Текст книги "Нас ждет Севастополь"
Автор книги: Георгий Соколов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 50 страниц)
Глава одиннадцатая
1
В начале апреля, когда весна на Черноморском побережье вступила в свои права, на Малой земле установилось затишье. Это затишье было довольно относительное, оно заключалось в том что та и другая стороны прекратили активные наступательные действия, но ожесточенная перестрелка продолжалась и днем и ночью. На клочок земли, занимаемый десантниками, по-прежнему в изобилии сыпались мины и снаряды. В Станичке не осталось ни одного целого дома, вместо них чернели сплошные воронки.
Ночью прошел теплый дождь. Утром весенний ветер разорвал в клочья серые облака, и ласковое солнце коснулось лучами израненной земли. Но не могло солнце вызвать здесь жизнь. Деревья стояли со сбитыми кронами, опаленные взрывами кусты виноградников скрючились и не зеленели, даже трава не пробивалась навстречу солнцу. Лишь кое-где в балках, как оазисы в пустыне, виднелись зеленые островки, на которые десантники смотрели с нежным удивлением.
Разведчики любовно оберегали несколько метров земли в небольшой лощинке, заросшей молодой травой и ранними полевыми цветами. В солнечный день они пробирались сюда по траншее и часами лежали, нежась под теплыми лучами. Гучков ревниво следил, чтобы никто не ложился на зелень. Сам он, лежа сбоку, ласково, словно гладя, касался грубой темной ладонью лепестков – оранжевых, голубых и синих цветков, и в глазах его появлялось мечтательное выражение. Этот маленький цветник напоминал о Большой земле, и каждому, кто глядел на него, вспоминались сады в буйном цвету, парная земля, в которую течет зерно из сеялок, дорогие жены, невесты, отцы и матери.
Так уж повелось, что в этой лощинке меньше всего говорили о войне. Здесь вспоминали о прежней жизни, высказывали сокровенные мысли, гадали о том, как будет после войны.
Вчера вечером старшина принес новое летнее обмундирование. На ночь у саперов «арендовали» баню. К утру все помылись, побрились, надели новые тельняшки, гимнастерки и брюки. Шапки заменили пилотками.
Утром Глушецкий не узнал своих разведчиков. У них был такой бравый вид, что хоть сейчас веди на парад. Все с некоторым смущением поглядывали друг на друга. В смущение вводили погоны. Они их видели впервые. Погоны делали каждого плечистее, стройнее, и все нашли, что с ними чувствуешь себя вроде бы настоящим воином. По совету Гриднева под мягкие полевые погоны многие подложили фанерные и картонные полоски, отчего погоны лежали прямо, не морщась.
Все, конечно, расстегнули воротники, чтобы виднелся угольник тельняшки, а то, чего доброго, спутают с обыкновенным пехотинцем. Кое-кто надел вместо пилотки бескозырку, тщательно хранимую с давних времен. Глушецкий тоже надел черную фуражку с крабом, но разведчиков предупредил, чтобы, идя в разведку или наблюдение, бескозырки прятали, а надевали пилотки.
К Глушецкому подошел Безмас. Старшинские погоны, мичманка, надвинутая на переносицу, широкий пояс с ярко начищенной пряжкой, туго обтягивающий его тело, – все это придавало ему еще более важный вид.
Чуть щуря глаза, он кивнул в сторону разведчиков и с достоинством произнес:
– Приоделись, как на праздник Первое мая. Любо смотреть. Жалко в такой одежде в разведку посылать. Через неделю не узнаешь. На локтях и на коленях обязательно протрутся. Останется только одно воспоминание о сегодняшнем дне. А я так думаю, товарищ старший лейтенант, пусть сегодняшний день будет поярче, чтобы в память врезался покрепче.
Командир роты с недоумением посмотрел на него.
– Зачем нам беречь добро, – пояснил старшина. – У нас есть запас и консервов, и спиртного. Разрешите сделать завтрак праздничный. По случаю введения погон.
После некоторого размышления Глушецкий сказал:
– Делайте. У разведчиков праздники редки.
Удовлетворенно улыбнувшись, старшина степенно пошел в свой блиндаж.
После завтрака некоторые разведчики легли спать, некоторые засели писать письма родным и знакомым. Никогда не унывающий Добрецов сел у входа в блиндаж и стал начищать пряжку где-то добытого им флотского пояса. Он вполголоса напевал:
Эй, полундра-кипяток,
Берегись, ошпарю!
Бей фашистов, бей, браток,
По-матросски, с жаром.
Весеннее солнце быстро высушило почву. На передовой стояла непривычная тишина. Может быть, весна действовала и на немцев. Несмотря па то что кругом была обугленная земля, пряные запахи весны дошли и сюда. Высоко под голубым небом трепетали жаворонки, оглашая воздух песнями весны. А притихшее море так нежно синело, что трудно было оторвать от него взор. Весна везде берет свое и действует на всех.
На зеленую лужайку первыми пришли Гриднев и Гучков. Они расстелили плащ-палатку, скинули гимнастерки и тельняшки и легли. Вскоре к ним присоединился Логунов.
От теплых весенних лучей хмурое лицо Гучкова словно расцвело. Жмурясь, он проговорил со вздохом:
– Скорее бы конец войне да к жинке вернуться.
Гриднев повернулся к нему и с ласковой усмешкой спросил:
– Весна действует, Данило?
– Действует, чтоб ее, – признался Гучков и доверительно, с несвойственными для него ласковыми нотками в голосе заговорил: – Сварливая баба у меня, но все равно скучно без нее. С издаля-то вижу теперь, что все-таки она была у меня хорошей. А сварливая она по наследству. Ее папаша казался мне таким чертом, что не приведи господи. Мастером у нас работал. Все ходит и ворчит, усы и брови топорщатся. Сказал ему однажды: «Кузьма Федорович, хочу жениться на вашей дочке Клаве». Он усы ощетинил да как закричит: «Как говоришь, щучий сын?! Надо разрешение спрашивать, а не докладывать! Я кто – отец или пришей сбоку?» Я проглотил обиду, а вечером на квартиру к нему пришел. Увидел меня и опять раскипелся, как самовар. Ну, думаю, и характерец у будущего тестя. Я был тоже нотным парнем. Заявляю ему: «Вы можете думать обо мне что хотите, не на вас собираюсь жениться, а на Клаве. Между нами все обговорено, и не тратьте свою энергию не по назначению». Старик грозно спрашивает дочь: «Это правда, Клавка?» Она ответила: «Правда». И вдруг чудо из чудес – стих старик, засуетился, за закуской побежал. Славным человеком оказался. Это он блажь на себя напускал, чтобы сразу не раскусили его. Вот и жена такая. Весь день ворчит, кипятится, а после ужина голубкой делается. Серчал я, бывало, на нее за такой нрав. А теперь вижу – зря. Надо понимать характер человека. Если доведется вернуться домой, то больше слова не скажу ей поперек.
– Самое разлюбезное дело, – согласился Гриднев. – Моя старуха тоже любила поворчать. Я всегда отмалчивался. Ей нравилось, когда ее муженек целый день находился дома. Тогда она надевала лучшее платье, садилась рядом со мной, обнимала за шею и лезла целоваться. Я, конечно, был не против полюбезничать, но иногда, бывало, делал ей замечание, дескать, у нас дети взрослые и не к лицу нам, как молодоженам, любоваться друг другом. А возраст ни при чем, отвечала она, раз любовь наша не поржавела и трещину не дала. Так и промилуемся весь день. Только денечков таких у разъездного механика МТС маловато было. С раннего утра до поздней ночи мотаешься по тракторным бригадам. Иногда и заночуешь в какой бригаде. Вот тогда моя старуха серчала. Ревновала меня к машинам. Никак не могла взять в свою голову, что не ради ее одной на свете существую, что есть у меня в сердце любовь к людям. Заявляюсь домой поздно, усталый, как изработавшаяся коняга, а она начинает пилить. В такую минуту не перечь, хуже будет. Я отмолчусь, повздыхаю и начинаю стягивать сапоги, давая понять, что сейчас лягу спать. И тут она отходила. Всплеснет руками: «А ужинать?!» Так вот, брат, дипломатничал…
До сих пор молча лежавший Логунов поднялся на локте и с горечью в голосе сказал:
– А вот у меня сейчас не очень-то с женой.
Гриднев удивленно покосился на него:
– А что случилось? Так хвалил свою Дуню, а теперь…
– Письмо от знакомых получил. Намеки ясные…
– Ты не очень-то верь. Знакомые разные бывают, – заметил Гучков. – Есть такие, что… – И он выразительно провел пальцем по шее, а потом ожесточенно плюнул.
– А она-то пишет? – спросил он через некоторое время.
– Пишет, – сдавленным голосом ответил Логунов. – По письмам будто незаметно, что с якоря сорвалась. В каждом письме поцелуев сотни, сообщает, что тоскует, ждет. Вот мои мозги и раскорячились. Кто прав? Позаочь-то трудно разобрать. Эх, попасть бы на денек домой! Ежели гуляла с теми ласкобаями, что бронью обзавелись, – голову долой! А ежели блюла себя, то тем, кто наговоры делал, – кишки вымотаю! Огневался я – страсть!
Его выразительное лицо, чуть тронутое оспой, исказилось от гнева, в цыганских глазах сверкнуло жестокое выражение.
– Дурак ты! – резко оборвал его Гучков. – Спокойнее надо быть, жене больше верить.
Логунов взъерошил рукой волосы и скривил губы.
– Не могу быть спокойным! – зло выкрикнул он. – Душа не на месте. Тут воюй, кровью собственной умывайся, а там тыловики-броневики будут с моей женой забавляться.
Гучков с осуждением покачал головой:
– Ужас какой… Случайно ты не знаком с таким мужчиной – Отелло прозывался?
Логунов сердито фыркнул.
– Я с тобой всерьез, а ты… – проговорил он с обидой. – Понимаешь, силы мои от этого убавляются, думки душат, воюется хуже. А ты, батя, чего не поддерживаешь меня?
Щурясь от солнца, Гриднев не спеша произнес:
– А чего тебе, друг мой ситцевый, сказать? Ежели загуляла, значит, плохую девку в жены выбрал.
– Она хорошая была, – живо отозвался Логунов. – Радетельная.
– А раз хорошая, то верить в нее надо. Данило правильное замечание сделал, – уже сердито проговорил Гриднев, топорща усы. – Кобелиную философию развел! Ты, если зрение меня не обманывает, вместо дозволенных ста граммов еще столько же хлебнул.
– Хлебнул. Ну и что? Сменял на сахар.
Гриднев подмигнул Гучкову и усмехнулся в усы.
– Трофим, Трофим, не пей весной лишку, – в голосе Гриднева зазвучали теплые нотки. – Весна и без того пьянит человека. Весной у человека избыток нежности. В мирное время эту нежность на девушек и жен расходовали. А во время войны куда ее денешь? На гитлеровцев?
– Тьфу! – сплюнул Логунов. – Скажешь же…
– Не тот объект, – продолжая усмехаться, согласился Гриднев. – Так вот и копится эта самая нежность, наружу не выливается. И муторно человеку делается, накаляется он до предела. Плесни на него, вода зашипит. Плеснули на тебя каким-то подметным письмом, вот и зашипел ты. Скажи, что не так?
Логунов закрыл ладонями лицо и ничего не ответил.
– Дай-ка мне то письмо. Прочту на досуге.
– Возьми, – Логунов вынул из правого кармана брюк письмо в синем конверте, сложенное вдвое, и протянул Гридневу.
Не читая, Гриднев спрятал его в нагрудном кармане.
– Может, и верно говорите вы, – остывая, вздохнул Логунов. – Сосет у меня на сердце. Моя Дуня баская, кровь с молоком. На нее всяк заглянется. Эх, дожить бы…
Он махнул рукой, лег на спину и устремил взгляд в сине-голубое бездонное небо.
– А что такое баская? – спросил Гучков.
– На Урале так говорят. Красовитая, значит, – ответил Логунов, не поворачивая головы.
– В нашей МТС как-то весной приключилась такая история, – начал Гриднев, тоже поворачиваясь на спину. – Надоело жене агронома дома сидеть. Пошла работать учетчиком в тракторную бригаду. А в бригаде все мужики…
Ему не удалось рассказать, что произошло с женой агронома: на лужайку прибежал Байсаров. У него был радостно-возбужденный вид.
– Ага, вот вы где! – воскликнул он и протянул Логунову письмо: – Почтальон почту принес. Получай.
Повернувшись на живот, Логунов торопливо распечатал письмо и прочел: «Троша, разрешите вас побеспокоить и передать лично от себя свой скучный и чистосердечный пламенно-горячий и любимый привет с крепким любимым поцелуем и с крепким рукопожатием вашей правой ручки».
Писала Дуня. Прочитав письмо, он бережно свернул его и спрятал в карман. Потом повернулся к Гучкову и с некоторой растерянностью сказал:
– Понимаешь, какое дело, назначили Дуню бригадиром полеводческой бригады.
На его лице отразилось и изумление, и радость.
Гучкову никто писем не слал. Каждый раз, когда почтальон приносил в роту письма, он мрачнел и уединялся. Так и сейчас, когда Байсаров подал Логунову письмо, он лег лицом на плащ-палатку и закрыл голову руками.
При словах Логунова он поднял голову и без улыбки сказал:
– Почетом, видать, пользуется. На такую должность мокрохвостку не поставят. Голову иметь надо. А ты с подозрениями. Смотри не обидь.
– Я еще не отписывал ей о своих подозрениях.
– И не надо. Интересно, как там, в тылу, живут?
– Пишет, что все бабы дружно работают. У них соревнование. Кто лучше поработает, тот поедет с делегацией Челябинской области на фронт. В области готовят эшелон подарков.
– И вдруг тебе повезет. Приедет твоя Дуня и повиснет на твоей шее.
– О! – только и мог выговорить Логунов, блаженно улыбнувшись.
Он откинулся на спину и закрыл глаза. И сразу будто увидел темные, выгнутые дугой брови и пухлые губы своей Дуни. Хорошо же было, когда они вдвоем с песней шли в полеводческую бригаду! Солнце ласково, как сегодня, греет парную землю, покрытую зеленым ковром трав, щебечут разные птахи, а воздух до того ароматный, что глотать хочется, как домашнюю брагу, что варила Дуня. А какие блины и оладьи умела печь она – во рту тают! А зимой, когда он приходил с работы, жена угощала его сочными пельменями.
– Эх! – мечтательно произнес Логунов, очнувшись от воспоминаний. – Кабы встретиться!
Около блиндажей один за другим прогремели три пистолетных выстрела. Разведчики, лежавшие на лужайке, недоуменно переглянулись.
– Пошли-ка, – сказал Гриднев. – Может, что случилось.
Около командирского блиндажа стоял Глушецкий и радостно улыбался.
– Артем Архипович! – воскликнул он, увидев Гриднева. – Слышали салют?
– В честь чего салют-то?
– В честь сына! Письмо получил…
– Поздравляю. – Гриднев добродушно ухмыльнулся. – С вас полагается…
– Еще бы!..
На лице Глушецкого было ликующее выражение. Знали бы боевые друзья, сколько радости доставило ему сообщение о рождении сына!
Рождения ребенка он ждал давно и как будто бы уже привык к мысли, что скоро станет отцом. Но, читая письмо, в котором Галя сообщала о рождении сына, Николай испытывал необычайное волнение. Внутри его все дрожало от радости, от прилива нежности к жене и сыну, которого он еще не видел.
Он даже поцеловал письмо и принялся перечитывать его снова. А когда читал вторично, то мысли его залетели далеко вперед. Ему уже думалось о том дне, когда кончится война и он вернется с семьей в Севастополь. Каждый вечер он будет ходить с сыном на Приморский бульвар. А когда сын подрастет, поведет его на мыс Херсонес и расскажет, как воевали отец и его товарищи. Свозит его и на Малую землю.
«Воспитаю его настоящим моряком», – думал Глушецкий, улыбаясь своим мыслям.
Ему захотелось как-то отметить рождение сына. Выскочив из блиндажа, он трижды выстрелил из пистолета – салют в честь будущего моряка.
Поздравив командира, Гриднев заметил:
– Надо бы вам похлопотать об отпуске на несколько дней. Проведали бы…
– Точно, товарищ командир, – поддержал Гучков.
– А вот возьмем Новороссийск, тогда и похлопочем об отпуске, – сказал Глушецкий, подавляя вздох.
Конечно, ему хотелось бы сейчас на крыльях помчаться в Сочи. Но разве можно сейчас проситься в отпуск! Встречу придется отложить до подходящего случая.
Вернувшись в блиндаж, Глушецкий сел писать поздравительное письмо жене.
Капитан Новиков вошел, когда Глушецкий, весело посвистывая, заклеивал конверт. Не здороваясь, капитан сел на табурет и несколько минут молчал.
– Чего такой веселый? – хмуро спросил он наконец.
– По случаю семейной радости. Сын родился, – ответил Глушецкий, ласково блестя глазами.
– В такое время? Не одобряю, – тряхнул головой Новиков. – Впрочем, меня это не касается. Можете жениться, расходиться, рожать – это ваше дело.
«Сухарь ты, и больше ничего», – хотелось сказать Глушецкому. Но он сдержался и только справился о причине прихода капитана.
– Пришел проститься, – сказал капитан и криво улыбнулся. – Полковник отчисляет меня. Оно, пожалуй, и к лучшему.
Он замолчал, скривив губы.
– Угости меня, Николай, перед отъездом. Дай мне такую дозу, чтобы до полночи спал. В полночь проснусь и пойду к берегу. Утром меня уже не будет на Малой земле.
Глушецкий окликнул старшину, и через минуту перед капитаном стояла бутылка водки. Выпив залпом стакан, капитан повеселел.
– В апреле день рождения Гитлера, – сказал он, облизывая сухие губы. – Командующий Семнадцатой немецкой армией решил преподнести своему фюреру подарок – утопить в море советских десантников. Свою клятву он скрепил собственной кровью. Так что скоро начнется какофония. Разведчики из потаповской бригады привели «языка», он и рассказал эти новости.
Новиков выпил еще полстакана, закусил куском американской консервированной колбасы и, презрительно щуря глаза, продолжал:
– Тоже мне – мистик. Уколол булавкой палец, выдавил каплю крови и ею расписался – и это должно означать какой-то таинственный обряд. Тьфу! Чтобы сдвинуть малоземельцев, нужна большая сила. Земля наша хоть и называется малой, как-никак стволов – артиллерийских и минометных – до пятисот наберется. И танковый дивизион имеется.
– У них побольше нашего примерно в пять раз, – заметил Глушецкий.
– Ну и что? Наши основательно закопались. Но бои, конечно, будут ожесточенные. Советую закопаться поглубже. Сделайте огневые рубежи на случай прорыва обороны. Все равно бездельничаете.
Новиков выпил еще полстакана, но закусывать не стал.
– Эх, Глушецкий, как я опустился, – язык капитана уже стал заплетаться. – Меня осуждают. Ну и пусть! Им не понять. Кажется, кто-то из великих мыслителей или писателей говорил, что самые грустные в мире слова: «А мог бы». Мог бы и быть другим, если бы… Верно, черт возьми! Однако, Глушецкий, мне пора спать. Я надоел тебе… Я это понимаю… Я всем надоел… И себе надоел. Сейчас допью и пойду вон.
Опорожнив бутылку, Новиков поднялся и молча вышел. Разведчики уложили его в одном из блиндажей.
Глушецкий пригласил к себе Крошку и Семененко.
– Отдых наш, надо думать, кончается, – заявил он и рассказал им о том, что услышал от капитана.
– Потребуются контрольные пленные, – сразу догадался Крошка.
– Вот именно, – подтвердил Глушецкий. – Создадим три группы для наблюдения и на рассвете отправимся подбирать объект для разведки.
Договорившись с командирами взводов, Глушецкий пошел в штаб бригады.
2
Командующий десантом на Малой земле приказал всем командирам в течение суток любой ценой добыть контрольного пленного.
На военном языке контрольным пленным называется такой пленный, который должен подтвердить или уточнить показания пойманного перед этим «языка» и данные наблюдений.
В полночь Громов вызвал Глушецкого.
Вид у полковника был озабоченный. Хмуря брови и сердито покашливая, он передал Глушецкому приказ командующего.
– Любой ценой, – подчеркнул он.
– Будет разведка боем? – высказал предположение Глушецкий.
Полковник отрицательно покачал головой. В разведку боем надо пустить по крайней мере батальон и израсходовать большое количество снарядов и мин. На Малой земле, где каждый человек и даже каждый снаряд на особом учете, – это роскошь. Полковник не мог позволить себе такую разведку, хотя и считал ее при такой обороне наиболее эффективной.
– Обдумаем, – сказал Громов и начал набивать табаком трубку. – Какие у тебя соображения?
Глушецкий задумался. Гитлеровцы отгородились от десантников минными полями, проволочными заграждениями, траншеями, дзотами; передний край всю ночь освещается и простреливается. Трудно при таких условиях действовать разведчикам. Сейчас нельзя даже добраться до ракетчиков, как это сделал Семененко. Разведчики из соседней бригады вчера сообщили, что гитлеровцы натыкали вокруг окопов, в которых сидят ракетчики, мины и разбросали МЗП, то есть мотки тонкой, как паутина, проволоки, из которой нелегко выпутаться, если наступишь на нее ногой. Попробуй-ка теперь подобраться к ним!
– А почему мы действуем только на переднем крае? – будто сам себя спросил полковник. – Почему бы не проскользнуть поглубже?
– Трудное это дело, – заметил Глушецкий.
– Но не невозможное.
– А возвращаться еще труднее.
Полковник прищурил глаза:
– Разведчики выбирают, что полегче. С каких это пор?
Глушецкий вспыхнул, но промолчал. Зачем командир бригады отпускает такие шпильки?
– Ну, ну, не надувай губы, – уже миролюбиво произнес полковник. – Садись закуривай, и будем думать.
Глушецкий сел и взял папиросу из протянутой полковником коробки.
Пуская клубы дыма и постукивая пальцами по столу, Громов опять будто для себя проговорил:
– Мне кажется, что в Севастополе разведчики действовали смелее и умнее, чем здесь. Эх, нет у меня хорошего начальника разведотдела.
«А почему бы, в самом деле, не попытаться пройти в тыл гитлеровцам», – подумал Глушецкий, задетый за живое замечаниями командира бригады.
Он знал, что в тыл противника пройти можно. А вот выбраться как? Такой плотной обороны, пожалуй, не было еще ни на одном участке фронта.
Но чем больше думал Глушецкий, тем реальнее казалась ему вылазка в тыл. Он решил идти сам, взяв с собой двух-трех разведчиков и сапера.
– А почему сам? – спросил полковник, когда Глушецкий высказал ему свои мысли.
– Мне кажется, что неудобно будет посылать опять Семененко, – ответил Глушецкий. – В Крошке я не уверен, у него еще нет опыта. Замполит Уральцев ранен. А пленного нужно добыть наверняка.
– Да, наверняка, – полковник пытливо посмотрел на Глушецкого и потер пальцами лоб. – Назревают грозные события. Гитлеровцы задумали сбросить нас в море.
Громов выбил из трубки пепел и сунул ее в карман.
– Действуй, – подал он руку Глушецкому. – Сейчас иди на передовую и наблюдай до вечера. Остальных разведчиков тоже послать в наблюдение.
До рассвета Глушецкий, Гучков и Добрецов ползали по передовой, высматривали место, где можно просочиться через оборону противника. С ними ползал солдат из саперной роты. Утром Глушецкий вернулся в штаб и сообщил командиру бригады о том, что на Безымянной высоте, левее метров триста от того окопа, где Семененко поймал ракетчиков, есть подходящее место. Полковник приказал вести наблюдение весь день, а вечером обещал сам прийти в батальон.
Поспав часа два в землянке связистов, разведчики ушли на наблюдательный пункт стрелковой роты. Вечером полковник вызвал Глушецкого в штаб батальона.
– Ну, рассказывай, – нетерпеливо потребовал полковник, поздоровавшись.
Глушецкий показал на карте намеченный им путь в тыл врага.
– Здесь вот на протяжении пятидесяти метров нет пулеметных гнезд, а только автоматчики в окопах, – сообщил он. – Окопы проходят на скате бугра, перед ними проволочное заграждение и минное поле. Но в минном поле мы обнаружили проход шириной метров в пять. По-видимому, гитлеровцы оставили его для себя.
– А почему вы думаете, что легче перейти там, где автоматчики, а не пулеметное гнездо? – спросил полковник. – Автоматчики менее бдительны?
– Нет, не поэтому. Ночью автоматчики не ходят по всей траншее. Они большей частью находятся в ячейках. Там, где траншея ниже, автоматчики ночью не появляются. Можно выбрать момент и перемахнуть через нее.
– Убедительно. А обратно тем же путем?
– Тем же.
Полковник несколько минут задумчиво водил карандашом по карте, потом сказал:
– Что ж, действуйте.
Час спустя разведчики двинулись в путь.
До рассвета командир бригады не уходил с наблюдательного пункта, то и дело посматривая в ту сторону, куда ушли разведчики. Но до самого утра на этом участке было тихо, если не считать коротких очередей гитлеровских автоматов.
Стало совсем светло, а разведчики не возвращались. Полковник вызвал по телефону командира стрелковой роты. Тот ответил, что разведчики прошли через передовую немцев в полночь и с того времени о них ничего неизвестно. Полковник прильнул к стереотрубе, осматривая каждую складку местности и пытаясь догадаться, куда делись разведчики. Но кругом было безлюдно и тихо, вражеские окопы казались покинутыми.
Полковник в раздумье почесал бороду.
«Что же случилось?» – обеспокоенно думал он, усиленно пыхтя трубкой.
Подозвав командира батальона, полковник приказал ему неотлучно находиться на НП до вечера и сообщать о всех событиях на участке батальона.
– Вечером я приду, – пообещал он.
Вечером Громов опять пришел на батальонный НП. Выслушав командира батальона, сообщившего, что на участке ничего особенного не было замечено, полковник приказал вызвать Семененко.
Минут через двадцать Семененко явился. Вид у него был усталый и хмурый. Полковник подал ему руку и пригласил сесть рядом.
– Обдумаем, товарищ главстаршина, создавшееся положение, – сказал он, протягивая ему портсигар с папиросами.
Семененко закурил.
– Треба, товарищ полковник, – подбирая слова, проговорил он, – ночью отправить туда, куда ушел наш командир роты, новую группу.
– С какой задачей?
– Разыскать первую группу.
– А я думаю немного не так, – сказал полковник и испытующе посмотрел на главстаршину. – Мне кажется, что группу надо послать, но не на поиски Глушецкого, а в тот окоп. Там следует прихватить одного немецкого автоматчика. От него мы узнаем о судьбе разведчиков.
Сдвинув брови, Семененко будто нехотя протянул:
– Оно, мабуть, так лучше…
Полковник видел, что Семененко удручен, и понимал причину этого. Главстаршине, конечно, хотелось бы пойти на розыски своего командира, которого, это полковник знал, он уважал и любил, как друга. Но полковник считал, что идти на поиски Глушецкого бессмысленно.
Если его захватили немцы, то никакая разведгруппа не выручит, а если Глушецкий задержался по какой другой причине, то разыскивать его в ближайшем тылу противника тоже безнадежное дело.
– В полночь поползете к окопу, – сказал Громов и протянул руку. – Желаю успеха. В случае нужды поддержу артиллерией.
Семененко вышел с мрачным видом, что-то ворча себе под нос.
Полковник проводил его долгим задумчивым взглядом.
Когда главстаршина вышел, командир батальона сказал:
– А мне кажется, что с Глушецким ничего страшного не случилось.
– Почему так думаешь? – вопросительно посмотрел на него полковник, вынимая трубку изо рта.
– Ни одного выстрела в тылу противника не раздалось ни ночью, ни днем. А Глушецкий не из тех, кто без выстрела сдается. По-видимому, не успел к утру управиться и на день затаился где-нибудь в кустах. Разведчик он опытный, в разных переплетах побывал.
Полковник слегка улыбнулся, пряча улыбку в усах. В глубине души он думал так же, но не в его характере было убаюкивать себя и подчиненных розовыми предположениями. А вдруг получится все не так гладко? Ругай потом себя.
Что же произошло с Глушецким и его разведчиками?
Передовую они прошли благополучно, но метров через двести с Добрецовым случилось несчастье. Он запутался в МЗП. Тонкая проволока-паутина, как щупальца осьминога, обвила его ноги. Разведчик пробовал избавиться от проволоки, но чем больше он топтался, тем сильнее она опутывала его. Тогда он начал руками сдирать проволоку с ног. Оказались спутанными и руки. Проволока приставала, как липучка. Словно живая, она при каждом его движении все плотнее и плотнее стягивала руки и ноги. Добрецов перепугался и приглушенно вскрикнул. Подбежавший к нему Гучков сгоряча сам запутался. Пришлось всем разведчикам залечь. Хорошо, что у сапера, которого взял с собой Глушецкий, оказались ножницы. Иван Иванович, так сапер вчера представился разведчикам, перестриг проволоку и освободил Добрецова и Гучкова. И только разведчики собрались идти дальше, как увидели большую группу немцев, идущих справа. Пришлось отползти в кусты и залечь. Немцы шли не спеша, о чем-то разговаривая. Глушецкий догадался, что так называемое МЗП тянется далеко и немцы обходят его. Полежав с полчаса, разведчики поползли дальше. На пути оказалось немало балочек, и почти во всех находились блиндажи. Пришлось ползти осторожно.
Через сто метров Глушецкий остановился. Дальше продвигаться не было смысла. «Языка» поймать можно в одном из ближайших блиндажей. Это не так трудно, труднее будет вывести его через передовую.
В ближайшей балочке раздались голоса немцев. Разведчики подползли ближе и стали наблюдать. Около левого ската находился блиндаж. Немецкий офицер повелительным голосом что-то говорил стоящему перед ним солдату. Потом солдат вылез из балки и куда-то пошел. Офицер открыл дверь и вошел в блиндаж.
Глушецкий шепнул разведчикам, чтобы лежали, а сам скользнул на крышу блиндажа.
Он знал, что гитлеровцы устанавливают в своих блиндажах железные печи, а дымоходы от них выводят вверх. Через них можно услышать, что говорят в блиндаже. Нащупав рукой дымоход, Глушецкий приник к нему ухом. Слышно было неплохо.
– Бездельник же этот Курт, – услышал Глушецкий ворчливый голос одного немца. – Знает только играть на гармонике. Безмозглая деревенщина, он даже не подумал о том, что у нас на завтрак ничего нет.
– Я, пожалуй, прогоню его, – раздался голос другого немца.
Несколько минут немцы молчали. Глушецкий оглянулся. Кругом стояла тишина.
«Если их два, то вскочим в блиндаж и приглушим без выстрела», – решил он.
Немцы опять заговорили. Глушецкий прислушался.
– Не спится, – сказал один немец. – Весь день дрыхнул, а ночью и сон не идет. Пойду, пожалуй, в штаб. Может быть, выпрошу отпуск на сутки. Проведу его у девочек. Если к утру не вернусь, знай, что веселюсь.
– Иди, – зевнув, произнес другой немец. – Только едва ли сейчас получишь отпуск. Готовимся к наступлению.
– А чего там готовиться, – пренебрежительно фыркнул первый немец. – Авиация сделает свое дело, а наша артиллерия поможет. Десантники очумеют от такого обилия бомб и снарядов. А пока фейерверк не начался, нам делать нечего, можно и поразвлечься.
– Когда Курт появится?
– К утру придет…
В голове Глушецкого появился новый план. Он подполз к разведчикам и зашептал:
– Сейчас из блиндажа выйдет один офицер. Будем брать! Гучков затыкает рот, Добрецов хватает за правую руку, я за левую.
Разведчики спустились в балку.
Минут через десять дверь блиндажа открылась. Несколько секунд офицер стоял, не двигаясь. Видимо, после света в блиндаже глаза его ничего не видели. Освоившись с темнотой, он пошел по тропке.
Гитлеровец не прошел и тридцати шагов, как неожиданно почувствовал, как его горло сдавили, словно тисками, а в рот сунули что-то мягкое. Обе руки вывернули назад и связали.
Все произошло мгновенно и бесшумно. Разведчики уволокли пленного в кусты и затаились. Глушецкий радовался, что все получилось хорошо.
Отдышавшись после схватки, разведчики стали собираться в обратный путь. Глушецкий приказал саперу идти первым и проделать проход в МЗП. За сапером пошел Гучков, затем пленный. Руки пленного были связаны назад, конец веревки длиной метра в три держал Добрецов. Глушецкий сказал гитлеровцу по-немецки:
