатить жизнью команда «Кайна»?
– Как видите, он не наделал ошибок. С моей стороны это был взвешенный риск, и он оправдал себя.
– Коммандер, у Лингайена тральщик был атакован камикадзе, и тем не менее Марик привел судно обратно практически невредимым. Мог бы это сделать человек, охваченный паникой?
– Насколько я понимаю, это было рикошетирующее попадание, по сути, камикадзе промахнулся. Мне также известно, что Кифер отлично проявил себя в момент опасности. Кифер прекрасный офицер, лучший на судне. Я полагался на него больше, чем на Марика.
– Коммандер Квиг, вы когда-нибудь получали сумму в сто десять долларов от лейтенанта Кейта?
– Может быть. Я так сразу не могу вспомнить.
– Он показал, что получали.
– Получал? Когда это было?
Когда пропал ваш ящик при разгрузке в Сан-Франциско. Он признал, что это произошло по его вине и возместил вам стоимость потери.
– Да. Припоминаю. Это было более года назад. В декабре, кажется. Это была его вина, и он настоял на возмещении убытка.
– Что было в этом ящике, оцененном в сто десять долларов?
– Личные вещи. Я уже не помню. Возможно, морская форма, книги, навигационные приборы – обычные вещи.
– Вы помните сумму – сто десять долларов?
– Примерно так, точно не помню.
– Каким образом Кейт оказался виновным в потере ящика?
– Он был вахтенным офицером и отвечал за разгрузку. Он отдавал путаные и противоречивые распоряжения. Матросы, разгружавшие катер, были сбиты с толку, растерялись, ящик упал в воду и затонул.
– Ящик с одеждой затонул?
– Там, кажется, были еще какие-то вещи. Куски кораллов, собранные на память.
– Коммандер, а не было ли в этом ящике бутылок со спиртным?
После едва заметной паузы, когда у Квига, может быть, ёкнуло сердце, он ответил:
– Разумеется, нет.
– Кейт показал, что вы заставили его заплатить за тридцать одну бутылку спиртного.
– Вы много еще услышите всякой неправды обо мне от Кейта и Марика. Они главные виновники, и они способны на любые измышления.
– Вы сами изготовили этот ящик?
– Нет. Его сделал мне судовой плотник.
– Вы помните его фамилию?
– Нет, не помню. Она должна значиться в списке команды. Он давно уже ушел с корабля.
– А где он сейчас, коммандер?
– Не знаю. Я списал его на берег в Фунафути. Коммодору понадобился плотник. Это было в прошлом году, в мае.
– И вы не помните его фамилию?
– Не помню.
– Может, старшина второго класса Отис Ф. Лэнгхорн?
– Лэнг, Лэнгхорн. Что-то вроде этого.
– Коммандер, на Трежер-Айленд, в школе при ремонтных мастерских, есть такой старшина первого класса Отис Ф. Лэнгхорн. Если хотите, мы можем вызвать его для показаний.
Квиг оторопел от неожиданности. Втянув голову в плечи, он бросил быстрый взгляд на прокурора Челли.
– Вы уверены, что это он?
– В его личном деле указано, что он прослужил почти два года на тральщике «Кайн» ВМС, и даже стоит ваша подпись. Как вы считаете, сэр, стоит вызвать его в суд?
– Протестую, – не выдержал Челли. – Этот затянувшийся непонятный допрос о ящике не имеет отношения к делу. Прошу изъять его из протокола.
– Речь идет о доверии к показаниям свидетеля. Я прошу суд решить этот вопрос, имеющий первостепенную важность и прямое отношение к делу, – сказал Гринвальд.
Протест Челли был отклонен. Секретарь повторил вопрос.
– Дело в том, о каком ящике мы говорим? – вымолвил Квиг. – Лэнгхорн сделал для меня два ящика, как я теперь вспомнил.
– О! – воскликнул Гринвальд и после довольно затяжной паузы добавил: – Это новая деталь, которой не было в показаниях Кейта. Значит, Лэнгхорн изготовил для вас два ящика, сэр?
– Я только не помню, оба ящика одновременно, или один раньше, а другой потом для различных надобностей. Это такая мелочь, и было все так давно. За этот год были боевые действия в море, тайфун, госпиталь и медицинская комиссия, разве все упомнишь. Насколько я теперь припоминаю, ящики были сделаны в разное время.
– А для чего был сделан второй ящик?
– Не помню. Возможно, это было еще до войны.
– В бухте Сан-Франциско пропали оба ящика?
– Как я уже сказал, я точно не помню.
– Коммандер, на этом процессе слишком много расхождений между вашими показаниями и показаниями других офицеров. Если хотите, я попрошу прервать заседание на пять минут, чтобы дать вам возможность вспомнить все об этих ящиках.
– В этом нет необходимости. Дайте мне подумать несколько минут, пожалуйста.
В наступившей тишине карандаш, который катал ладонью по столу Блэкли, издавал громкий щелкающий звук.
– Ладно, – Квиг взглянул из-под сдвинутых бровей. – Я скажу все как было. Я ошибся. В 1939-ом в Сан-Диего-Харборе у меня, кажется, при таких же обстоятельствах, пропал ящик. Там была одежда. А в ящике, который потерял Кейт, действительно были бутылки с виски.
– Тридцать одна бутылка?
– Около этого.
– Как вам удалось достать тридцать одну бутылку…
Вопрос адвоката был резко прерван протестом Челли:
– Прошу суд учесть, что наставление «Военно-морские суды и комиссии» предписывает вести допрос свидетелей кратко, с представлением вещественных доказательств и по существу дела. Я вынужден все время прерывать допрос адвоката протестом. Я подвергаю сомнению такую тактику защиты, отвлекающую внимание на факты, не имеющие отношения к делу. Это лишь запутывает вопрос.
– Суд знаком с указанным предписанием и благодарит прокурора за напоминание. Защита, продолжайте допрос.
– Как вам удалось достать тридцать одну бутылку виски, коммандер? – повторил адвокат. – В военное-то время?
– В Пёрл-Харборе в столовой я купил у моих офицеров талоны на виски.
– Вы решили доставить ящик с виски из Пёрл-Харбора в Штаты на вашем корабле? Вам известны правила…
Квиг не дал Гринвальду закончить фразу.
– Мне известны правила. Ящик был опечатан перед погрузкой. На корабле я хранил его под замком там, где хранится коньяк для неотложных медицинских нужд. В Штатах виски не достать, а в Пёрл-Харборе это возможно. Я три года несу боевую службу в море. Я позволил себе эту поблажку как капитан «Кайна», так делают все капитаны, считая это своей маленькой привилегией. У меня не было намерения утаивать этот факт от суда, и я не вижу в моем поведении ничего предосудительного. Просто я перепутал эти два ящика.
– Коммандер, Кейт показал, что вы сами отдавали приказания при разгрузке, когда ящик упал в воду.
– Это ложь.
– Он также показал, что вы отказались подписать ему увольнительную, пока он не оплатит пропажу.
– Еще одна ложь.
– Опять встает вопрос о доверии, сэр. На этот раз ваше слово против слова Кейта, не так ли?
– Обо мне от Кейта вы услышите одну только ложь. Он питает ко мне бешеную ненависть.
– Вам известно, почему?
– Не знаю, разве что из-за обид, которые я якобы нанес его дружку Стилуэллу. Эти двое уж больно любят друг друга.
– Любят, сэр?
– Каждый раз, когда Кейту казалось, что я не так посмотрел на Стилуэлла, он поднимал такой шум, словно я пристаю к его жене или что-то в этом роде. Только этим я могу объяснить, что они так быстро спелись с Мариком и поддержали его, когда он освободил меня от командования тральщиком. Они во всем понимают друг друга.
– Коммандер, не хотите ли вы сказать, что между лейтенантом Кейтом и матросом Стилуэллом существуют противоестественные отношения?
– Я ничего не хочу сказать, – ответил Квиг с ухмылкой. – Я просто излагаю факты, которые были очевидны для всех, кто не слепой.
Гринвальд повернулся и посмотрел на Блэкли.
– Не хочет ли суд предупредить свидетеля о серьезных последствиях подобных инсинуаций?
– Никаких инсинуаций, сэр, – перепуганно прогнусавил Квиг. – Я ничего не знаю о противоестественных отношениях между этими двумя и отрицаю обвинение в инсинуациях. Я сказал, что Кейт всегда принимал сторону Стилуэлла, и все это знали, это легко проверить. Это все, что я сказал. Я не хочу, чтобы извращали мои слова.
Блэкли, поморщившись, спросил у Гринвальда:
– Вы намерены уточнять этот вопрос?
– Нет, сэр.
– Очень хорошо. Продолжайте допрос.
– Коммандер Квиг, когда в Пёрл-Харборе вы выводили в море баржи-мишени для учебной стрельбы, был такой случай, когда вы прошли над своим буксирным тросом и перерезали его?
– Я протестую, – вскочил со своего места Челли.
Блэкли с откровенным раздражением посмотрел на прокурора и объявил перерыв. Знаком он попросил обоих юристов остаться.
Лицо у Челли было землисто-серым.
– Я прошу суд быть снисходительным и выслушать меня. Я вынужден заявить протест. История с разрубленным буксирным тросом это последняя капля. Тактика защиты дискредитирует судебную процедуру. Адвокат упорно пытается превратить этот процесс в суд над капитаном Квигом, не представляя никаких доказательств. Он просто пытается опорочить и оклеветать Квига.
– Сэр, – заявил Гринвальд, обращаясь к Блэкли, – прокурор ясно дал нам понять, что намерен построить обвинение на доказательстве, которое считает неопровержимым, – на заключении психиатров. Защите он, видимо, предлагает ограничиться признанием вины обвиняемого. Я же настаиваю на том, что не заключение трех, не видевших моря психиатров, какими бы выдающимися они ни были, а суд должен решить, был ли капитан «Кайна» достаточно психически здоров, чтобы сохранить самообладание и продолжать командовать кораблем во время тайфуна. Это главный аргумент защиты. И доказать это я могу лишь узнав, как свидетель, будучи командиром, вел себя в критических ситуациях до тайфуна.
– Адвокат свободен, – произнес Блэкли.
– При всем уважении к суду, я все же должен заявить, – начал Челли, когда Гринвальд вышел, – что если мой протест будет отклонен, прокурорский надзор опротестует постановление суда. Это будет роковым шагом, под сомнение будет поставлена законность данного судебного процесса. Иными словами, будет считаться, что совершена судебная ошибка.
– Хорошо, – сказал Блэкли, – вы свободны.
Перерыв длился пятнадцать минут. Когда вновь началось заседание, вид у Блэкли и других членов суда был довольно мрачный.
– Протест отклонен. Свидетель будет отвечать на вопросы защиты.
Челли, пораженный, медленно опустился в кресло. Писарь зачитал из протокола вопрос адвоката о буксирном тросе.
– Чтобы опровергнуть клевету, я расскажу все, как было, – сразу же начал Квиг. – Я заметил разрывы зенитных снарядов по правому борту. Это встревожило меня. Я подумал, что корабль попал под обстрел. Мы в это время находились в районе стрельбищ. Я следил за разрывами. У руля стоял известный вам матрос Стилуэлл, человек рассеянный и ненадежный. Он не сообщил мне, что мы делаем полный разворот на 360 градусов. Когда же я увидел, что происходит, я скомандовал «Задний ход», и мы, насколько мне известно, не прошли над буксирным тросом. Однако при развороте корабля трос лопнул. Это дало повод для различных слухов и злостных измышлений, распространяемых все теми же Кейтом и Стилуэллом, будто мы перерубили собственный буксирный трос. Я лично объясняю разрыв троса его плохим качеством. Обо всем этом я доложил рапортом командующему силами обслуживания Тихоокеанского флота. Он осведомлен о кривотолках, знает, как все произошло, и тем не менее он принял мой рапорт. Он имеется в документах. Что бы ни говорили, и даже если бы такое случилось, для меня важнее всего мнение командующего.
Гринвальд понимающе кивнул.
– Вы говорите, вас отвлекли разрывы зенитных снарядов? Вы не помните, что еще отвлекло ваше внимание в тот момент?
– Не помню.
– Не было ли у вас в то время разговора с сигнальщиком Урбаном, которого вы сурово отчитывали за непорядок в одежде?
– Кто вам сказал это? Опять Кейт?
– Отвечайте на вопрос, коммандер.
– Это гнусная клевета, разумеется.
– Урбан был в это время на мостике?
– Да.
– У него, кажется, была плохо заправлена рубаха, не так ли?
– Да, и я сделал ему замечание. Весьма краткое, это заняло всего несколько секунд. Я не уделяю таким мелочам все свое внимание. Как я сказал, меня отвлекли разрывы зенитных снарядов.
– Вы не пытались привлечь внимание дежурного офицера или старшего помощника к этим разрывам?
– Возможно, хотя я – не помню. Не в моих привычках обращаться к вахтенному офицеру по каждому случаю. Не вижу необходимости. Коль скоро вы коснулись этой злополучной рубахи и матроса Урбана, хочу заметить, что только Кейту придет в голову такое сочинить. А в его обязанности как офицера, отвечающего за моральное состояние команды, кстати, входит следить за порядком во всем, и в одежде тоже. Когда я принял тральщик, судно было похоже на китайскую джонку. Я поручил Кейту следить за тем, чтобы члены команды всегда были одеты по форме, но он неизменно пренебрегал своими обязанностями. Вот вам еще одна причина, почему он ненавидел меня и распространил эту клевету о перерезанном тросе.
– Мистер Кейт ничего не говорил об этом в своих показаниях. Вы можете назвать кого-нибудь из офицеров, кто мог бы подтвердить, что тоже видел разрывы?
– Возможно, кто-то видел, а возможно, и нет. Это было без малого полтора года назад, мы воевали, и наши головы были заняты куда более важными делами, чем разрывы зенитных снарядов у Пёрл-Харбора.
– Вы сбросили желтый красящий маркер у острова Джейкоб в первое утро высадки на атолл Кваджалейн?
– Возможно. Не помню.
– В вашу боевую задачу входило сбросить маркер?
– Не помню. После Кваджалейна были другие высадки.
– Вы помните, какое первое задание вы получили в день высадки?
– Да. Вывести группу десантных судов на исходный рубеж для высадки на остров Джейкоб.
– Вы выполнили его?
– Да.
– Зачем вы тогда сбросили красящий маркер?
– Я не уверен, что сделал это.
– Коммандер, все приказы, отданные «Кайну» в это утро, зафиксированы письменно, и в них ничего не говорится о сбросе маркера. А между тем суд неоднократно слышал от свидетелей, что тральщик по вашей команде сбросил красящий маркер. Вы опровергаете эти заявления?
– Возможно, я сделал это, чтобы четче определить исходный рубеж, но, откровенно говоря, я смутно помню это.
– Какой была дистанция от исходного рубежа до берега?
– Насколько мне помнится, тысяча ярдов.
– Когда вы вели в море десантные суда, как близко они следовали за вами?
– Видите ли, чтобы не потопить их носовой волной, я, разумеется, шел немного впереди.
– Насколько впереди?
– Это было год назад…
– Пятьдесят ярдов? Двадцать тысяч ярдов?
– Я не знаю. Ярдов двести, может быть.
– Коммандер, разве не было так, что вы оторвались от десантных судов на целую милю, сбросили красящий маркер и ушли на большой скорости, предоставив десантным судам самим добираться до исходного рубежа?
Челли вскочил со своего места.
– Вопрос оскорбляет достоинство свидетеля! – выкрикнул он.
– Я готов снять его, учитывая плохую память капитана, и перейти к более поздним событиям, – устало сказал Гринвальд.
– У суда имеются вопросы к свидетелю, – промолвил Блэкли.
Гринвальд, направляясь к своему столу, не сводил глаз с председателя суда.
– Коммандер Квиг, – начал Блэкли, – в связи с возникшими в процессе допроса неясностями, прошу вас напрячь свою память и исчерпывающе отвечать на вопросы.
– Я пытаюсь это сделать, сэр, но это все такие мелкие детали. После Кваджалейна было еще несколько кампаний, был тайфун, а теперь трибунал…
– Я все понимаю. Если хотите, суд может прервать заседание, чтобы получить письменные показания офицеров и матросов десантной группы. Вы облегчите дело правосудия, если достаточно хорошо вспомните все и дадите обстоятельные ответы по ряду фактов. Прежде всего, вспомните, было ли среди полученных вами заданий указание сбросить красящий маркер?
– Насколько мне помнится, такого указания не было. Это можно проверить по приказам. Да, я могу утверждать, что не было. Теперь я вспомнил.
– Хорошо. Вы можете еще раз объяснить нам, почему вы сбросили маркер?
– Чтобы лучше обозначить исходный рубеж для десантных судов.
– Когда тральщик взял курс в море и ушел, десантные суда уже достигли исходного рубежа?
– По моим расчетам они были совсем у цели. Разумеется, дистанцию показывал пеленгатор, но, насколько я помню, они подошли к исходному рубежу так близко, насколько это было возможно.
– В таком случае, коммандер, если десантная группа достигла рубежа, какой смысл было сбрасывать маркер?
– Можно сказать, для пущей безопасности, – ответил Квиг после некоторого колебания. – Дополнительная отметка рубежа. Может, я перестарался, проявил излишнюю осторожность, но я всегда считал, что излишняя предосторожность не помешает. Хотел дать им знать, где они находятся.
– Коммандер, скажите, с того момента, как вы встретились с десантной группой, и до того, как вы сбросили красящий маркер, какая дистанция соблюдалась между вами и десантными кораблями?
– На воде всегда трудно точно определить дистанцию, особенно когда имеешь дело с судами с низкой посадкой.
– Вы находились в пределах прямой слышимости? – В вопросе Блэкли чувствовались раздражение и ирония.
– О, нет! Для переговоров мы пользовались флажным семафором. Мы бы потопили их, если бы находились на расстоянии прямой слышимости.
– Лейтенант Мэрфи, – сказал Блэкли, указывая на рыжего офицера за судейским столом, – трижды участвовал в высадке десанта и командовал одним из десантных кораблей. Он сообщил нам, что в таких случаях расстояние между судами не должно превышать ста или ста пятидесяти ярдов, что соответствует дистанции прямой слышимости.
Квиг как-то обмяк в своем кресле и исподлобья посмотрел на лейтенанта Мэрфи.
– Возможно, так оно и было. День был ветреный, шум от носовой волны довольно сильный, поэтому надежней было пользоваться семафором, а не кричать во весь голос в мегафон.
– Тральщиком командовали вы?
Квиг ответил не сразу.
– Насколько я помню, командовал старший лейтенант Марик. Я припоминаю, что предупреждал его о необходимости сократить дистанцию. Мне она показалась слишком большой.
– Какой?
– Не могу сказать, но однажды, когда мне показалось, что она возросла, я сделал ему замечание, что мы слишком оторвались от десантной группы.
– Почему корабль вел ваш помощник?
– Он был штурманом, и для того, чтобы не повторять ему то, что он сам знает… Да, я теперь вспомнил, почему я дал приказ бросить маркер. Марик слишком оторвался от группы, а я хотел быть уверенным, что десантные суда точно видели, где исходный рубеж.
– Разве вы не приказали сбавить ход, когда увидели, что расстояние между вами и группой увеличивается?
– Все произошло так быстро, может, в это время я смотрел на берег, отвлекся на несколько секунд, а когда увидел, как мы оторвались от десантной группы, распорядился сбросить маркер, чтобы исправить оплошность Марика.
– Это все, что вы вспомнили, коммандер? – спросил Блэкли, помрачнев.
– Да, все так и было, сэр.
– Продолжайте, – сказал адвокату Блэкли.
Прислонившись к своему столу, Гринвальд быстро спросил:
– Коммандер Квиг, вы всегда во время высадки десанта предпочитаете находиться на той стороне мостика, которая подальше от берега?
– Это оскорбительный для офицера вопрос! – вспылил Квиг. – Я категорически отрицаю это. Если на то пошло, мне приходилось быть везде и почти одновременно, учитывая, что Марик исполнял обязанности штурмана, а вахтенным офицером был Кейт, и оба они норовили быть там, где побезопасней. Мне все время приходилось заменять их, поэтому я переходил с одной стороны мостика на другую. Вот как это было на самом деле, какую бы ложь обо мне здесь ни распространяли…
Гринвальд, с лицом, которое ничего не выражало, приоткрыв рот, смотрел, как судьи беспокойно задвигались в своих креслах.
– Коммандер, – продолжил он, как только Квиг утихомирился, – вы помните инцидент во время высадки на Сайпане, когда эсминец «Стэнфилд» был накрыт огнем вражеских батарей?
– Конечно помню! – свирепо уставился на него Квиг, тяжело дыша. – Не знаю, какую ложь здесь говорили под присягой об этом не столь уж значительном происшествии, но я готов внести ясность и в этот вопрос. Известный вам мистер Кейт бегал по мостику и вопил, чтобы немедленно открыли огонь по береговым батареям противника, когда эсминец «Стэнфилд» закрывал собою линию огня и начать обстрел берега было невозможно. Поэтому я дал команду тральщику вернуться в район патрулирования и приступить к исполнению своих прямых обязанностей. Мне было дано задание патрулировать, а не вести заградительный огонь по батареям противника. Что касается «корсара», то самолет тут же затонул, даже следа не осталось, когда мы со «Стэнфилдом» подошли. А эсминец и сам неплохо о себе позаботился, насколько я помню.
– Какой круг разворота у «Кайна», сэр?
– Тысяча ярдов, но…
– Если бы вы развернулись на тысячу ярдов, «Стэнфилд» наверняка ушел бы с линии огня, и вы могли бы прямой наводкой открыть огонь по батареям противника.
– Насколько я помню, «Стэнфилд» все время шел параллельно нашему курсу, и обстрелять батареи прямой наводкой не представлялось возможным.
– Суд хочет задать свидетелю вопрос, – вмешался Блэкли.
– Сэр, – не выдержал Челли и встал. – Свидетель явно возбужден и нервничает, я прошу прервать допрос и дать ему отдохнуть…
– Я не нервничаю, – вскинулся Квиг, – я рад ответить на все вопросы, более того, я прошу дать мне возможность установить истину и опровергнуть все порочащие меня показания, которые здесь давались. За полтора года службы на «Кайне» я не допустил ни одной ошибки, и я могу это доказать, моя репутация до сих пор ничем не была запятнана, и я не хочу, чтобы нарушившие присягу офицеры своей ложью и измышлениями бросили на нее тень…
– Коммандер, вы согласны сделать перерыв? – спросил Блэкли.
– Нет, сэр, я категорически возражаю. Я прошу не делать из-за меня перерыва.
– Хорошо, продолжим. «Стэнфилд» пострадал от обстрела?
– Нет, сэр, не пострадал.
– Он был захвачен в вилку?
– Да, сэр.
– У вас не было возможности маневра, чтобы поддержать его огнем? Вы пытались это сделать?
– Как я уже говорил, сэр, «Стэнфилд» шел параллельно и все время находился на моей линии огня. В этой ситуации моей главной задачей было вернуться в район патрулирования, где могли появиться вражеские подлодки, а не метаться по океану и неприцельно бить по берегу. Таково было распоряжение моего командования, и я выполнял его, сэр. Моя задача была патрулировать район высадки.
– Коммандер, вы считаете, что ответный огонь по вражеским батареям, ведущим обстрел вашего или рядом идущего корабля, является превышением вашей задачи?
– Да, сэр. Разумеется, если бы дистанция была свободной, но «Стэнфилд» находился на моей линии огня…
Блэкли, насупившись, посмотрел на судей, и кивком предложил Гринвальду продолжать допрос.
– Коммандер, утром 18-го декабря, в тот момент, когда вас освободили от командования, грозила ли «Кайну» крайняя степень опасности?
– Разумеется, нет.
– Грозила ли кораблю серьезная опасность?
– Нет, абсолютно нет. Корабль был полностью управляем.
– Вы говорили кому-нибудь из офицеров, что намеревались повернуть на север, как это сделал Марик, в 10.00, то есть сразу после того, как он сместил вас?
Квиг торопливо сунул руку в карман и вытащил два блестящих стальных шарика.
– Да, я говорил, что намерен дать такое распоряжение.
– Почему вы вдруг решили отказаться следовать курсу эскадры, коммандер, если тральщику не грозила опасность?
Наступила долгая пауза. Наконец Квиг сказал:
– В этом нет никакой непоследовательности. Я уже неоднократно заявлял, что для меня безопасность превыше всего. Это мое правило. «Кайну», как я уже говорил, непосредственная опасность не грозила, но тайфун есть тайфун, и я рассчитал, что если лечь на курс против ветра, можно выбраться из зоны тайфуна. Я, возможно, осуществил бы это намерение в 10.00, а возможно, и нет. Я еще окончательно не решил, я взвешивал все за и против, но, как я уже сказал, корабль был под контролем, и, даже когда Марик сместил меня, я продолжал следить за ходом корабля и ни на минуту не покидал свой пост…
– Следовательно, решение Марика идти на север не было безрассудным решением паникера?
– Безрассудным было его решение отстранить меня от командования. Но и после этого я продолжал помогать ему и удерживать от других ошибок. Я не собирался из чувства мести рисковать жизнью экипажа тральщика «Кайн».
– Коммандер Квиг, вы читали «медицинский журнал» Марика?
– Да, я читал этот любопытный документ, читал. Набор лживых утверждений, чудовищных измышлений, передержек и полуправды. Впервые довелось читать такое. Я очень рад, что вы спросили об этом, ибо хочу, чтобы мое изложение фактов также было запротоколировано.
– Пожалуйста, изложите суду вашу версию и все фактические замечания по эпизодам, указанным в вышеупомянутом журнале.
– Хорошо. Ну вот, например, случай с пропажей клубники. Дело в том, что здесь я был обманут, введен в заблуждение и фактически предан моим помощником и этим всеобщим любимчиком, благородным рыцарем мистером Кейтом, которые, сговорившись, настроили против меня всю кают-компанию, так что я оказался один против всех, без всякой поддержки моих офицеров… Возьмем этот случай с клубникой. Разве он не свидетельствует о сговоре с целью укрыть злоумышленника и спасти его от заслуженного наказания? Марик предусмотрительно умалчивает о том, как мне все же удалось методом исключения доказать, что у кого-то из команды был запасной ключ от холодильника. Марик утверждает, что клубнику съели вестовые. Но мне ничего не стоит даже здесь, на суде, доказать, что они не могли этого сделать… Или случай с безответственным расходом воды, когда команда по семь раз в день принимала душ, а наши испарители шипели от перегрева и вот-вот могли выйти из строя… Я пытался добиться элементарного порядка и требовал бережного расходования воды, но Марику хотелось выглядеть эдаким героем в глазах команды, он цацкался с ними, потакал во всем. Или случай с кофеваркой… Нет, сначала о клубнике… Все зависело от того, найдем мы этот ключ или нет. Но мистер Марик, как всегда с помощью мистера Кейта, сорвал эту операцию. Марик только делал вид, что выполняет мои распоряжения и ищет ключ. Или вот перегрев кофеварок, так и сжечь можно, а это государственное имущество, это же не шутка, но этого никто не понимал, включая Марика. Никакого чувства ответственности, хотя я постоянно твердил, что война когда-нибудь кончится и придется отчитываться за материальные ценности. Это была непрекращающаяся борьба, все одно и то же… Марик и Кейт делали все, чтобы подорвать мой авторитет, перечили мне, спорили, хотя лично мне Кейт был симпатичен, я даже пытался учить его, а в награду вот – нож в спину… Да, о клубнике я уже рассказал… А вот суд над Стилуэллом… Позорная история, но очень типичная…
