Текст книги "Бунт на «Кайне»"

Автор книги: Герман Вук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 42 страниц)

Встать на капитальный ремонт на судоверфи в Штатах – что может быть дороже и лучше такого боевого приказа?!

В течение целого года боевых действий Де Врисс не смог добиться этого для старенького, разваливающегося на части «Кайна». Квигу удалось это уже через четыре недели своего командования самым лучшим буксировщиком мишеней на всем американском флоте.

15. Радость возвращения домой

Депеша о новом боевом задании пришла 4 июля[10]10
  4 июля – День независимости. Большой общенациональный праздник в США.


[Закрыть], в день, который для каждого члена экипажа «Кайна» был чем-то вроде кануна Нового года, собственного дня рождения или дня собственной свадьбы. Вилли Кейт тоже чувствовал, как весело играет в нем кровь, хотя по здешним меркам он был совсем новичком, еще не успевшим стереть с лица следы губной помады прощальных поцелуев на берегу. Он написал Мэй и матери, недвусмысленно намекнув Мэй, что ее присутствие на пристани в Сан-Франциско, куда придет «Кайн», было бы для него потрясающим сюрпризом (подобный намек в письме к матери был предусмотрительно опущен).

Письмо к Мэй он сочинял, укрывшись, как зверь в норе, в своей каморке на палубе, где в сумраке уединения мог с наслаждением предаться мечтам о будущем. После каждых нескольких строк он надолго задумывался, так что чернила на кончике пера успевали совсем высохнуть, а он все сидел, неподвижно уставившись в лист бумаги, давая волю буйным фантазиям.

Вдруг на страницу упала чья-то тень. Подняв глаза, он увидел стоявшего в дверном проеме Стилуэлла. На старшине были чистые, идеально выглаженные хлопчатобумажные брюки и до блеска начищенные ботинки, в которых бедняга сегодня утром предстал перед палубным судом незадолго до того, как пришла депеша.

– Что-нибудь случилось, Стилуэлл? – спросил Вилли с сочувствием.

Как вахтенный офицер, Вилли сам записал приговор Стилуэллу в судовой журнал: лишить на шесть месяцев увольнения на берег. Он с некоторым изумлением наблюдал за судебной церемонией, происходившей на юте: застывшие в торжественном строе испуганные правонарушители в новеньких, с иголочки, синих рабочих брюках, обвинители офицеры, вытянувшиеся по струнке напротив строя нарушителей, и спокойный, улыбающийся Квиг, принимающий из рук Пузана одну за другой папки с личными делами «преступников». Вся процедура свершения правосудия носила весьма странный характер. Насколько было известно Вилли, все правонарушители заносились в книгу дисциплинарных взысканий по приказу капитана Квига. Однако энсин Хардинг выносил обвинение Стилуэллу, хотя сам лично не видел, как тот читал во время вахты. А поскольку капитан Квиг самолично никогда никого не заносил в список провинившихся, а всегда обращался за этим к любому из оказавшихся поблизости офицеров со словами: «Я хочу, чтобы вы занесли его в список провинившихся», треугольник правосудия постоянно поддерживался в следующем составе: обвинитель, обвиняемый, судья. Согласно этикету судебной процедуры, Квиг каждый раз с интересом и удивлением выслушивал речь обвинителя, излагавшего состав «преступления», которое капитан сам же до этого определил. Понаблюдав немного за этой странной процедурой и кипя от негодования, Вилли пришел к выводу, что все это является грубым нарушением гражданских свобод, конституционных прав, закона о неприкосновенности личности, права государства и личности на частную собственность, иска о пересмотре решения суда и еще чего-то, о чем он имел уже весьма смутное представление, но соблюдение чего, безусловно, означало, что любой американец вправе рассчитывать на суд праведный и честный.

– Сэр, – обратился к нему Стилуэлл, – вы отвечаете за моральный и боевой дух экипажа, не так ли?

– Совершенно верно, – ответил Вилли. Он спрыгнул с койки на пол, отложил в сторону начатое письмо, плотно закрутил колпачок ручки и в результате всех этих действий мгновенно превратился из нетерпеливого возлюбленного в должностное лицо, находящееся при исполнении служебных обязанностей.

Ему нравился Стилуэлл. Есть такие молодые ребята, стройные, ладно скроенные, с чистым лицом, яркими глазами, густыми волосами и открытым, веселым взглядом. Они неизменно вызывают в нас добрые чувства и преображают все вокруг, где бы они ни появились, так радуют глаз лица хорошеньких девушек, когда первый утренний луч солнца заглянет в окно.

– Видите ли, сэр, – сказал Стилуэлл, – я к вам с просьбой.

– Выкладывайте.

Стилуэлл начал путаный, бессвязный рассказ, суть которого состояла в том, что в Айдахо у него жена и ребенок и что у него есть основания сомневаться в верности жены.

– Я хочу знать, сэр, означает ли наложенное на меня взыскание то, что я не смогу поехать домой в отпуск? Я не был дома два года, сэр.

– Я не думаю, Стилуэлл, во всяком случае, не могу себе представить, чтобы такое могло случиться. Любой, кто находился в районе военных действий столько, сколько находились вы, имеет право на отпуск, если только он не совершил убийства или еще чего-нибудь в этом роде.

– Так записано в инструкции, сэр, или это ваше мнение?

– Нет, это мое мнение. Но пока я не сказал вам ничего другого на этот счет, а я постараюсь все выяснить как можно скорее, вы можете полагаться на то, что я сказал, Стилуэлл.

– Я хочу знать, сэр, могу ли я, как и все остальные, написать домой, что скоро приеду?

Вилли прекрасно знал, что с этим вопросом Стилуэллу следует повременить, пока не удастся выяснить, что по этому поводу думает капитан. Но мольба, написанная на обращенном к нему лице, и желание Вилли хоть чем-то компенсировать свою недостаточную информированность, заставили его сказать:

– Конечно, можете, Стилуэлл.

Старшина-артиллерист просиял так трогательно, что Вилли был рад, что не побоялся ответить утвердительно.

– Спасибо, мистер Кейт, огромное спасибо, – заикаясь проговорил Стилуэлл. Губы у него слегка дрожали, глаза блестели. – Вы даже не представляете, что это для меня значит, сэр. – Он надел фуражку, выпрямился и отдал честь так, словно перед ним был сам адмирал. Энсин Кейт откозырял в ответ и ободряюще кивнул ему головой.

– Все нормально, Стилуэлл, – сказал он. – В любой момент буду рад выполнить для вас роль капеллана.

Вилли снова взялся за письмо к Мэй Уинн и, размечтавшись, совсем забыл об этом разговоре.

На следующий день, впервые с тех пор, как на тральщике сменилось командование, обед в кают-компании прошел непринужденно и весело. Возобновились старые шуточки по поводу романтических эскапад в Австралии и Новой Зеландии. Все стали вспоминать, какое жестокое поражение потерпел Марик, когда завел роман с престарелой официанткой кафе в Окленде. Был тщательно обсужден вопрос о количестве родинок на лице упомянутой леди, при этом Гортон насчитывал их семь, а Марик – всего две, остальные же высказывались за нечто среднее между этими двумя цифрами.

– Вообще-то Стив прав, – заявил Кифер, – я думаю, родинок было всего две. Остальные были бородавки.

Помощник буфетчика Уиттекер, по своему обыкновению с унылым видом обносивший всех свиными отбивными, неожиданно заржал так, что выронил блюдо с мясом чуть ли не на голову капитану. Красные жирные куски разлетелись по полу. Но, пребывая в праздничном настроении, Квиг сказал:

– Уиттекер, если уж вы вздумали бросаться в меня едой, бросайтесь не мясом, а овощами, они дешевле.

По традиции кают-компании любая шутка, произнесенная капитаном, автоматически встречалась бурным взрывом веселья. Все так и покатились со смеху.

– Подумаешь, что тут страшного, даже если у нее и в самом деле было несколько родинок, зато она была настоящая. Мне мало, как некоторым, одних французских журналов и открыток, – парировал Марик насмешки толстого помощника капитана.

– Стив, у меня жена, и я должен быть ей верен, – весело ответил Гортон. – За то, что я рассматриваю картинки, она не может подать на развод. А был бы я вольнонаемным, как ты, и мне не подвернулось бы ничего лучше, кроме этой новозеландской бородавчатой свиноматки, думаю, я предпочел бы смотреть картинки.

– Однажды я столкнулся с чертовски хитроумной штукой, – начал вдруг Квиг. По всей вероятности, он был в хорошем настроении, что с ним случалось не часто, ибо обычно он не принимал участия в разговорах в кают-компании. Офицеры замолчали и с почтительным вниманием приготовились слушать.

– Кстати, об открытках. Весьма хитро было придумано, как я потом убедился. Не знаю, как я попал в этот список «заказы – почтой», ну, в общем, как-то так получилось и… оказалось, что нужно выслать этой фирме всего один доллар в месяц, и они присылают тебе эти картинки, большие и на глянцевой бумаге, примерно шесть на четыре, если не ошибаюсь. – И он сложил из двух больших и двух указательных пальцев прямоугольник. – Ну вот, а почему я говорю, что это было хитро придумано. По почте посылать открытки с голыми женщинами нельзя, ну так вот, эти девчонки не были голые, на них были очаровательные розовые трусики и лифчики, все культурно и пристойно. Но только их бельишко легко смывалось. Нужно было провести мокрой тряпочкой по картинке и, будьте любезны… Чертовски хитро придумано. – Довольно посмеиваясь, он оглядел компанию. Многим удалось изобразить на лицах некое подобие улыбки. Кифер, спрятав лицо за сложенными лодочкой ладонями, стал зажигать сигарету, Вилли запихнул в рот здоровенный кусок свинины.

– Да, кстати, – продолжал капитан, – если не ошибаюсь, никто из вас еще не израсходовал полагающуюся ему долю спиртного? Или есть такие, кто это уже сделал?

Все молчали.

– Вот и отлично. Вы не возражаете продать свою долю мне?

В месяц на человека полагалось по пять бутылок спиртного.

Их можно было купить в офицерской столовой при судоверфи за полцены по сравнению с их стоимостью в Соединенных Штатах. Квиг застал офицеров врасплох; они не задумывались о том, во сколько это обойдется им в Штатах. Не очень охотно, но все же все они согласились, кроме Хардинга.

– Капитан, – сказал он извиняющимся тоном, – мы с женой договорились пропить мое годовое жалованье, поэтому все спиртное, что я сэкономлю, мне самому пригодится.

Квиг понимающе засмеялся, но объяснение принял. В этот же вечер все офицеры «Кайна» в сопровождении капитана выстроились в очередь у стойки бара и купили около тридцати литров шотландского виски и хлебной водки. И, когда каждый из них, нагруженный бутылками, отходил от стойки, капитан Квиг, рассыпаясь в благодарностях, направлял их одного за другим к джипу, стоящему в вечернем сумраке у дороги, неподалеку от корабля. Когда весь груз был «принят на борт», капитан сел в джип и уехал, оставив офицеров с «Кайна» стоять на дороге и в недоумении смотреть друг на друга.

На следующее утро в половине восьмого в каюту капитана был вызван старшина второго класса Лэнгхорн. Капитан в мятых и запятнанных габардиновых брюках, с потухшей сигарой во рту, сидел, развалясь, и считал ряды бутылок, разложенные перед ним на одеяле.

– Привет, Лэнгхорн. Ну, какой ящик ты мне соорудишь для этих бутылок? Здесь их тридцать одна.

Лэнгхорн, уроженец штата Миссури, мрачный, с длинным костлявым лицом, выдающейся вперед нижней челюстью и прямыми черными волосами, выпучил глаза от удивления, увидев контрабанду.

– Медикаменты, Лэнгхорн, медикаменты, – сказал Квиг, посмеиваясь и подмигивая. – Это тебя не касается, а если спросят, ты не видел никаких бутылок и ничего о них не знаешь.

– Да, сэр, – ответил Лэнгхорн. – Сделать упаковочный ящик, скажем, три на два, что-то в этом роде – набить внутри древесной стружкой…

– Какой стружкой, черт возьми? Эти бутылки на вес золота. Я хочу, чтобы между ними были перегородки, а стружка, чтоб была между перегородками…

– Сэр, у нас нет тонкого материала для перегородок, ни фанеры, ничего…

– Черт возьми, ну достань немного жести в слесарной мастерской.

– Слушаюсь, сэр. Все сделаю в лучшем виде, сэр.

Во второй половине дня Лэнгхорн, шатаясь и обливаясь потом, ввалился в кают-компанию, таща на спине ящик, сколоченный из свежеструганных досок. Спотыкаясь, он ввалился в каюту Квига и с жуткими гримасами и кряхтеньем, как будто это был не ящик, а пианино, опустил его на пол. Утирая красным носовым платком градом катившийся пот, он проговорил:

– Господи Иисусе, сэр, эти перегородки из свинца такие тяжелые…

– Свинца?

– В слесарной не было ни единого листа жести, сэр…

– Господи помилуй! Свинец! С таким же успехом подошел бы хороший жесткий картон…

– Ну, я могу вытащить эти свинцовые перегородки, сэр, и переделать…

– Не надо, пусть остается как есть, – проворчал Квиг. – А через несколько дней кое-кому из матросов придется как следует поразмяться, что не так уж худо для них… К тому же свинец пригодится мне дома, – невнятно пробормотал он.

– Что вы сказали, сэр?

– Ничего. Достаньте немного стружки и упакуйте бутылки. – Он указал на свои сокровища, стройными рядами выстроившиеся на полу под умывальником.

– Есть, сэр.

– Внимание, внимание. Корабельные учения состоятся в 14.00.

«Кайн» шел на всех парах, заняв свое место по правому флангу выстроившейся полукругом завесы эскорта, которая вспахивала водную гладь в голове конвоя, ведущего четыре танкера, два транспортных и три торговых судна. Покачиваясь на спокойной голубой воде, корабли были уже далеко от берега. Их четкие силуэты резко выделялись на освещенной солнцем глади моря.

Младший дежурный по палубе энсин Кейт был очень доволен тем, как проходило плавание. Уже год, как к востоку от Гавайских островов не было замечено ни одной подводной лодки, однако, не было никаких сомнений, что Вилли Кейт – младший офицер судна, которое охотится за японскими подлодками. И если вдруг вахтенный будет убит или окажется за бортом, энсин Кейт – он мог легко себе это представить – встанет у руля, потопит подводную лодку и прославится на века. Вряд ли такое могло произойти, но это не было полностью исключено, как, например, исключено то, что подобное могла бы совершить его мать. Состояние приятного возбуждения усилилось, когда вахтенный офицер Кифер назначил его ответственным за проведение противолодочного маневра «зигзаг», разрешив отдавать команды рулевому. Не успела стрелка хронометра на капитанском мостике подойти к цифре 12, как Вилли был готов выпалить все команды сразу. Наконец-то война началась и для него.

Без двух минут два на капитанском мостике появился Квиг. Он исподлобья окинул все вокруг сердитым взглядом; за ним с видом побитой собаки плелся Гортон.

Помощник капитана только что получил хорошую взбучку за то; что не проводил регулярно корабельные учения. В настоящий момент он перебирал в уме различные варианты начальных фраз письменного рапорта, в котором должен был объяснить, почему он этого не делал. В это утро среди остальной почты Квиг наткнулся на письмо от Главнокомандующего Тихоокеанским флотом, в котором тот изъявлял желание получить от капитанов всех судов письменные рапорты о количестве учений, проведенных за последние месяцы.

– Так, – обратился он к Энгстрэнду. – Просигнальте: «Проводятся корабельные учения».

Сигнальщик поднял на рее цветистый флажный сигнал. Кивком головы капитан подал знак. Вилли вошел в ходовую рубку и нажал красную ручку сигнала «Боевая тревога». И пока резкий звук сигнала сотрясал воздух, очень довольный собой, он разглядывал свое отражение в стекле рубки. Перед ним смутно вырисовывалась фигура морского воина времен второй мировой войны, в круглой каске, в громоздком, неуклюжем сером спасательном жилете, с прикрепленным к нему фонарем, с обожженными солнцем лицом и руками. Так же выглядели все остальные офицеры, стоявшие с ним рядом на мостике.

Совсем иначе обстояли дела в других частях корабля. Прожив более года под непрерывными воздушными атаками японцев, а затем еще несколько месяцев в блаженном бездействии у Пёрл-Харбора, команда «Кайна» не имела ровным счетом никакого желания суетиться по сигналу учебной боевой тревоги, находясь в мирных водах между Гонолулу и Сан-Франциско. Половина команды явилась на свои боевые посты либо без каски или спасательного жилета, либо сразу без того и другого. Квиг внимательно наблюдал за происходящим и все сильнее хмурился.

– Мистер Кифер!

– Да, сэр.

– Сделайте по радио следующее объявление: «Каждый, кто по сигналу тревоги не надел каску и спасательный жилет, по прибытии в Соединенные Штаты на один день лишается увольнения на берег Тот, кто не надел ни того, ни другого, на три дня лишается увольнения на берег. Фамилии нарушителей должны быть немедленно переданы по телефону на мостик».

Лицо Кифера изобразило крайнее изумление.

– Сэр, не слишком ли круто… – проговорил он неуверенно.

– Мистер Кифер, я не просил вас высказывать свое мнение по поводу дисциплинарных мер, которые я считаю нужным принять для инструктажа и безопасности моей команды. Если эти люди собираются стать самоубийцами, выходя на учения без средств защиты, что ж, в этом случае уже никто не скажет, что это оттого, что я не объяснил им всей важности боевого снаряжения. Передавайте объявление.

Услышав слова, доносящиеся из репродукторов, матросы у орудий повернули головы в сторону капитанского мостика с выражением удивления и злобы на лицах. Все пришло в движение. Как по мановению волшебной палочки, на палубе появились каски и спасательные жилеты, которые извлекались из всех углов и закоулков корабля и передавались, как по конвейеру, из рук в руки.

– Немедленно прекратить! – орал Квиг. – Мне нужны фамилии. Не сметь надевать жилеты и каски до тех пор, пока мне на мостик не будут переданы фамилии каждого, кто нарушил дисциплину! Мистер Кифер, объявите это!

– Что я должен объявить, сэр?

– Не будьте идиотом! Объявите, что они должны прекратить надевать это чертово снаряжение и немедленно сообщить все фамилии на мостик!

Вытаскивая каски и жилеты из укромных уголков на свет божий, матросы швыряли их на палубу; снаряжение летало в воздухе и обрушивалось вниз.

– Главного старшину корабельной полиции ко мне! – визжал Квиг. – Я требую занести в списки штрафников тех, кто швыряет каски и жилеты!

– Старшина Беллисон, – загудел в микрофон Кифер, – немедленно поднимитесь на мостик.

– Не на мостик, осел, – визгливо закричал Квиг, – скажите, чтобы он прошел за камбузом и арестовал всех нарушителей.

– Отставить, – скомандовал Кифер, поспешно отворачиваясь, чтобы Квиг не заметил его ухмылки. – Старшина Беллисон, пройдите на корму за камбузом и арестуйте тех, кто бросает каски и спасательные жилеты.

Не успели еще отзвучать слова приказа, как поток касок и жилетов прекратился. Однако дело было сделано. На палубе валялось столько снаряжения, что его хватило на всех нуждающихся, и они поспешно натягивали его на себя. Видя, что матросы все как один игнорируют его приказы, Квиг, как безумный, метался на мостике и орал:

– Прекратите надевать снаряжение! Эй, там, внизу!.. Подойдите ко мне, мистер Гортон! Как фамилия этого матроса у сорок третьего орудия? Занесите его в список штрафников!

– Какого, сэр?

– Черт, того рыжего! Он только что надел каску. Я видел!

– Сэр, если он в каске, я не могу видеть, какого цвета у него волосы.

– Господи Иисусе, сколько же на этом орудии рыжих?

– Сэр, я полагаю, их здесь трое. Уингейт, Парсонз, Даллс – хотя нет, Даллс больше блондин, и скорее всего должен быть сейчас на четвертом орудии, тем более что…

– О черт, забудьте об этом, – рявкнул Квиг. – Из всех мерзких случаев невыполнения приказа, этот, Берт, самый худший. Самый!

К этому времени на «Кайне» не было ни одного человека без каски и спасательного жилета. Квиг обвел корабль злым, тяжелым взглядом.

– Ладно, пусть, – медленно произнес он. – Пусть. Я вижу – эти голубчики считают, что утерли мне нос.

Он вошел в рубку и взял микрофон.

– Говорит капитан, – начал он, и переполнявшая его злоба просочилась через все хрипы и шумы репродукторов. – К моему великому сожалению, я должен заметить, что некоторые введенные в заблуждение матросы нашего корабля наивно полагают, что смогут так просто обмануть своего капитана. Они сильно ошибаются. Я просил сообщить мне фамилии тех, кто явился на учение без формы. Однако фамилии никто и не думает сообщать. Что ж, ладно. Так как у меня нет другого способа справедливо наказать многочисленных трусов, которые не выполнили мой приказ и не назвали свои фамилии, по прибытии в Штаты я вынужден буду лишить каждого члена команды увольнительной на берег на три дня. Невиновные страдают вместе с виновными, и вам тогда придется самим спросить с виновных за то, что из-за них наказана вся команда… Что ж, ладно. А теперь приступим к учениям.

На полпути от Сан-Франциско конвой попал в зону штормов, и Вилли довелось воочию убедиться, что на самом деле представляют собой тральщики времен первой мировой войны. Занимаясь тралением в ласковых водах Гавайев, «Кайн» не раз испытывал бортовую качку, и Вилли гордился тем, как твердо упираются в палубу его ноги и как прекрасно ведет себя его желудок; однако теперь он понял, что несколько поторопился с лестными для себя выводами.

Однажды ночью, подремав полтора часа на диване в кают-компании, он проснулся, чтобы заступить на вахту, но вдруг обнаружил, что с трудом может устоять на ногах. Держась за переборку, он попытался сварить себе кофе, но упал. Сквозь вентиляционный люк в каюту врывались струи холодного и сырого ветра. Вилли натянул на себя синюю шерстяную куртку. Наконец, выписывая ногами вензеля, он двинулся по палубе, которая качалась и ходила ходуном под ногами, словно на аттракционе в парке Крейзи-Хаус. Держась за поручни люка, Вилли поднялся на верхнюю палубу, и первое, что увидел, была нависшая над его головой по левому борту зелено-черная стена воды. Он открыл рот, чтобы закричать, но стена исчезла, открыв темное небо в клочьях освещенных луною облаков, но тут же по правому борту уже вставала такая же страшная водяная стена. Он медленно вскарабкался по трапу на мостик, придерживая фуражку в ожидании сильного удара ветра, но ветра почти не было. Матросы и офицеры, несущие вахту на капитанском мостике, все как один держались за поручни, укрывшись в темной ходовой рубке; с каждым новым валом качка становилась все ощутимей. Даже здесь, высоко на мостике, когда корабль ложился на борт, Вилли ловил себя на том, что невольно смотрит вверх, на мятущуюся вокруг воду.

– Боже милостивый, – обратился он к Кармоди, который мертвой хваткой вцепился в спинку капитанского кресла, – сколько же времени все это продолжается?

– Что продолжается?

– Эта качка!

– Это не качка.

Резиновые маты на палубе съехали в одну сторону и сбились в кучу прямо у их ног.

Вилли сменил Кармоди. Пока он нес вахту, страх его постепенно проходил. Стало ясно, что «Кайн» не собирается идти ко дну. Но возможность того, что он может развалиться на части, казалась Вилли вполне вероятной. Когда волна была особенно высокой, корабль от носа и до кормы стонал, словно больной, и Вилли видел, как все кренилось и раскачивалось. Его вдруг, как током, пронзила мысль, что сейчас между ними и этой черной, холодной бездной нет ничего, кроме расчетов какого-то инженера (которого, вероятно, давно нет в живых), сделанных тридцать лет назад.

Видимо, расчет был точен, поскольку и на следующий день «Кайн» не развалился на части, а продолжал уверенно выдерживать килевую и бортовую качку и не разваливался на части.

Позавтракав куском жареной свинины, Вилли поднялся в носовой кубрик, отмечая по дороге некое странное ощущение того, что желудок у него все же имеется. Это не был приступ морской болезни, за это он мог поручиться. Но он ощущал, что его желудок находится у него где-то в районе диафрагмы, что он набит едой, пульсирует и выполняет свою обычную тяжелую работу. Этот сеанс ясновидения вызвал у Вилли страстное желание повернуться лицом навстречу сильному потоку свежего воздуха. Он настежь распахнул водонепроницаемую дверь в носовой кубрик и увидел Стилуэлла, одетого в бушлат и шерстяную шапочку. Он сидел на корточках возле первого орудия и пытался закрепить на нем сорванный ветром голубой брезентовый чехол.

– Добрый день, мистер Кейт!

– Добрый день, Стилуэлл.

Вилли задраил дверь и, крепко ухватившись за стойку, перегнулся через штормовой леер. Ветер и холодные брызги приятно ударили в лицо. Корабль лег на левый борт, и Вилли увидел конвой, прокладывающий себе дорогу среди громоздящихся, как серые скалы, волн.

– Как вам эта качка, сэр? – сквозь грохот и шум шторма прокричал Стилуэлл.

– Какая качка? – храбро усмехнувшись, переспросил Вилли.

Матрос засмеялся. Он проехался по мокрой палубе, как по льду, до леера и осторожно добрался до Вилли.

– Сэр, вы говорили с капитаном насчет… ну, насчет моего отпуска?

– Не было подходящего момента, Стилуэлл, – несколько смутившись, ответил Вилли. – Но я думаю, что все будет в порядке.

Лицо матроса омрачилось.

– Ну что же, спасибо, сэр.

– Я поговорю с ним сегодня днем. Приходите ко мне в три часа.

– Огромное спасибо, мистер Кейт, – старшина-артиллерист улыбнулся, отдраил дверь и выскользнул на палубу.

Сделав еще несколько глотков живительного ветра, Вилли спустился в кают-компанию.

Квиг в нижнем белье лежал на койке и вертел в руках китайскую головоломку – деревянный шарик, составленный из соединенных друг с другом частей. Он конфисковал ее у вахтенного матроса, когда однажды, заглянув в помещение радиолокационной установки, увидел, что тот крутит в руках эту вещицу. С тех пор он продолжал упорно трудиться над решением этой головоломки, и хотя говорил Гортону, что знает, как она разбирается, никто никогда не видел ее в разобранном виде.

– Слушаю тебя, Вилли, чем могу быть полезен? – спросил он, вертя шар под абажуром настольной лампы.

Пока Вилли объяснял причину своего визита, капитан, не поднимая головы, продолжал крутить шарик в руках.

– …Поэтому, сэр, я хотел уточнить этот вопрос, чтобы знать наверняка. Вы, разумеется, не имели в виду, что запрет на увольнения для Стилуэлла распространяется на все время, пока мы будем стоять на ремонте?

– А что же я имел в виду?

– Я хотел сказать, сэр…

– А почему бы и нет? Когда человек получает год тюрьмы, никому не придет в голову отпустить его домой на двухнедельные рождественские каникулы, не так ли? Наказание есть наказание.

Духота в каюте, качка и вращающийся перед глазами деревянный шарик – все это начинало плохо действовать на Вилли.

– Но, сэр, не кажется ли вам, что… что это немного разные вещи? Он ведь не преступник… два года воюет вдали от дома…

– Если вы станете разводить сентименты по поводу дисциплины на флоте, Вилли, это плохо для вас кончится. Здесь, на передовой, любой, будь он на гауптвахте или под арестом, воюет. Когда идет война, нужно быть строже с людьми, а не делать им поблажек. (Поворот, поворот, еще поворот.) Они находятся в постоянном напряжении, приходится выполнять кучу всяких неприятных обязанностей – это все верно, но если вы хоть однажды дадите им поблажку, вся ваша хреновая система тут же рассыплется на части. (Поворот, поворот, еще поворот.) Чем скорее вы усвоите эту элементарную истину, Вилли, тем успешнее вы сможете выполнять свои обязанности офицера-воспитателя.

Пульсирующий, тяжелый желудок Вилли с новой силой напомнил о себе. Он с трудом оторвал взгляд от вращающегося шара и перевел его на стоящий под умывальником деревянный ящик.

– Сэр, нарушение нарушению рознь, – сказал он несколько ослабевшим голосом. – Стилуэлл – хороший матрос. До того как вы пришли на корабль, никто не взыскивал с матросов, если во время вахты кто-нибудь и полистает журнал. Я понимаю, это непорядок, но…

– Тем более необходимо навести наконец порядок, Вилли. Если вы можете подсказать мне лучший способ добиться от команды выполнения моих требований, скажите, я готов подумать над этим на досуге. Или вы считаете, что чтение на вахте прекратится, если я вынесу Стилуэллу благодарность, а?

Приступ тошноты заставил Вилли забыть об осторожности.

– Сэр, я не уверен, что чтение на вахте является более серьезным нарушением, чем провоз спиртного на борту корабля, – выпалил он.

Капитан дружески рассмеялся.

– Да, в этом вы правы. Но звание дает свои привилегии, Вилли. Адмирал может стоять на капитанском мостике даже в бейсбольном шлеме. Но это совсем не означает, что то же самое может позволить себе рулевой. Нет, Вилли, наша задача добиться, чтобы рядовые матросы делали так, как мы говорим, а не так, как мы делаем. (Поворот, поворот, еще поворот.) И, как я уже сказал, единственный способ заставить их делать так, как мы говорим, это быть с ними построже, и это они должны хорошенько усвоить.

Вилли почувствовал, как его тело покрывается испариной. А капитан продолжал бубнить:

– И если уж Стилуэллу не повезло и он попался первым, я вынужден сделать его козлом отпущения, потому что, как я уже сказал, с чтением на вахте должно быть покончено раз и навсегда и… (Поворот, поворот, еще поворот) Конечно, жаль, что он так беспокоится о жене, но в моем подчинении целый корабль, который тоже доставляет мне немало беспокойств и… (поворот, поворот, еще поворот) иногда одному человеку приходится страдать за…

Но не успел он закончить фразу, как Вилли Кейт издал странный сдавленный звук и… Сгибаясь в приступе рвоты, он успел вовремя отвернуть от Квига свое позеленевшее лицо. Бормоча извинения, он схватил полотенце и начал бестолково возить им по полу. Квиг отнесся к случившемуся с удивительным снисхождением.

– Ничего, Вилли. Позовите сюда вестового, а сами поднимайтесь-ка лучше наверх, на воздух. Со свининой советую повременить, пока не привыкнете к качке.

Так закончилась попытка Вилли замолвить слово за Стилуэлла. Он не мог смотреть ему в глаза, но матрос принял известие с деланно-спокойным лицом.

– И все же спасибо за хлопоты, сэр, – сказал он сухо.

Прошел день и еще день бушующего моря, низкого неба, бортовой и килевой качки, холодного ветра, холодной сырости, пробирающей до костей, привыкших к теплому тропическому солнцу. Однообразная череда вахт в ходовой рубке, промозглой и мрачной днем и еще более сырой и мрачной ночью; угрюмые и молчаливые матросы; бледные, вконец измотанные офицеры; проходящие в полном молчании обеды и ужины с сидящим во главе стола капитаном, который перебирал в руках стальные шарики и изредка сердито отдавал распоряжения о нарядах.

Вилли потерял счет времени. Еле волоча ноги, закончив вахту на мостике, он садился за кодирование, потом вносил поступившие исправления в документацию, снова возвращался на капитанский мостик, с мостика плелся в кают-компанию, не жуя проглатывал безвкусную еду, а оттуда опять тащился к себе в рубку, чтобы хоть на пару часов забыться сном, который каждую минуту могли потревожить. Казалось, весь мир замкнулся на этой качающейся железной посудине, одинокой среди пенящейся пустыни. Единственным уделом живущих на ней было или созерцать эти безбрежные воды, или красными чернилами вносить исправления в изъеденные плесенью и негодные для чтения тома гигантской библиотеки самого дьявола.