Текст книги "Нас ждет Севастополь"

Автор книги: Георгий Соколов

Игнатюк победоносно хмыкнул.

– Любопытный случай, – заметил Глушецкий, с интересом слушавший.

– А если бы я не проявил бдительность? Полковника Громова не было бы на свете. Сейчас он молчит, только поглядывает на меня каким-то непонятным взглядом. А до этого каждый раз делал замечания, дескать, почему я с таким подозрением отношусь к людям, почему никому не верю. Враг хитер и коварен. Это не модный лозунг, а так и есть на самом деле. Врагов надо искать всюду. Иногда, конечно, ошибешься. Но лучше перегнуть, чем недогнуть. Лес рубят – щепки летят.

– Но люди не щепки, – возразил Глушецкий.

Игнатюк пренебрежительно махнул рукой.

– Не ошибается тот, кто ничего не делает. Человеку свойственно делать ошибки. Неглупый, надо думать, был тот шпион, которого я изловил, а вот в чем-то ошибся. Ошибся наш начальник штаба, высказавший ему все данные о бригаде. А каждая ошибка чревата последствиями. Поэтому лучше перегнуть, чем недогнуть. Так-то!

Игнатюк продолжал говорить, но Глушецкий слушал его рассеянно, обдумывая предлог для того, чтобы уйти. Хотелось встретиться с Семененко, узнать, кто из разведчиков вернулся в бригаду. Не желая обидеть Игнатюка, проявившего гостеприимство, он вежливо сказал:

– Извини меня, капитан, но есть у меня желание проведать разведчиков. Скажи, где они расквартированы.

– Сразу в работу включаешься? Что ж, похвально. – Игнатюк понимающе усмехнулся. – Вечером не забудь явиться к командиру бригады, – напомнил он.

– Разве такое можно забыть? Ты не затеряй мое предписание.

– Я еще ничего не терял, – обиделся Игнатюк. – Даже на Малой земле у меня в хозяйстве был полный порядок.

Глушецкий вскинул на плечо вещевой мешок. Игнатюк встал.

– Имущество свое мог бы оставить у меня. Чего с мешком ходить к своим подчиненным.

– И верно, – согласился Глушецкий, снимая вещевой мешок и ставя его в угол.

Разведчики были расквартированы поблизости в трех небольших домиках, утопавших в зелени. На скамейке около одного домика сидели два матроса и ели виноград. При виде капитана оба встали, один бойко сказал:

– Здравия желаем, товарищ капитан. Позвольте спросить, кого ищете?

Оба матроса были незнакомы Глушецкому, и это огорчило его. Где те ребята, с которыми высаживался на Малую землю?

Он спросил, в каком доме находится Семененко. Матрос указал ему на средний.

– Там живут командир роты, командиры взводов и старшина.

Вся веранда этого дома была обвита зеленым плющом. Глушецкому она напомнила его дом в Севастополе на Корабельной стороне. Только там вместо плюща рос виноград. Войдя в коридор, увидел три двери. Постучал в первую и, не дожидаясь приглашения, открыл ее. Семененко лежал на кровати поверх застланного покрывала, ноги в сапогах вытянул на стул.

Увидев Глушецкого, Семененко вскочил:

– Боже мой! Кого я вижу! Боже мой!

Он сдавил Глушецкого в могучих объятиях, потом отшатнулся, посмотрел на его лицо и заморгал. Глушецкий увидел в его глазах слезы.

Семененко опять обнял Глушецкого и глухо, преодолевая непрошеные спазмы в горле, сказал:

– Дюже я тосковал без тебя, побратим мой на веки вечные, дюже…

2

Полевой госпиталь, в котором работала Галя Глушецкая, расположился на другой окраине Анапы. Все эти дни врачи, сестры, санитары работали круглые сутки, принимая и отправляя раненых. Все смертельно устали, но работали с радостной приподнятостью: победа! Не стало слышно выстрелов, не висят над головой самолеты, не надо ходить согнувшись, рискуя получить одну из шальных пуль, день и ночь жужжащих над Малой землей. Сознание, что все это осталось позади, что советские войска продвигаются вперед, что гитлеровцам теперь не до бомбежки госпиталей, – все это радовало сердце.

За последние два дня раненых стало меньше, и медикам нашлось время для отдыха.

Нескольким сестрам разрешили прогулку по городу. Пошла с ними и Галя. У девушек было веселое настроение. После долгой маеты на Малой земле им казалось, что они попали в рай, они дурачились, пели песни. Галя веселилась вместе с ними. Но когда мимо прошла группа морских пехотинцев во главе с лейтенантом, она вдруг погрустнела, незаметно отстала от подруг и свернула на другую улицу. Ей захотелось остаться одной.

Морские пехотинцы напомнили ей о Николае. Недавно она получила от него письмо из Сочи. Писал, что его выписали из госпиталя и дали краткосрочный отпуск, что на днях поедет в отдел кадров за назначением. Поэтому просит не писать ему в Сочи, а ждать следующего письма, в котором укажет свой адрес. Николай писал, что очень соскучился о ней, мечтает о том дне, когда встретятся.

Встретятся… Неужели это возможно? У Гали замирало сердце при мысли о встрече. Но если эта встреча все же произойдет, какой будет она? Галя положит голову на грудь мужа и выплачет все свое горе, всю тоску. Именно – выплачет, чтобы с сердца снялась вся тяжесть, чтобы исчезли все душевные тревоги. Николай добрый и чуткий, он поймет причину ее слез, он сам вытрет их, а потом поцелует заплаканные глаза, ласково погладит ее голову, как делал всегда…

Ах, мечты, мечты… Возможность встретиться на фронте мужу и жене так маловероятна… Разве что Николая опять ранят и его привезут в их госпиталь. Но чур, чур такие мысли… Пусть их встреча не состоится до конца войны, но лишь бы его не коснулась пуля.

Из раздумий ее вывел оклик:

– Галя!

Таня перебежала дорогу, весело махая рукой, и чмокнула Галю в щеку.

– Кричу, кричу, а она голову опустила и словно оглохла. Почему такая скучная?

Галя смущенно улыбнулась.

– Так просто, шла и задумалась.

– А куда шла?

– Дали отпуск на несколько часов. Вышла прогуляться, посмотреть город.

– Тогда пойдем вместе. Не возражаешь?

– Что ж, я рада.

Таня была нарядно одета. Новая гимнастерка, темно-синяя юбка, хромовые сапожки на высоком каблуке, черный берет, лихо заломленный набок.

– Вид у тебя парадный, – не удержалась от похвалы Галя.

Таня шепнула ей на ухо:

– А знаешь почему?

– Одно из двух – или на свидание идешь, или к начальству вызвана. – Но, увидев ее сияющие глаза, сказала: – На свидание. Угадала?

– Угадала, – рассмеялась Таня. – Я такая сейчас счастливая, счастливее меня нет. Открываю тебе секрет. Я вышла замуж.

– За Виктора?

– За кого же еще! За него, конечно. Мы условились пожениться сразу же после освобождения Новороссийска. Так и сделали.

– Поздравляю, Танюша! – воскликнула Галя. – Я всегда желала вам счастья.

Она тяжело вздохнула и наклонила голову, чтобы Таня не увидела, как дрогнули ее губы, когда произнесла последние слова. Но сияющая от счастья Таня ничего не заметила и продолжала:

– Но испытания наши еще не кончились. В тот же день, когда мы сказали друг другу, что отныне мы муж и жена, Виктор ушел в море, а я вернулась в свой батальон. Не только медового месяца, но и суток медовых не дали. Так-то вот жениться в военное время. С того дня я не видела Виктора. Вчера мне дали отпуск. Наш батальон сейчас в Геленджике, получили пополнение, обучают новых десантников. А мне вроде и делать нечего. Я и попросила отпуск. И знаешь зачем? Чтобы приехать сюда. Виктор должен быть в Анапском порту. Видишь, какая я хитрая. И везучая. Приехала вчера и не знаю, где устроиться. Иду и раздумываю, а мне навстречу Вася Рубашкин. Надо же! Хороший парнишка, я обучала его па Малой земле снайперскому делу. Стихи пишет. Обрадовались встрече. Его осколком снаряда ранило, но он в госпиталь не захотел ехать, а остался при санитарной роте. Сейчас в комнате выздоравливающих. Когда я сказала, что без квартиры, он повел в дом, где живет, там нашлась и для меня комнатка. Правда, повезло?

– Конечно, – подтвердила Галя, удивляясь веселой словоохотливости Тани, которую до этого знала более сдержанной.

– Пройдем в порт? – предложила Таня.

– Не возражаю.

В порту было пустынно. Только у деревянного причала стояли два торпедных катера. Когда Таня и Галя подошли ближе, с одного катера им помахал фуражкой офицер.

– Кто бы это мог быть? – задумалась Таня. – Ах, да это же Костя Кочиев, приятель Виктора.

Лейтенант Кочиев спрыгнул на причал и подошел к женщинам. Поздоровавшись, он сказал:

– Знаю заранее, какой вопрос зададите. Сразу отвечаю: Виктор в море, а когда вернется и в какой порт – Анапу, Новороссийск или Геленджик – не могу сказать.

– Такая-то вот жизнь у жены моряка, – грустно усмехнулась Таня.

На дороге показалась небольшая группа штатских людей. Они шли быстро, оживленно разговаривали. Глянув на них, Галя радостно воскликнула: она узнала Тимофея Сергеевича и бросилась к нему.

Тот оглянулся, остановился, удивленно воскликнул:

– Галочка! Вот так встреча! Дай-ка обниму тебя.

– Я так рада вас видеть, – сказала Галя, целуя его в щеку. – Как вы сюда попали?

Тимофей Сергеевич посмотрел на сопровождавших его людей, развел руками и огорченно произнес:

– Нет времени и поговорить. Работы по самые уши. Вот что, Галя, приходи вечером или завтра утром. Я работаю в райкоме партии, там и живу. Обязательно приходи. Мне надо что-то сказать тебе. Ты виделась с Николаем?

– Нет.

– А он здесь, в Анапе.

У Гали дрогнуло сердце. Николай здесь, а она даже не знает об этом!

– Не прощаюсь, жду, – кивнул Тимофей Сергеевич.

Галя осталась на дороге, смотря ему вслед и приложив руку к сердцу. Таня подошла к ней, обняла.

– Поздравляю, Галя. Надо же так случиться!.

– Ой, Таня! Мне не верится… Может, это все во сне? Только сегодня я думала, когда встречусь с Колей. Сейчас побегу в госпиталь и попрошу отпустить меня до утра.

– А утром я приду к тебе.

– Буду ждать.

На перекрестке они расстались.

Но не довелось ей сходить вечером к Тимофею Сергеевичу и встретиться с мужем. Когда пришла в госпиталь, увидела суетящихся санитаров, сестер. На автомашины грузили госпитальное имущество.

– Галя, садись! – крикнула ей пожилая медсестра. – Чуть не уехали без тебя.

Галя взобралась на машину и встревоженно спросила:

– Куда?

– Вперед, на запад, – весело ответила медсестра.

«Вот и встретились», – с горечью подумала Галя и, уткнувшись головой в брезент, разрыдалась.

Глава седьмая

1

Дул холодный, порывистый ветер. Вода в Керченском проливе казалась темно-бурой. Крутые волны, оперенные белой пеной, с шумом бились о берег. Северная часть неба была закрыта свинцовыми тучами, которые надвигались тяжелой массой на голубую лазурь. Низко над водой летали чайки, беспокойно крича. В такую непогоду катера и мотоботы укрыты в портах.

Новосельцев стоял на берегу и смотрел на запад. Ледяной ветер бил прямо в лицо. Много воспоминаний вызвали крымские скалы. В памяти всплывали бои в Севастополе, десанты в Феодосию, Камыш-Бурун. Сколько пришлось перенести! И вот опять знакомый берег.

Ему представилось, как его катер войдет в Севастопольскую бухту и он поднимется по ступеням Графской пристани, пройдет по Приморскому бульвару…

Мечты, мечты…

Десант в Крым будет не из легких. Вчера командир дивизиона Корягин, которому на днях присвоено звание капитана третьего ранга, рассказал командирам кораблей, с чем придется столкнуться десантникам в Крыму. Там находится до двадцати немецких дивизий, это около двухсот тысяч солдат и офицеров. Керченская группировка – восемьдесят пять тысяч человек. В первой половине октября из Крыма поспешно эвакуировались все учреждения, но во второй половине месяца поступил личный приказ Гитлера удержать Крым любой ценой. В связи с этим гитлеровское командование стало усиливать свою крымскую группировку. В распоряжение 17-й немецкой армии прибывает пополнение. Количество самолетов увеличивалось с двухсот сорока до пятисот. Гитлеровский флот насчитывает в Черном море три эскадренных миноносца и три миноносца, вспомогательный крейсер, десять канонерских лодок и сторожевых кораблей, двенадцать подводных лодок, до сорока торпедных катеров, более тридцати катеров-охотников, пять тральщиков, до двухсот катеров-тральщиков, более шестидесяти быстроходных десантных барж.

Керченский пролив и подходы к крымскому берегу заминированы. На Керченском полуострове противник соорудил четыре оборонительных рубежа, представляющих собой развитую, хорошо подготовленную в инженерном отношении систему полевых оборонительных сооружений с многочисленными траншеями, ходами сообщения, прикрываемые противотанковыми и противопехотными заграждениями. На полуострове противник имел сорок пять батарей полевой и береговой артиллерии, столько же самоходных артиллерийских установок, двадцать три зенитных батареи, более десяти минометных батарей.

Все эти орудия и минометы готовы обрушить свой огонь на советских десантников.

«Орешек крепкий, – подумал Новосельцев, – а разгрызть его надо».

– О чем задумался? – раздался позади голос незаметно подошедшего Бородихина.

Новосельцев кивнул в сторону моря.

– На тот бережок поглядываю…

– Ну и что?

– Скучновато придется.

– Да, невесело, – подтвердил Бородихин.

– Орешек крепкий безусловно, но вот что мне непонятно, товарищ замполит, за коим лешим нужно гитлеровскому командованию укреплять Крым. Они же там в мышеловке. Четвертый Украинский фронт занял Перекоп, вышел к Турецкому валу. Крым теперь полностью изолирован с суши. Наши войска подходят к Одессе. Неужели гитлеровцы не понимают, что надо драпать из Крыма?

– Я сам задумываюсь над этим. Гитлеровцы считают, что центральное положение Крыма обеспечивает их морским силам и авиации выгодное базирование для действий против наших южных районов. С Крымского полуострова противник угрожает левому флангу Четвертого Украинского фронта, позволяет наносить удары авиацией по войскам и тылам этого фронта.

– Овчинка, пожалуй, не стоит выделки.

– Гитлеровцы считают, что потеря Крыма подорвет их политический престиж перед Румынией. Ведь Крым был обещан Гитлером Румынии как компенсация за оказанную помощь в войне против нас.

– Гитлер обещал Крым также татарам и туркам.

– Шкуру неубитого медведя легко делить… Но дело не только в этом. Из нефтяных районов Румынии немцы получают ежегодно до трех миллионов тонн нефти. Крым и Одесса прикрывают Румынию от действий наших кораблей и авиации. Перед гитлеровцами стоит задача удержать румынскую нефть. Румынские газеты сейчас утверждают, что оборона Бухареста проходит под Перекопом и Керчью и что потеря Крыма равносильна потере территории Румынии. Немецкая пропаганда также трубит, что фюрер потребовал защищать Крым как территорию германской империи.

– С их точки зрения, может быть, так и надо поступать. Однако я считаю, что здесь Гитлер делает большую промашку.

– Ну, подсказывать им не будем, – усмехнулся Бородихин.

Он стал прохаживаться вдоль берега, наклонив голову, словно о чем-то раздумывая. За последние дни Новосельцев замечал, что теперь замполит не подходит к человеку с таким видом, будто хочет сказать: «А ну давай поборемся, посмотрю, на что ты годен». Сейчас он смотрит на человека задумчиво, словно хочет проникнуть в его душу, спросить: «О чем ты думаешь?»

– Прескверная погода, – остановился Бородихин и поежился. – Катера и мотоботы в такой шторм не пойдут. Десант, вероятно, отложат.

– Уже надоело на «товьсь» держать корабль, – признался Новосельцев.

Бородихин глянул на него исподлобья, вынул портсигар, предложил папиросу. Когда закурил, сказал:

– Видел я в Тамани памятник запорожским казакам. Удивляюсь, как он сохранился. Впрочем, удивляться не приходится. Гитлеровцы заигрывали с кубанским казачеством, пытаясь поднять казаков против советской власти. Невдомек им, что казаки нынче не те. Правда, им удалось найти среди них изменников, которых одели в казачью форму и использовали как карателей.

– И казакам, выходит, давали авансы, – покачал головой Новосельцев.

– Давали. А казаки в ответ создали два казачьих корпуса, которые лупят гитлеровцев почем зря.

– А морякам авансов не давали, – с явной гордостью заметил Новосельцев.

– Это верно. Моряки для них что еж в постели.

– Представляю, что они сделали с моряками, которых захватили в плен в Севастополе.

– О зверствах немцев над пленными в Крыму надо провести беседы на кораблях. В газетах об этом есть статья. Кстати, покажи твой план политработы в период подготовки и проведения десантной операции. Почти на всех кораблях проверил, а твой не просматривал.

Новосельцев вынул из кармана блокнот, развернул и показал замполиту.

Прочитав, Бородихин несколько мгновений молчал, потом закрыл блокнот и вернул Новосельцеву.

– План неплохой, – заметил он, – советовал бы дополнить беседы темой о зверствах гитлеровцев на оккупированной территории и над военнопленными. Не запланирован выпуск боевого листка. И еще одно замечание – во всем плане исполнителем является Новосельцев. Надо давать поручения парторгу, комсоргу, редактору боевого листка и другим коммунистам.

– Учту, – согласился Новосельцев.

Бородихин вынул из планшета ученическую тетрадь, развернул и сказал:

– Прочти-ка. По-моему, неплохие стихи.

Новосельцев прочел:

 
Мы знаем – фашизму не долго дышать.
Мы зверства его не забудем.
Мы можем и будем с врагом воевать,
И мы в Севастополе будем!
Вернутся когорты лихих моряков,
Эскадра на базу вернется.
И встанут кварталы красивых домов,
Малахов курган улыбнется.
И новый Рубо панораму начнет
И наши дела не забудет.
Родимое солнце над Крымом взойдет,
И больше заката не будет…
 

Прочитав, Новосельцев улыбнулся.

– Не такие уж и хорошие. Как это – «Малахов курган улыбнется»? Неудачно, по-моему, сказано: «Мы можем и будем с врагом воевать». Что значит «можем»? Мы уже третий год воюем. А вообще-то…

– Давай, Виктор, не будем придирчивы. В этом стихотворении важно чувство. Оно будоражит сердце. А почему? Потому, что выражает мысли тысяч моряков. Печатать такое стихотворение в журнале или газете, может быть, и ни к чему, а в боевых листках стоит.

– Безусловно, стоит, – подтвердил Новосельцев.

– А знаешь, где взял это стихотворение? У твоего Степана Дюжева. Он, правда, отпирается, говорит, что не он писал, а я подозреваю, что он.

– Возможно, что и он. Хотя раньше я не замечал у него поэтических склонностей.

– Проглядел, выходит.

– Может быть.

– Я тебе про памятник запорожским казакам говорил… Ты читал надпись на том памятнике?

– Читал. «А кто придет из неверных, то как врага бить…» Здорово сказано! Философия в тех казачьих стихах жизнеутверждающая, не уздяковская.

Бородихин сразу помрачнел. Некоторое время он молча прохаживался по берегу, бросая косые взгляды на Новосельцева.

– Вот ты говоришь – уздяковская философия. В шутку, конечно, сказал. Какая уж там философия… – заговорил он, останавливаясь. – А понимаешь ли ты, как вредны его разговоры с философской подкладкой?

Новосельцев передернул плечами.

– Я не придавал значения его разглагольствованиям. Начитался старых книжонок и свихнулся. Сам он был неприятным человеком, а его умничанье мы встречали насмешливо.

– Насмешливо, – протянул Бородихин. – Нет, дорогой мой старший лейтенант, не смешно, а грустно. Никто его не обрывал, никто не вступал с ним в спор. Не сильны, вижу, в теоретических вопросах. Причем никто не доложил мне о его «теоретических упражнениях».

– Да кто же мог подумать, – пытался оправдаться Новосельцев. – Я сцепился с ним один раз, но ничего, кроме руганки, не вышло.

– Вот в том-то и дело, что никто не задумался, – удрученно проговорил Бородихин. – А следовало бы. Ведь Уздяков вел разговорчики, что в жизни все якобы повторяется. Стоит вдуматься, что это значит. Это значит, что войны на земле были и будут и жизнь также неизменна. Люди борются за лучшую жизнь, а Уздяков болтает, что борьба их бессмысленна, что жизнь людей как была, так и останется трагичной.

– Чушь порол, – вставил Новосельцев, махнув рукой.

– Для вас – это чушь. Но ведь кто-то верует в это. Певцом такой философии является философ Шпенглер, а его реакционное учение находится на вооружении у гитлеровцев. Таким образом, Уздяков, не знаю – вольно или невольно, оказался носителем фашистской идеологии. А я проглядел, черт бы меня побрал. Правильно говорится: век живи, век учись.

– И все равно дураком помрешь, как говорит пословицу – усмехнулся Новосельцев и сразу притушил усмешку, заметив, что замполит сердито сдвинул брови: – Нас нечего винить. Начальство видело, что он нечистоплотен в быту, бюрократ, хам. Зачем держали такого типа на руководящей должности? И не за убеждения надо было выгонять его, а за плохую работу. А то у нас бывает так – наказывают за убеждения. Представь себе хорошего настоящего моряка, скажем, боцмана, а он верует в бога. Что с ним делать? Выгонять?

– Это ты брось, – продолжая хмуриться, оборвал его Бородихин. – Не залазь в дебри, а то не выберешься.

Новосельцев хотел возразить ему, но поперхнулся, почувствовав в голосе замполита непонятную резкость. Бородихин заметил, что его слова произвели на Новосельцева неприятное впечатление, и, положив руку на его плечо, доверительно сказал:

– Виктор, ты еще молодой коммунист, тебе надо учиться. В жизни мы нередко видим такое, что вызывает протест, что несовместимо с нашими понятиями о долге, чести, замечаем, что не по-ленински ведут себя некоторые руководящие товарищи, есть у нас и карьеристы, мечтающие о наградах и продвижениях по службе, и очковтиратели, и трусы. Откуда все это? Вот тут-то разбираться трудно. Является ли это порождением советской системы? Нет, конечно. Все это нам досталось в наследство от прошлого, а пережитки живучи, их питают, дают им произрастать вражеская агентура, капиталистическое окружение. Уздяков нам от прошлого достался.

– Но он не жил тогда, – возразил Новосельцев. – Воспитывался в советской школе, учился в том самом военном училище, где учился я. Почему я, мои товарищи не стали носителями прошлого?

– Ответить на этот вопрос не так-то просто. Помимо школы, военного училища есть еще семья, товарищи. Есть книги. Недаром говорится – с кем поведешься, от того и наберешься. Нужно изучать каждый случай. Есть такие философские определения – явление и сущность. Ты, возможно, не изучал этого.

– Самое отдаленное представление.

– Раз ты стал коммунистом, то должен разбираться в таких вопросах. В народе давно подмечено, что есть различие между внешней, показной стороной и внутренним содержанием какого-либо предмета, существа. В связи с этим и пословицы родились: «Не все то золото, что блестит», «По одежке встречают, по уму провожают». Так вот в философии внешняя сторона именуется явлением, а внутренняя, та, что поглубже запрятана, сущностью. Ты привел абстрактный пример с боцманом, который верит в бога. Допустим, что есть такой боцман. Перед нами, так сказать, явление – верующий в бога моряк. Снимать его с должности, высмеивать? Думаю, что надо сначала разобраться. Почему он верует, кто тому причиной, что питает его веру, как это наложило отпечаток на его характер, на взаимоотношения с товарищами, как отражается на службе? Вот когда вникнешь в сущность всего этого, тогда и решай вопрос о боцмане. А готовых рецептов на все случаи жизни нет, дорогой Виктор…

Их разговор прервал подбежавший вестовой:

– Вас срочно требует командир дивизиона, сказал, чтобы бегом.

«Что могло случиться?» – удивился Новосельцев и побежал следом за матросом. Бородихин несколько мгновений стоял, глядя им вслед, потом торопливо зашагал в штаб.

Уже по внешнему виду командира дивизиона Новосельцев определил, что произошло что-то серьезное. Корягин шагал по комнате, что-то сердито бормоча. Увидев Новосельцева, он остановился и торопливо заговорил:

– Немедленно заводи моторы. На траверзе Анапы немецкая авиация потопила три наших эсминца. Примерно вот в этом квадрате, – он ткнул пальцем в карту. – Спеши туда, может, подберешь кого из воды. Из Геленджика тоже вышли корабли для спасения людей. Понятна задача?

– Понятна. Только вот шторм…

Корягин посмотрел на него с такой укоризной, что Новосельцев невольно покраснел. В такую минуту, когда дело идет о жизни людей, он заикается о шторме. Надо прорваться сквозь любой шторм.

– Разрешите идти?

– Действуй, – махнул рукой Корягин и покачал головой: – Как это могло получиться? Последние эсминцы Черноморского флота пошли на дно. Сегодняшний день – черный день для нашего флота. Черный…

И он опять принялся шагать по комнате.

Через несколько минут катер Новосельцева вышел в море. Штормило сильно. Катер часто зарывался носом в волны, и тогда палубу заливало водой. Брызги долетали до командирского мостика, заставляя командира и рулевого поеживаться, то и дело смахивать рукавом с лица воду.

У штурвала стоял Токарев. Он хорошо вел корабль, но иногда не успевал на какую-то секунду переложить руль. Новосельцев не делал ему замечаний, но бросал на него такой выразительный взгляд, что Токареву сразу становилось понятным упущение. Конечно, он не Дюжев, лучше которого во всем дивизионе рулевого нет. Но Дюжев теперь боцман и по боевому расписанию стоит у пулемета. Однако, когда Токарев второй раз повернул катер бортом к волне, Новосельцев все же решил поставить у штурвала Дюжева.

Дюжев взял штурвал в руки. Токарев отодвинулся и виновато улыбнулся. Он не обиделся на командира, понимая, что в создавшейся обстановке может допустить ошибку. Особенное мастерство рулевой должен проявить при поиске людей в море. Тут только Дюжев справится.

Токарев хотел спрыгнуть с мостика, по Новосельцев остановил его:

– Стой пока тут.

– Замлели руки? – спросил Дюжев.

– Немного есть. Волны злые, из рук рвут.

– Делай массаж, как я учил.

Токарев стал массировать уставшие и закоченевшие пальцы, но не удержал равновесия при очередном крене корабля и слетел с мостика на палубу. Он вскочил, как кошка, и ухватился за поручень. Больше массажем он не занимался. Не поворачивая головы, Дюжев басовито бросил ему:

– Соображай, браток!

Став боцманом, Дюжев старался походить на покойного боцмана Ковалева, даже начал отращивать усы. Но с усами ему явно не повезло. Они оказались удивительно несуразные – рыжие, редкие, жесткие и не поддавались расческе. Дюжев не терял надежды придать им более приличный вид, постоянно мазал их постным маслом. Новый кок Вася Кравцов, назначенный вместо погибшего Кирилла Наливайко, посоветовал перед сном накладывать на усы повязку. Но и это не помогало. Только снимет повязку, усы опять торчат. С чьей-то легкой руки нового боцмана назвали моржом. Когда Новосельцев узнал, как теперь именуют Дюжева, хотел посоветовать ему сбрить усы, но потом решил, что тот сам когда-нибудь это сообразит. Однако как-то заметил: «Не завидую той девушке, которая решится поцеловать вас, товарищ боцман». Дюжев отшутился: «Нет еще той девчонки, которая люба сердцу. А если появится, то не только усы, но и кудри свои, если она захочет, сбрею».

Девушки у него действительно не было. Надо такому случиться: девушка, которая понравилась ему, оказалась невестой комендора Пушкарева. И чем этот балаклавский рыбак прельстил ее? Эх, Надя, Надя! Сейчас она наверняка каждый день ходит в госпиталь навещать Сергея. Милуются, черти, и его не вспоминают. Проведать бы их, но нет такой возможности, катер в Геленджик едва ли зайдет в ближайшее время.

Шторм не утихал. По небу быстро неслись серые, клочковатые. облака. Катер взлетал на волну, потом проваливался, и в этот миг на палубу обрушивался водяной вал.

«Едва ли кто в такой шторм в воде продержится», – подумал Новосельцев.

Ему было непонятно, как могли погибнуть сразу три больших корабля. Куда они ходили, зачем, почему днем оказались близко от крымских берегов? Может быть, командир дивизиона что-то не так понял.

С носа раздался хриплый голос Шабрина:

– Справа по борту… два кабельтовых… мина.

Новосельцев вскинул бинокль и отчетливо увидел болтающийся среди волн черный шар с рогульками. Видимо, шторм сорвал мину с якоря. Надо расстрелять ее.

– Токарев, к пулемету! – скомандовал Новосельцев и повернулся к рулевому: – Лево руля!

Дюжев сразу понял замысел командира. Он отвел катер на безопасное расстояние и старался держать его так, чтобы пулеметчик смог прицелиться.

Нелегко взять прицел, когда катер и цель качаются на волнах. Токарев прилип к пулемету, выжидая нужный момент. Наконец уловил определенный ритм, когда катер словно замирал на долю секунды и в прицеле вырисовывалась покачивающаяся цель.

«А может быть, лучше снарядом?» – вдруг подумал Новосельцев, испытывая нетерпение.

Он уже хотел отдать приказ комендору кормовой пушки, но в этот миг застрекотал пулемет. Токарев успел дать короткую очередь, и тотчас же на том месте, где болталась на волнах мина, взметнулся водяной смерч, а вслед за ним донесся грохот взрыва.

Токарев повернулся к командиру. На его лице можно было прочесть радостное удивление. Он сам не ожидал такой точности. Кто знает – случайность это или результат высокого мастерства пулеметчика, но факт остается фактом: мина уничтожена с первых же выстрелов.

– Молодец! – крикнул Новосельцев. – Объявляю благодарность!

Катер развернулся на прежний курс.

Впередсмотрящему Максиму Шабрину, пожалуй, было тяжелее всех в этом рейсе. Он стоял впереди носовой пушки, первым принимал на себя все волны, захлестывающие палубу. Его глаза воспалились от морской воды, сам он промок.

В районе Анапы шторм стал тише, но по морю все еще гуляли барашки. Прояснилось и небо. На горизонте оно совсем очистилось, поголубело. Вскоре там показалось солнце, его лучи заскользили по морю, и там, где они коснулись воды, море стало голубеть.

Катер вышел в заданный квадрат. Новосельцев увидел вдали тральщик и два катера, которые утюжили море в разных направлениях, и догадался, что они также посланы на поиски, как и он. Передав мотористам приказание снизить ход на средний, он стал озирать в бинокль морские дали. Справа заметил черную точку.

– Право руля! – распорядился он.

Вскоре Шабрин доложил:

– Прямо по носу два человека в воде.

«И впрямь кошачий глаз, – невольно восхитился Новосельцев своим впередсмотрящим. – Я еле в бинокль рассмотрел, а он простым глазом увидел».

Катер увеличил ход. Около лееров встали матросы, держа наготове спасательные пояса, к каждому поясу были привязаны веревки.

Сигнальщик доложил, что в воздухе появились три «мессершмитта». Два из них кружили над тральщиком, а другой спустился низко над морем и открыл пулеметный огонь. Новосельцев сразу сообразил, что гитлеровский истребитель обстреливает плавающих в воде людей.

– Сволочи! – вырвалось у него. – Утопающих расстреливают.

Кружившие над тральщиком «мессершмитты» перешли на бреющий полет и сбросили мелкие бомбы. Тральщик увернулся, и бомбы разорвались слева от него. «Мессершмитты» опять налетели на корабль, на этот раз обстреливая его из пулеметов. С тральщика открыли ответный огонь. Ему на помощь подошел один сторожевой катер и также открыл стрельбу по самолетам.