Текст книги "Нас ждет Севастополь"
Автор книги: Георгий Соколов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 50 страниц)
Глава шестая
1
Несколько дней подряд моросил мелкий, холодный дождь.
Все казалось серым – и земля, и деревья, и небо, и море. Скучная погода! Красивые дворцы курортного города потускнели и казались вымершими. Ночью Сочи погружался во мрак. Осмелевшие шакалы спускались с гор и бродили по городу. Странно и жутко было слушать их вой на когда-то оживленных улицах.
Закутавшись в шерстяную шаль, Мария Васильевна с утра до вечера сидела за швейной машиной и не спеша шила. Время от времени она прятала руки под шаль и с грустью посматривала на окна.
«Скорее бы весна», – думалось ей.
В квартире было не топлено, и от этого все выглядело неуютным. Не хватало дров. Печь затапливалась только раз в сутки, когда наступала пора готовить обед.
Мария Васильевна целыми днями оставалась одна. Галя с утра уходила на курсы, а после обеда – в госпиталь. Домой возвращалась поздно. Тимофея Сергеевича тоже нельзя было застать дома ни днем, ни вечером. Он штатный пропагандист горкома партии и каждый вечер читал в госпиталях по крайней мере по две лекции. Домой приходил усталый, но виду не показывал, бодрился. За ужином сообщал Марии Васильевне сводку Совинформбюро и все новости за день. Однажды вечером Тимофей Сергеевич увидел ее за шитьем.
– А, распашоночка, – приглядевшись, сообразил он. – Для внука?
– Все едино – для внука или внучки, – ответила Мария Васильевна. – Не из чего шить, и купить негде. Теперь все для солдат выпускается, а не для грудных детей.
– Постой-ка, Маша. – Он задумался. – Моя старуха тряпкам уделяла немалое внимание, как и положено женщинам. Давай-ка пошарим по сундукам и гардеробам, может быть, что и осталось.
Поиски увенчались успехом, и Мария Васильевна неожиданно оказалась обладательницей разного добра для шитья. Теперь она, как только Тимофей Сергеевич и Галя уходили, садилась за швейную машину и шила распашонки, нагруднички, чепчики, теплые рубашки.
За долгий одинокий день много мыслей приходит в голову. Сначала Мария Васильевна припоминала новости, рассказанные за ужином Тимофеем Сергеевичем, потом думала о муже, о сыне, о Гале.
Во второй половине дня пошел мокрый снег, и Мария Васильевна решила, что такая же погода, вероятно, и в Севастополе.
Как там чувствует себя Савелий? Неугомонный старик! Сидит, наверное, в нетопленом, разрушенном доме, дрожит и чертыхается. Ругаться-то он мастер. Всегда кого-нибудь ругал…
Стенные часы мелодично отбили два раза. Мария Васильевна посмотрела на них, отложила шитье и стала растапливать печь. Когда дрова разгорелись, она села поближе к огню и принялась чистить картофель.
Высыпав его в кастрюлю, Мария Васильевна пошла в кладовую и принесла мешочек с пшеном. Она отмерила стаканом нужное количество зерна и начала выбирать пинцетом соринки.
В кухню вошла, не постучавшись, соседка Людмила Власьевна, полная женщина с расплывшимися чертами лица, на котором раньше всего бросались в глаза накрашенные и толстые, словно ужаленные пчелами, губы. Мария Васильевна не любила ее, но вынуждена была терпеть, ибо Людмила Власьевна оказалась довольно оборотистой женщиной, у нее можно купить сахар, масло и другие дефицитные продукты. А Мария Васильевна по силе возможности старалась заготовить продукты для Гали и ее будущего ребенка и рассчитывала, что Людмила Власьевна поможет ей в этом.
Прикрыв за собой дверь и бросив любопытный взгляд в комнату, Людмила Власьевна нараспев произнесла:
– Здравствуй, соседушка.
– Здравствуй, – довольно сухо ответила Мария Васильевна, не отрываясь от дела.
Соседка опустилась на стул, по привычке вздохнув: «Ох, дела, дела грешные». Некоторое время она молчала, наблюдая, как ловко старушка орудует пинцетом. Но долго молчать эта женщина не могла. Мясистые ее губы сами начинали шевелиться и заставляли их обладательницу сначала беспокойно ерзать, а затем выпаливать со скоростью автомата обойму слов. На базаре ее так и звали – Людмила-автоматчик.
Так случилось и на этот раз. Заерзав на стуле, отчего тот заскрипел, она протараторила:
– Ох, какие ненадежные сейчас мужчины. Обманщиков развелось, как клопов в грязной квартире.
Мария Васильевна хоть и не любила соседку, но слушала с любопытством, удивляясь, как у нее быстро вылетают слова и как все события в ее изложении приобретают какой-то странный характер.
– Мужчины разные бывают, – обронила Мария Васильевна.
– Ох, и не говорите! – всплеснула полными руками Людмила Власьевна. – Уж такие есть преподлые… А все война! Война испортила мужчин. Не стало прежней деликатности.
Но Мария Васильевна не поддержала разговор об испорченных мужчинах, и Людмила Власьевна умолкла.
Несколько минут она грызла семечки, наблюдая, как хозяйка готовит обед. Но вот губы ее опять зашевелились:
– Скоро Галина разрешится?
– Должно скоро.
– Важно, чтобы ребенок на отца походил. А то, знаете, бывает так: не похож ребенок на отца – и развод, дескать, не его ребенок, с другим прижила…
– Типун тебе на язык, – рассердилась Мария Васильевна. – Чего мелешь!
Людмила Власьевна не обиделась, лишь лениво усмехнулась.
– Зашла узнать, не передумали ли вы? – минуту спустя спросила она, будто между прочим.
– Передумывать не приходится. – Мария Васильевна вздохнула. – Галю подкармливать надо, мыло на пеленки запасти.
– Завтра принесу. Для хороших соседей я всегда рада сделать приятное.
– Много ли денег приготовить?
Людмила Власьевна равнодушным голосом, в котором сквозило пренебрежение к такой прозаической вещи, как деньги, проговорила:
– Деньги – ерунда… У Гали я заметила брошку с рубином. Ей она ни к чему. Замужней женщине, когда муж в отлучке, даже неприлично прихорашиваться…
В это время открылась дверь и вошел Тимофей Сергеевич. Тяжело отдуваясь, он снял пальто, кепку, прошел на кухню и сел на стул. Лишь после этого сказал:
– Добрый вечер… Уф, уморился. С десяток километров отмерил. Под дождь попал к тому же. Прескверная погода.
– Ноги попарить надо, – тоном, не терпящим возражения, заявила Мария Васильевна. – Сейчас поставлю греть кастрюлю с водой.
– Что-то интересное случилось? – с оживлением спросила Людмила Власьевна.
– А как же! Есть интересные события. – Тимофей Сергеевич прищурил черные с желтым ободком глаза. – Здорово трудятся люди! Был сегодня на одном предприятии. Там, начиная от директора и кончая рабочими, все женщины…
Заметив равнодушие на лице Людмилы Власьевны, он иронически усмехнулся:
– Впрочем, вас подобные новости не интересуют, насколько мне известно. Вам хотелось бы знать, кто сошелся, кто разошелся, кто кому изменил. Но у меня, к сожалению, таких новостей нет. – Он с горестным видом развел руками. – Извините великодушно…
Людмила Власьевна поднялась и с невозмутимым видом кивнула головой:
– Мне пора, – и вышла.
Когда за ней захлопнулась дверь, Тимофей Сергеевич сказал:
– Воинствующая обывательница.
– Обыкновенная баба, – снисходительно заметила Мария Васильевна.
– Чего она ходит?
– Она развлекает меня, – улыбнулась Мария Васильевна. – Вы все на людях, а я одна.
Она стала собирать на стол.
– Надо бы Галю подождать, – заметил Тимофей Сергеевич.
– Я ей оставила. Весь день, верно, голодный?
– Как волк, – признался он.
Она налила ему тарелку горячего супу.
– Кушай. На второе пшенная каша с постным маслом.
– О, преотличнейший обед! А что же ты?
– Я подожду Галю…
После обеда Тимофей Сергеевич сел в кресло и стал читать принесенные с собою газеты. В правой руке он держал красный карандаш, которым подчеркивал заинтересовавшие его статьи.
Стемнело. Завесив окна, Мария Васильевна включила свет и села на диван.
– Что там в Сталинграде? – спросила она.
– Громят! – отозвался Тимофей Сергеевич. – Вот послушай-ка одну статью.
Прочитав, он уверенно заявил:
– Наша победа будет! Наша!
– Где там наша. Загнали нас в горы, – возразила Мария Васильевна.
– А мы с этих гор прыжок сделаем прямо на хребет фашистскому зверю.
– Ой, даже не верится. Силен басурман…
В дверь постучали.
– Войдите, – сказал Тимофей Сергеевич, не вставая со стула.
Дверь открылась, и на пороге показался улыбающийся Николай с вещевым мешком в руке. Увидев сына, Мария Васильевна обомлела, не в силах подняться с дивана и не находя нужных слов.
– Ой, сыночек, – выговорила она наконец и лишь после этого обрела силу встать и броситься ему на грудь со словами: – Коленька! Живой!
– Живой, мама, живой, – обнимая ее, произнес он, стараясь скрыть волнение.
Она подняла на него затуманенные глаза. Он нежно прижал к груди ее седую голову и поцеловал.
Тимофей Сергеевич встал и начал усердно протирать очки. Встреча сына с матерью взволновала и его. Какая была бы радость, если бы вот так же неожиданно появился его сын – летчик! Может быть, так вот и будет.
– И не раненый, Коленька? – спросила Мария Васильевна, кладя ему руку на плечо и опять заглядывая в глаза.
– Целый и невредимый, – улыбнулся Николай и шагнул к Тимофею Сергеевичу. – Здравствуйте, дядя Тима.
Старик обнял его, затем отступил на шаг и, осмотрев, с одобрением проговорил:
– Загорелый, обветренный. Сразу видать, что настоящий фронтовик. Ну, снимай шинель.
А мать уже засуетилась.
– С дороги, верно, устал, проголодался. Умывайся, а я подогрею обед, – приговаривала она, торопливо вынимая из буфета тарелки.
Николай разделся, умылся и сел на диван.
– А где Галя? – спросил он, оглядываясь.
– Да все на курсы да в госпитали ходит, – вздохнула мать. – Непоседа!.. Скоро придет.
– В командировку пожаловал или в отпуск? – поинтересовался Тимофей Сергеевич, садясь рядом с Николаем.
– Служить здесь буду.
На лице матери появилась радостная улыбка.
– Совсем? Как военкоматские командиры?
Николай понял невысказанное желание матери.
– Не совсем так, мама. Здесь формируется наша часть, в которой я буду служить. Долго, конечно, не задержимся. Может, неделю, может, две.
– Так мало, – огорчилась Мария Васильевна.
– Ничего не поделаешь. Война…
– Да, война, – вздохнула Мария Васильевна.
Дверь скрипнула, и Николай вскочил с дивана. Увидев его, Галя ойкнула.
– Ты? – дрожащим от волнения голосом произнесла она и вдруг рассмеялась. – Ну, конечно, ты!
И она повисла у него на шее, целуя в губы, глаза, щеки.
Обняв жену, Николай почувствовал, как она располнела в талии. «Наверное, скоро», – с нежностью подумал он.
Галя разжала руки и смущенно оглянулась на Тимофея Сергеевича. Но тот встал с дивана и подошел к окну, делая вид, что не обращает на них внимания.
– Ой, как я рада! – призналась она. – Так соскучилась!
Он помог ей снять пальто. Когда мать вышла в кухню, Галя торопливо зашептала:
– Ты не проговорись маме, что опять в разведке. Она стала часто плакать.
Они сели на диван, и Галя заглянула ему в лицо, стараясь догадаться, что перенес ее муж за эти месяцы, какая судьба забросила его в тыл. Но на обветренном лице Николая, в его голубых глазах, сверкающих радостью, нельзя было ничего прочесть.
– Тебе, наверное, отпуск дали? Долго пробудешь со мной?
Но Мария Васильевна не разрешила ему отвечать, замахала руками:
– Потом, потом. Сейчас садитесь за стол. – И, обернувшись к Николаю, пожаловалась: – Нештатных сестер в госпитале не кормят. Приходит голодная-преголодная, а с собой туда не берет ничего. Ты ее вразуми. Ведь дите ждет.
– Вразумлю, мама, – добродушно улыбнулся Николай. – Она у меня почувствует.
И опять в памяти затушевалось все – и бомбежки, и вражьи пули, и тревожные ночи в тылу противника, и жизнь в холодном сарае. На него смотрели любящие глаза – и ничего ему больше не надо было в этой жизни, и ни о чем больше не хотелось думать.
2
Бригада морской пехоты разместилась на окраине города, в районе Мацесты. Штаб находился в двухэтажном кирпичном доме, невзрачном на вид.
Глушецкий появился в штабе рано утром. Дежурный сообщил, что полковник Громов уже пришел и находится в своем кабинете.
Открыв дверь, он увидел полковника, сидящего за столом. Левой рукой он ворошил волосы, а правой постукивал по столу. Подняв голову, полковник сердито посмотрел на вошедшего, но, узнав, встал, протянул руку и густым басом заговорил:
– Рад, рад видеть в моей бригаде, лейтенант. Севастопольцы мне нужны, очень нужны. Семененко рассказал, как вы выбирались из-под скал Херсонеса. Молодцы, не растерялись. С того света, можно сказать, вернулись. И мне повезло. Борода спасла. Я тоже был под теми скалами. Вплавь бросился к катерам. Меня по бороде узнали, вытянули на палубу…
Борода у полковника была знаменитая на весь Севастополь, черная, густая. Высокий рост, горбатый нос, густые, нависшие над холодными серыми глазами брови – все это придавало полковнику устрашающий вид. Те, кто не знал или плохо знал полковника, утверждали, что характер у него под стать его внешности. По-видимому, доля правды в этих утверждениях была. Никто из командиров и рядовых не видел, чтобы полковник когда-нибудь улыбался. В обращении с людьми он был резок и даже груб. Однако все, кто служил в его бригаде, уважали и даже любили своего командира, гордились, что служат в бригаде Громова.
Сейчас Глушецкий заметил в бороде полковника седые волосы. И ростом он стал как будто меньше, и в плечах поуже. Сначала Глушецкий решил, что это ему только кажется, но потом вспомнил, что раньше полковник не сутулился. «События на Херсонесе не прошли для него даром», – подумал он.
Громов жестом пригласил Глушецкого сесть на стул. Сам он тоже сел и пытливо, не мигая, стал смотреть на лейтенанта.
– По моей просьбе, – сказал он, – вас назначили командиром отдельной разведывательной роты моей бригады. Знаю вас как неплохого разведчика. Но одно дело взвод, другое – рота. Надеюсь, что оправдаете доверие.
– Постараюсь, – произнес Глушецкий.
– Постараюсь, – неожиданно передразнил полковник и пренебрежительно крякнул. – Не так отвечать надо! Был у меня один такой командир. Трусость в вине топил. Пьяным был, когда ранило. Не жалею о нем. Так вот он тоже говорил тогда «постараюсь».
Глушецкий покраснел и промолчал, не зная, что сказать.
Полковник недовольным голосом произнес:
– Бригада морской называется, а дают в нее кого попало. Моряков совсем мало. Большинство пополнения – необстрелянные люди. Воюй вот с ними! Проверьте, что за людей вам дали в роту. Начинайте учебу. Сделайте из них настоящих морских пехотинцев.
– Постараюсь, – невольно вырвалось у Глушецкого.
Полковник поморщился:
– Ну, старайтесь, коли это слово нравится.
Он набил табаком трубку.
– Учите тому, что надо в бою. Времени мало. Используйте дни и ночи. Днем по программе, ночью – поиск. Заставляйте людей побольше потеть. Меньше крови будет на фронте. Готовимся для большого дела, товарищ лейтенант. Вероятно, знаете.
– Догадываюсь.
– Скоро сделаем первый шаг к нашему родному городу. Но вот что, – и он настораживающе поднял палец. – Не болтать!
Полковник снял с телефонного аппарата трубку и вызвал начальника политотдела.
– Подобрал замполита в разведку? У тебя сидит? Сейчас пришлю командира разведроты. – Повесив трубку, полковник сказал Глушецкому: – Зайдите в политотдел. Там ждет вас заместитель по политической части. Начальник политотдела говорит, что боевой. Не понравится, доложите мне.
Глушецкий встал и попросил разрешения идти.
– Да, вот еще что, – полковник нахмурил брови. – Мне сказали, что здесь живет ваша жена. Наведываться разрешаю, но не в ущерб службе. Понятно?
– Так точно.
– Моя жена с сыном тоже здесь, но я бываю дома раз в неделю. Не мирное время – понимать надо.
– Понимаю, товарищ полковник.
– Тем лучше. Можете идти.
Начальник политотдела полковник Яснов оказался полной противоположностью командиру бригады: заметное брюшко, на белом румяном лице под белесыми ресницами радостно удивленные глаза.
Когда Глушецкий вошел и представился, он подал ему руку, усадил и весело заговорил:
– Глаза и уши нашего командира бригады… А вы не совсем такой, каким я представлял себе. Я думал, что у вас более ухарский вид. Какое впечатление произвел на вас командир бригады? Не правда ли, свирепый на вид? На самом деле – он человек с доброй душой.
– Я знаю его еще по боям в Севастополе, – пояснил Глушецкий.
– А, значит, знаете! Тем лучше. А я еще построже Громова буду. Уж ежели прижму, так прижму, всех родственников вспомните.
Говоря это, он продолжал посмеиваться, и Глушецкий не понял – шутит начальник или говорит всерьез.
Около окна стоял старший лейтенант. Глушецкий заметил в его темных волосах седые пряди.
«Вероятно, это и есть мой заместитель по политической части», – догадался Глушецкий, пытаясь по внешности определить, что он за человек. У лейтенанта было смуглое, овальное лицо без морщин, широкие скулы, глаза спокойные. Если бы не седые пряди, ему можно было бы дать на вид лет двадцать пять – двадцать восемь, но седина старила его. Губы у него были свежие, припухлые, как у юноши, но около них пролегли две жесткие морщинки. Поношенная солдатская шинель висела на нем мешковато.
Начальник политотдела подозвал старшего лейтенанта и сказал:
– Знакомьтесь.
Старший лейтенант подал Глушецкому руку. Ладонь оказалась широкой и жесткой.
– Уральцев, – сказал он, добродушно улыбаясь. – Буду вашим заместителем по политической части.
– Очень приятно.
Уральцев взял лежавший на полу туго набитый вещевой мешок, вскинул его на спину и сказал:
– Пошли.
Несколько минут шли молча. Молчание нарушил Уральцев:
– Начальник говорил, что вы опытный разведчик. Давно в разведке работаете?
– С самого начала обороны Севастополя.
– Стало быть, севастопольской закваски?
Шел Уральцев вразвалку, не по-военному, говорил чуть запинаясь, и Глушецкий сделал вывод, что он не кадровый политработник.
– А я сталинградской закваски, – сказал Уральцев.
– Как же сюда попали? – удивился Глушецкий.
Уральцев усмехнулся и пожал плечами:
– Известно, как наш брат из части в часть попадает. Был ранен, из госпиталя в резерв попал, а из резерва сюда. В резерве не пришлось задержаться, на второй день получил назначение. И хорошо. Нигде такой скуки нет, как в резерве.
– Это верно, – согласился Глушецкий.
Уральцев сообщил, что он по профессии журналист.
– А почему вы не стали работать в военной газете? – поинтересовался Глушецкий.
– Так уж получилось. А вернее, решил сам повоевать, а не описывать воюющих.
– Когда грохочут пушки, молчат музы…
– Не совсем так, – возразил Уральцев. – Работа военного журналиста трудная и почетная. Дело в личной наклонности. Ваша профессия, слышал я, совсем не подходит для войны…
– Я был биологом.
– Вот то-то же…
Они весело переглянулись.
Глушецкий и Уральцев подошли к двухэтажному дому с высокой крышей. На чердаке этого дома располагались разведчики. Глушецкий занимал пустующую комнату на первом этаже.
Войдя в комнату, Глушецкий сказал:
– Вот наша штаб-квартира. Очень удобно: две кровати, письменный стол, совершенно чистые стены.
– Для фронтовика вполне уютное жилище, – согласился Уральцев, снимая шинель.
В комнате было тепло, и оба лейтенанта, продрогшие на сыром январском воздухе, с удовольствием отогрелись у печки. Заметив чайник, Уральцев прищелкнул языком:
– Чайком побалуемся. Люблю горячий и крепенький. Несколько дней теплоты не ощущал, все нутро захолодело.
– Могу предложить вина, – сказал Глушецкий.
– Спиртное не пью.
– А еще журналист, – укорил его Глушецкий.
– Предпочитаю чай. Однажды мне пришлось побывать в Башкирии. Башкиры пьют чай и приговаривают: чай не пьешь, силы не будет. У них научился за один присест по десять стаканов выпивать.
В комнату, не постучавшись, вошел Семененко. Увидев, что нижняя губа у главстаршины оттопырена вперед, что говорило о его недовольстве, Глушецкий спросил:
– Что случилось?
Покосившись на Уральцева, главстаршина с тоскливо-сердитыми нотками в голосе заговорил:
– Хиба ж то разведчики? Срамота! Прислали таких, – и он пренебрежительно махнул рукой. – У одного очки на носу. Да хиба ж разведчику положены очки! Другой глуховатый, третий куриной болезнью болен. Смех и горе! На что Гриднев спокоен, и тот от злости шипит, як гусак.
– Разберемся, – лейтенант озадаченно почесал подбородок. – Какой это военкомат таких людей в армию призвал? Перестарались.
Уральцев с любопытством разглядывал богатыря украинца.
– Давайте познакомимся, – сказал он, протягивая ему руку. – Уральцев, заместитель командира роты по политчасти.
Он в упор смотрел на него, сдавливая руку. Семененко глянул на него сверху вниз, понял, что тот испытывает его силу, и сам давнул так, что Уральцев крякнул:
– Довольно!
И поднял ладонь.
– В молодости каменотесом был, – объяснил Уральцев. – Силенка в пальцах сохранилась. Редкий человек выдерживает, если крепко пожму. А вот перед ним пасую, – и он повернулся к Семененко. – Так говорите, в роте таких больше нет?
– Куда там, – пренебрежительно повел плечом главстаршина.
– Посмотрим. Отложим, товарищ командир, чаек и поговорим с людьми, – предложил Уральцев.
Глушецкий согласно кивнул головой.
Они поднялись на чердак. Он был просторный, с окнами, с отлично побеленными стенами. В мирное время здесь сушили белье. Сейчас ровными рядами стояли двухэтажные койки. Угол, где стояла печь, был завешен плащ-палатками – там находилась ротная кухня.
Увидев командира, дневальный крикнул: «Смирно», и все, кто сидел или лежал, вскочили и молчаливо устремили взгляды на двух лейтенантов. Глушецкий приказал построить в две шеренги всех новичков.
– Побеседуем, товарищи, – обратился он к ним. – Прошу поднять руки тех, кто добровольно записался в разведку.
Поднялось двенадцать рук. Глушецкий распорядился этим людям выйти вперед.
– Семененко, ведите их в тот угол, – указал он рукой, – и перепишите всех по установленной форме.
В строю осталось тридцать шесть человек.
– Как вы попали в разведку? – спросил их Глушецкий.
– Разрешите доложить? – выступил вперед пожилой солдат с сеткой морщин под глазами.
– Говорите.
– Нас построили, пришел командир из штаба и стал отсчитывать: этих в саперную, этих в батальон автоматчиков, этих в связь, этих в разведку. Так вот мы оказались в разведке. Все мы еще не были на фронте и точно не представляем, что такое разведка.
– А разве вам об этом никто не говорил? – спросил Глушецкий, возмущаясь таким методом комплектования подразделений.
– Нет как будто.
Глушецкий терпеливо стал объяснять, какие обязанности у разведчиков, что от них требуется, как опасна и трудна их работа.
После его объяснений еще шестнадцать человек пожелали быть разведчиками. Этих замполит увел в другой угол.
Глушецкий не знал, что делать с остальными. Оставить в разведке? Никакой пользы они не принесут.
Глушецкий переписал всех оставшихся, решив завтра пойти к командиру бригады с просьбой об отчислении их. Из двадцати девятнадцать оказались негодными по состоянию здоровья – плохое зрение, слух, порок сердца, слабые легкие и тому подобное. Последний человек, которого спросил Глушецкий, несколько замялся.
– У меня, собственно, болезни нет, – полушепотом сказал он, потупя темные, чуть навыкате глаза. – Но я хотел бы специализироваться по моей прежней профессии.
– А какая у вас была профессия?
– Я был кладовщиком и писарем в запасном полку.
Глушецкий пристально посмотрел на его просящие глаза, на подвижные полные губы, которые растягивались в блуждающей улыбке, и понял, что перед ним трус.
– Как имя, фамилия?
– Зайцев Лев.
Глушецкий прикусил губу, чтобы не рассмеяться.
Ему хотелось спросить: «Так кто же вы – заяц или лев?»
– Очень прошу, товарищ лейтенант, учесть мое желание.
– Учту, – хмурясь, сказал Глушецкий. – Поговорим в другой раз.
Лейтенант привел его в свою комнату, прикрыл дверь и сказал:
– Садитесь.
Зайцев сел на краешек стула и недоуменно поднял глаза.
Лейтенант не сел, а стал ходить по комнате, бросая косые взгляды на Зайцева и отрывисто задавая вопросы:
– Где сейчас родители?
– В Ташкенте.
– Кем работал отец до войны?
– Был директором универмага в Киеве.
– Вы работали до войны?
– Нет. Готовился в институт.
– В торговый, конечно?
– В юридический.
– Женат?
– Холост.
– Стрелять умеете?
– Немного.
Глушецкий остановился. Хмуря брови, он посмотрел прямо в глаза Зайцева и жестко заявил:
– Вот что, Лев Зайцев, – из роты я вас не отпущу.
В глазах Зайцева появилось смятение.
– Да, не отпущу, – повторил Глушецкий. – И вот почему. Вы молодой, а уже подгниваете. Среди интендантов вы разложитесь окончательно. Настоящее воспитание можно получить только на передовой. Если останетесь живы, будете благодарить меня за то, что человеком сделал.
– Но я… – пытался заговорить Зайцев, вскакивая со стула.
– Молчать! – крикнул Глушецкий. – Предупреждаю: не вздумайте симулировать, ходить к начальству с ходатайством. Сделаете хуже для себя. Можете идти.
Безвольно опустив плечи, Зайцев нетвердым шагом направился к двери.
– Подождите, – окликнул его Глушецкий, начиная испытывать жалость и злясь за это на себя. – Как вам не стыдно! Идет война, решается судьба нашей Родины, наша судьба, а вы, молодой, здоровый, хотите спрятаться в кусты. Не кажется ли вам, что это похоже на предательство? Ваше поведение невозможно оправдать. Понимаете ли вы это?..
Когда он ушел, Глушецкий подумал: «Вот воспитали парня! Ну, ничего. Среди моряков побудет и станет настоящим человеком. Повозиться, правда, с ним придется».
Поднявшись на чердак, лейтенант услышал, как Гриднев говорил:
– Что такое разведчик морской пехоты? Это такой человек, которого огонь прокаляет, дождь промывает, ветер продувает, мороз прожигает, а он все такой же бывает! Таким он становится не сразу…
Его окружили новички. Подозвав Уральцева, Глушецкий рассказал о Зайцеве.
– Попробуем сделать солдатом, – поморщился тот и спросил: – Что будем делать с непригодными к разведке?
– Отчислю. Доложу полковнику.
– Если бы он разрешил набрать добровольцев в батальонах.
– Поговорим и об этом.
– Пойдем пить чай. У меня есть две пачки отличной заварки.
Вода в чайнике оказалась теплой. Уральцев затопил печь, насыпал в чайник чай и поставил на огонь.
В дверь постучали, и Уральцев крикнул:
– Войдите!
В комнату вошел матрос в черной шинели. Из-под бескозырки не по-уставному выбивался залихватский русый чуб.
– Здравия желаю! – звонко проговорил он и обвел лейтенантов блестящими черными глазами. – Кто из вас будет командир разведки?
– Я. В чем дело? – поднялся Глушецкий.
– Несправедливо со мной поступили, товарищ лейтенант, – горячо заговорил матрос. – Меня, Трофима Логунова, зачислили в комендантский взвод! Ради этого я добивался, чтобы меня списали с корабля? Я прошу вас зачислить меня в разведку.
– Давайте по порядку, – остановил его Глушецкий. – Объясните толком, кто вы такой.
Матрос смущенно улыбнулся, обнажая ряд белых зубов.
– Хорошо, объясню по порядку, – спокойнее начал он. – Служил я в боцманской команде на линкоре «Севастополь». Тоска заела. Люди воюют, а мы приборкой занимаемся. Так и вся война пройдет – и ни разу не стукнусь. Что я буду говорить односельчанам, когда вернусь? Загорал, мол, на линкоре. Стал проситься, чтобы списали в морскую пехоту или на охотник. Не пустили. Тогда с досады напился на берегу, а в пьяном виде нагрубил боцману и старпому. Ну, ясное дело, меня как плохого матроса списали в полуэкипаж, а с полуэкипажа попал в вашу бригаду. Зачислили меня в комендантский взвод. Сами знаете, что это такое. В насмешку, что ли? Стоило мне ради этого авторитет терять на линкоре! Где же справедливость? Пусть меня в разведку или в автоматчики зачислят. Тогда я докажу, кто такой Трофим Логунов!
Пока он говорил, Глушецкий внимательно рассматривал его. Перед ним стоял матрос с рябоватым скуластым лицом. Темные с блеском глаза тяжелые, как картечины.
«Да, этому парню не в комендантском взводе служить», – подумал он.
– Хорошо, Трофим Логунов, – сказал с еле заметной улыбкой Глушецкий. – Мне все ясно. Передо мной матрос не очень дисциплинированный, но желающий воевать по-настоящему. Я возьму вас при условии, если вы дадите слово не нарушать дисциплину.
– Да я… – вырвалось у Логунова.
– Помолчите, когда говорит командир.
– Виноват, – смутился матрос.
– При первом же нарушении дисциплины отчислю. В бою – ни шага назад. За трусость в разведке выгоняем с позором. Устраивают такие условия?
– Конечно, товарищ лейтенант! – воскликнул Логунов, – Даю слово.
После некоторого размышления Глушецкий сказал:
– Поднимитесь на чердак, найдите главстаршину Семененко и доложите ему, что прибыли для прохождения службы.
В свой взвод можете не возвращаться. Утром доложу командиру бригады. Можете идти.
– Вот спасибо, товарищ лейтенант, – голос у Логунова дрогнул. – Уж раз вы поверили мне, то докажу, каков Трофим Логунов.
После его ухода Глушецкий повернулся к Уральцеву:
– Какой парень!
– С огнем, – отозвался Уральцев. – Это не Лев Зайцев.
– А может, отчислим Зайцева? – задумался Глушецкий. – Подведет – и пятно на роту.
– Нет уж, давай оставим, – не согласился Уральцев. – Мы обязаны воспитывать хороших воинов. Они не появляются на свет божий в готовом виде… Давай, однако, чай пить.
3
– Садись. Докладывай.
Полковник Громов набил табаком трубку и вопросительно посмотрел на Глушецкого. Немного робея от его сердитого вида, лейтенант начал рассказывать. Несколько раз он пытался встать, чувствуя, что должен докладывать стоя, но полковник каждый раз усаживал его в кресло.
– Рискованно выходить на передний край с такими людьми. Я прошу их откомандировать, – заключил Глушецкий, стараясь прочесть на суровом лице полковника впечатление от доклада.
Но полковник ничем не выдал своих мыслей. Положив трубку на стол, он принялся искать в карманах спички и, не найдя их, чертыхнулся.
Глушецкий вынул голубую зажигалку в форме яйца и подал полковнику. Полковник разжег трубку и стал рассматривать зажигалку.
– Красивая. Трофейная? Умеют, черти, делать. – И с неожиданным смущением взглянул на лейтенанта: – Подарите. А я вам тоже чего-нибудь. Хотя бы вот этот планшет? Возьмите.
С неловким видом Глушецкий принял подарок. Отказаться не рискнул, боясь обидеть полковника, да и планшет ему понравился. В зажигалках же он не нуждался, у разведчиков этого добра было всегда вдоволь.
– Сынишка у меня, – на лице полковника появилась застенчивая улыбка, – в следующую зиму в школу пойдет. Шустрый мальчуган. А игрушек у него нет и купить негде. Это голубое яйцо отнесу ему.
Глушецкий вспомнил, что в Севастополе погиб старший сын полковника. Он командовал стрелковым взводом.
Полковник опустил зажигалку в карман, и его лицо опять стало суровым. Он встал, подошел к двери и, приоткрыв ее, крикнул басом:
– Начальника четвертой части – ко мне!
Через минуту на пороге вырос невысокий, с выхоленным белым лицом капитан. Первое, что бросилось при взгляде на него, были хромовые сапоги, начищенные до зеркального блеска, а затем новенький пояс с портупеей. На лице его выделялся нос – длинный и чуть свернутый набок. Ноздри время от времени шевелились. Казалось, что он принюхивается. Полковник встретил его стоя посредине комнаты. Когда капитан приблизился к нему и щелкнул каблуками, полковник топнул ногой и загремел.
