Текст книги "Нас ждет Севастополь"
Автор книги: Георгий Соколов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 48 (всего у книги 50 страниц)
В воздухе появились сотни наших бомбардировщиков и штурмовиков. На вражеские укрепления посыпались бомбы.
Снаряды и бомбы дробили камни, рушили немецкие укрепления. Глыбы камней, как метеоры, со страшным свистом проносились над головами.
Вверх взвились красные ракеты – сигнал атаки.
Натиск советских пехотинцев был столь стремительным, что они с ходу овладели первой линией обороны противника. Но вторую линию с ходу занять не удалось. Вражеские огневые точки ожили, кругом засвистели пули, в атакующих полетели гранаты.
Атакующие залегли. Опять заработала советская артиллерия. Штурмовые отряды снова бросились в атаку. На второй линии бой шел за каждый выступ, за каждый камень. Гитлеровцы отступили. По ходам сообщения немецкие солдаты и офицеры отошли к вершине. Наши штурмовые отряды преследовали их по пятам. Бой закипел на гребне. Здесь началась самая ожесточенная рукопашная схватка. Все перемешалось. Гитлеровцы отчаянно сопротивлялись. Они понимали, что тут последняя их линия обороны, а потом придется катиться до самого города. Зачастую невозможно было стрелять, бросать гранаты. В ход шли приклады, штыки, финки, камни.
К вечеру наши войска закрепились на гребне. На какое-то время наступило затишье, условное, конечно, ибо стрельба продолжалась с обеих сторон.
Наши штурмовые отряды собирались с силами для утреннего штурма, приводили в порядок оружие, проверяли запасы гранат и патронов. На гребень поднялись санитары для эвакуации раненых.
Впервые, пожалуй, за всю войну гитлеровцы предпринимали ночные атаки, чтобы сбросить с гребня советских пехотинцев. Но это им не удалось. За ночь на Сапун-гору поднялись свежие силы. Артиллеристы сумели вкатить на гору свои орудия, чтобы утром бить прямой наводкой.
На рассвете советские войска вновь перешли в наступление. В полдень они были в двух километрах от города.
Удивительно, откуда брались силы у советских воинов. Им не довелось выспаться, отдохнуть. Но они не сетовали на это. Они были охвачены тем наступательным порывом, когда забывается и усталость, и бессонные ночи.
Советская пехота залегла перед последним оборонительным рубежом немцев на внутреннем севастопольском обводе. Этот железобетонный оборонительный рубеж состоял из многочисленных дотов и дзотов, блиндажей, противотанковых рвов, минных полей и проволочных заграждений. С ходу его не возьмешь. Нужна артиллерийская и авиационная обработка.
К этому времени наши войска южнее Сапун-горы овладели другой сильно укрепленной высотой – Горной.
Боясь быть отрезанными, немцы стали поспешно отступать за внутренний обвод города, рассчитывая там остановить наступление наших войск. Но тут в действие вступили советские танки. Давя пулеметы, артиллерию и живую силу противника, они устремились по долине между Сапун-горой и высотой Горной и заняли юго-восточную окраину Севастополя.
Одновременно гвардейские части, взявшие штурмом Бельбек, ворвались на северную сторону города, и перед ними открылась панорама Северной бухты. А соседи слева начали бой за устье Северной бухты. Необходимо было форсировать бухту, а переправочных средств не было. Под огнем врага гвардейцы принялись сколачивать и спускать на воду дощатые, бревенчатые плоты и на них переправляться на другой берег – сквозь дым, шквальный пулеметный огонь. Около берега нашли склады гробов. На каждом из них черная свастика.
– Так это же готовые шлюпки, – сообразил кто-то.
И вот на берегу появилась вереница солдат с гробами на плечах. Их спускали на воду, в каждый садился солдат, брал доску или лопату вместо весла, и вскоре флотилия гробов двинулась вперед.
Майор Гартман, наблюдавший за Северной бухтой в стереотрубу, увидев плывущие гробы, оторопело отшатнулся. Эти гробы были как символ потустороннего мира. Всю дорогу в штаб ему мерещились гробы со свастикой.
Отметив на карте занятые советскими войсками укрепленные пункты, Гартман криво усмехнулся и вслух произнес:
– Гитлер капут…
Он и сам чувствовал, что ему – капут. «Как могло получиться, что советские войска за двое суток овладели высотами, за которые мы дрались более двухсот суток? – размышлял он. – Ведь у нас была мощная оборона, больше орудий, солдат, чем имели советские войска во время обороны в сорок втором году. Наши дрались отчаянно, их нельзя упрекнуть. Так почему же, почему? Я не могу этого понять, черт меня побери! Какой же я разведчик, если не могу понять! Конец, конец…»
На него нашло отчаяние. Бежать, бежать из этого пекла! Но куда? Как? Генерал Альмендингер сбежал. Крысы бегут с тонущего корабля… Неужели придется сложить здесь голову? Есть еще одно средство спасти жизнь – плен. Боже, какой позор: стоять с поднятыми руками перед русским вонючим солдатом, а то и перед узкоглазым узбеком и с унылым видом бубнить: «Гитлер капут, Гитлер капут». А жить так хотелось! Плен? Ну что ж, надо приготовиться. Пожалуй, следует обзавестись солдатским обмундированием и солдатскими документами. А с солдата какой спрос? «Отправят в лагерь, – думал Гартман, – после войны вернусь домой. Война, судя по всему, кончится скоро. Германия, конечно, будет повержена, города разрушены, будет опять, как после первой мировой войны, инфляция, голод, безработица. Жизнь настанет собачья. Но можно будет уехать в Швейцарию или Швецию…»
Гартман немного успокоился, придя к мысли, что еще не все потеряно. А спустя два часа, когда побывал в оперативном управлении и узнал, что на аэродроме мыса Херсонес наготове несколько самолетов для штабных работников, а под скалами Херсонеса быстроходные катера, надежда на спасение укрепилась. Однако на всякий случай он все же запасся солдатским обмундированием.
4
Балаклавские высоты противник укрепил не хуже, чем Сапун-гору. Все они были опоясаны несколькими ярусами траншей. От подножья до вершины доты и дзоты, бронированные колпаки для пулеметчиков и огнеметчиков, все подходы заминированы, кругом проволочные заграждения. С вершин гор Кая-Баш и Горная противник просматривал почти все подступы к своей обороне, на некоторых участках на десятки километров.
Войскам Приморской армии предстояло разгрызть не менее крепкий орешек, чем Сапун-гора.
Бой за Балаклавские высоты, за которыми открывался прямой путь на Севастополь, начался в тот же день и в тот же час, когда наши войска ринулись на штурм Сапун-горы.
Накануне штурма разведчики бригады Громова несколько раз выходили за передний край, чтобы добыть пленного, но каждый раз возвращались с пустыми руками. Пленного не взяли, зато хорошо разведали систему обороны.
Глядя на схему вражеских укреплений, которую составил Глушецкий, командир бригады одобрительно покачал головой:
– Умеют же, сукины дети! Все, все предусмотрено! Ни одного слабого места! Нахрапом тут не возьмешь.
Отдавая должное немецким инженерам, оборудовавшим оборону по последнему слову военной техники, Громов, однако, не испытывал чувства растерянности. Он, конечно, понимал, что бой будет упорный, кровопролитный, но в победе не сомневался. Гвардейцы Сталинграда, морские пехотинцы накопили изрядный опыт. Еще в боях за Сталинград и Новороссийск создавались специальные штурмовые группы – новый тип воинских подразделений, способных самостоятельно наносить разящие глубокие удары. Штурмовые группы, сформированные для прорыва рубежей перед Севастополем, получили в свои боевые порядки орудия, которые должны прямой наводкой разрушать огневые точки, скрытые в камнях. Команды подрывников, минеров, саперов, автоматчики и гранатометчики – все они во взаимодействии прогрызают вражескую оборону и пробивают проходы для следующих за ними частей.
В бригаде Громова были созданы три штурмовых группы. Полковник несколько дней тренировал их, придирчиво заставляя отрабатывать все детали предстоящего боя. В «маневрах», как назвал Громов тренировочные занятия, участвовала и рота разведчиков.
И вот настал решающий день и час.
Свой командный пункт Громов расположил на высотке, которую несколько дней назад отвоевал батальон майора Ромашова. Эта высотка помогла бригаде вклиниться в оборону противника, нарушить ее систему, улучшить свое тактическое положение. Благодаря ей штурмовые группы смогли занять исходное положение скрытно от противника.
До полуночи Громов пробыл на командном пункте. Глушецкий находился с ним. В полночь Громов сказал:
– Вздремнем немного…
Он лег на дощатый топчан, сделанный из снарядных ящиков, подложил под голову вещмешок связиста, закрыл глаза и затих. Глушецкий не знал, заснул полковник или нет, но сам он долго не мог этого сделать. Слишком много было впечатлений за день. Впервые полевая почта привезла письма. Глушецкий получил два письма – одно от матери, другое от Виктора Новосельцева.
Мать писала, что разыскала Галю в сочинском госпитале. При виде ее Галя расплакалась. А потом стала какой-то неразговорчивой. «Я думаю так, писала мать, она переживает потому, что на всю жизнь осталась калека. Мне она так и сказала: «Зачем я теперь Николаю». Я постыдила ее немного: мол, не такой человек Коля, чтобы бросить ее в беде».
Прочитав письмо, Глушецкий долго сидел, прикусив нижнюю губу и уставившись в одну точку.
«После освобождения Севастополя буду просить у командира бригады отпуск хотя бы дней на пять-шесть, – решил он. – Разыщу в Севастополе отца, он, наверное, голодает и болеет. Отвезу его в Сочи».
Виктор Новосельцев сообщал, что выписался из госпиталя и находится в распоряжении отдела кадров. Возвратиться на свой корабль, к сожалению, не придется, он потоплен гитлеровцами в Керченском проливе в конце ноября. Предлагают ему пойти старпомом на тральщик. Но он пока еще раздумывает. Впрочем, ему все равно, теперь он хромает на одну ногу, а такого после войны на флоте держать не будут, следовательно, с карьерой флотского офицера покончено, поэтому ему безразлично, кем теперь назначат, лишь бы воевать. Новосельцев просил Николая навести справки о Тане. «Мне не хочется верить, – писал он, – что она погибла в Эльтигене. Но тогда где же она? Мне из дивизиона друзья писали, что писем от нее нет. Я теряюсь в догадках. И все время у меня неспокойно на сердце. Знала бы Таня, как я тоскую без нее, как хотелось бы видеть ее рядом, смотреть в ее чудесные глаза, держать ее руку в своей. Будь другом, наведи о ней справки…»
Своего адреса Виктор не сообщал, в конце письма приписал, что адрес сообщит, как только определится на должность.
Глушецкий решил показать Тане письмо Виктора. Но днем ее в роте не оказалось, была в снайперской засаде. Встретился с ней под вечер. К этому времени в бригаде объявился Уральцев. Они вместе пришли к разведчикам.
Прочитав письмо, Таня прижала его к сердцу, глаза ее наполнились слезами.
– Наконец-то… – вырвалось у нее. – Коля, оставь это письмо мне, – попросила она и, не дожидаясь согласия, спрятала его в карман гимнастерки.
Глушецкий молча улыбнулся. Он был доволен, что доставил ей радость.
Молчавший до сих пор Уральцев вставил:
– А вам, Таня, привет.
Она вскинула на него недоуменный взгляд:
– От кого?
– От куниковцев.
– Спасибо, – заулыбалась Таня. – А где вы их видели?
– Здесь же, на крымской земле. Я рассказал им, что произошло с вами. Передавая привет, сказали, что ждут вашего возвращения в батальон.
Таня замялась, посмотрела на Николая.
– Ты вправе выбирать, – сказал Глушецкий.
– И там хорошие ребята. И тут я как в родной семье, – задумалась Таня. – Правда, Коля? Ты же для меня как родной старший брат. Мне не хочется с тобой расставаться.
Она подошла к нему, посмотрела снизу вверх и потребовала:
– Ну, нагнись же.
Когда он нагнулся, она обхватила его за шею и поцеловала в губы. Глушецкий растерянно покосился на Уральцева. Таня отпустила его шею и звонко рассмеялась.
– Вот видите, как я люблю этого верзилу, – повернулась она к Уральцеву. – Зачем же я буду расставаться с ним?
– Ой, Таня, – покачал головой Глушецкий. – Будет тебе, когда скажу Виктору, как повесилась мне на шею и поцеловала.
– А знаешь, что он скажет? – Таня хитро прищурилась: – Он спросит: «Сколько раз поцеловала?» Я скажу, что всего один раз. Он рассердится и поругает: «Чертова кукла, как тебе не стыдно. Надо было его поцеловать сто раз». Меня не раз называли чертовой куклой. А что это значит? Объясните, товарищ майор.
Уральцев пожал плечами:
– Не знаю, право.
– Тоже мне – литератор, – рассмеялся Глушецкий.
Глянув на часы, он заторопился. Уральцев остался с Таней, решив записать несколько ее рассказов о снайперах.
…И вот сейчас, в полночь, Николаю думалось и думалось о Гале, об отце, о Тане. Полковник Громов подхрапывал, и Глушецкий позавидовал ему. Умеет же человек выключать из сознания все, что не относится к делу. Матросам и офицерам полковник говорил не раз: «Есть время поспать – спи. Не спится, а ты заставляй себя, научись спать про запас. Потом может случиться так, что трое суток спать не придется».
Может быть, действительно можно приучить себя к такому образу жизни, делать то, что положено в данный момент, и даже мыслить о том, о чем положено, а непрошеные мысли отгонять. Глушецкий попробовал вызвать перед своим мысленным взором схему вражеской обороны, которую знал на память, представил себе, какой дот будет штурмовать первая, вторая и третья штурмовые группы, как вслед за ними рванутся к вершине разведчики с флагом. И вдруг в амбразуре среднего дота ему почудилось грустное лицо Гали.
«Чертовщина какая-то», – решил он, вставая. Зачерпнул кружкой воду из ведра, выпил, потом вышел в траншею, присел под козырек и закурил.
«Что-то нервы у меня пошаливают», – подумал он сердито.
На переднем крае шла ленивая перестрелка. Неужели противник не знает?
«Может быть, в ожидании боя нервничаю? – задумался Глушецкий. – Может быть, сердце предчувствует какое-то несчастье?»
Вернувшись в блиндаж, Глушецкий опять лег. На этот раз ему удалось задремать. Но вскоре его разбудил Громов.
– Хватит дрыхнуть, – сказал он басовито. – Скоро рассвет.
Глушецкий встал, зачерпнул в кружку воды, вышел в траншею и стал умываться. Голова была тяжелая, все тело сковано. Полковник словно знал о его состоянии. Когда Глушецкий вернулся в блиндаж, Громов сказал:
– Садись, сейчас крепкого чаю глотнем, чтобы сон развеять.
Его ординарец, здоровенный матрос с мрачным лицом, с маузером на боку, был уже в блиндаже. Он достал кружки и налил в них из большого термоса чай, заваренный почти дочерна. Потом вынул куски холодного мяса, хлеб.
«Где же любитель чая Уральцев?» – подумал Глушецкий.
Тот оказался легким на помине. Через минуту он просунул голову в блиндаж.
– Вот и самый заядлый водохлеб, – приветствовал его Громов. – Садись, корреспондент. – Когда тот присел на снарядный ящик, с улыбкой заметил: – А у тебя чутье на чай.
– Интуиция, – усмехнулся Уральцев, принимая из рук ординарца кружку.
После завтрака Громов спросил Глушецкого:
– Приободрился?
– Чувствую себя хорошо.
Он в самом деле после чая почувствовал бодрость во всем теле, голова стала ясной.
– Вот что, Николай, – Громов положил ему на плечо руку и заглянул в глаза. – Отправляйся-ка ты к разведчикам и возглавь. Сейчас там ты более нужен, чем тут. Понимаешь, почему принимаю такое решение?
– Понимаю, товарищ полковник, – ответил Глушецкий, подумав про себя: «Он угадал мое желание».
– Иди. Желаю успеха. Не забывай про донесения.
Глушецкий взял автомат, сунул в карманы гранаты и, не прощаясь, вышел.
Вскоре на КП пришли заместитель по политчасти, начальник оперативного отдела, командир артиллерийского дивизиона.
– Как с завтраком в ротах? – спросил Громов замполита.
– Разносят, – ответил Железнов, с усталым видом садясь на ящик. – Не спал всю ночь, побывал во всех ротах. Настроение у матросов и офицеров боевое. Во всех ротах проведены партийные и комсомольские собрания. Решение одно – личным примером и пламенным словом увлечь всех беспартийных на штурм высоты. В каждой роте выпущены боевые листки. – И, ни к кому не обращаясь, в раздумье проговорил: – Удивительный народ эти матросы. Неспроста Ленин относился к ним с таким уважением, поручал им самые ответственные задания.
Громов слегка улыбнулся. «Я свидетель переплавки ортодокса», – подумал он.
Уже светало.
– Будете со мной? – спросил он Железнова.
– Пока здесь, а потом смотря по обстоятельствам.
Уральцев сказал Громову:
– Я пойду с разведротой.
Громов погрозил ему пальцем:
– Не зарывайся, как прошлый раз. Ты не замполит роты, а корреспондент, не забывай этого.
– Но бывают обстоятельства. Помните, как в десанте в Эльтиген корреспонденту армейской газеты Сергею Борзенко пришлось воевать, командовать.
– Но сейчас этих обстоятельств нет и не предвидится. Поэтому сиди на моем КП и не рыпайся.
– Есть не рыпаться, – усмехнулся Уральцев.
И в этот миг раздался артиллерийский залп. Громов выскочил из блиндажа и побежал к стереотрубе. За ним выбежали и остальные, в блиндаже остались только телефонист и радист.
Стреляла вся артиллерия фронта и приданные специальные артиллерийские части. Разрывы снарядов и мин слились в сплошной гул, от которого закладывало в ушах. Все высоты, занятые противником, окутал черный дым.
Громов оторвался от стереотрубы и ругнулся:
– Ни черта не видно.
Через несколько минут в воздухе появились самолеты. Горы задрожали от разрывов тяжелых бомб. Вслед за бомбардировщиками появилась штурмовая авиация.
Полтора часа длилась артиллерийская канонада, полтора часа наносила удары авиация.
Но вот наступило затишье.
Вверх взвились ракеты – сигнал к штурму.
– Вперед, орлы! – закричал во всю мощь своего голоса Громов, выскакивая на бруствер.
Железнов потянул Громова за ногу.
– Не увлекайся, полковник, черт тебя дери! – сердито крикнул он.
Громов спрыгнул в траншею и со смущенной улыбкой сказал:
– Верно, увлекся. Пойми же, за какой город деремся! Ноги сами несут вперед.
Штурмующие группы дрались на первой линии обороны. Артиллеристы громили прямой наводкой вторую и третью линии. Дальнобойная артиллерия обрушивала свои снаряды на вершины гор, на противоположные скаты, на артиллерийские позиции врага. Штурмовая авиация продолжала висеть над высотами.
Минут через десять из батальонов по телефону донесли о взятии первой линии обороны. Громов сам подбегал к телефону и выслушивал комбатов. Каждому отдавал распоряжения:
– Не ослаблять натиск, не давать опомниться.
По рации он донес командующему армией о ходе наступления.
Повернувшись к командиру роты связи, Громов распорядился:
– Приготовиться перенести связь – телефон и рацию – на первую линию.
Он пытался рассмотреть, что делается на участке первого батальона. Но видимость была плохая, клубы дыма волнами сползали с вершин к подножью, закрывая людей, скалы, доты. От едкого дыма першило в горле, слезились глаза.
Вскоре комбаты первого и второго батальона донесли, что заняли вторую линию, штурмовые группы дерутся за третью, стрелковые роты также находятся во второй линии. Заминка получилась на участке третьего батальона, там противник оказал упорное сопротивление.
– Я иду туда, – сказал подполковник Железнов, беря в руки автомат и рассовывая по карманам гранаты.
– Не увлекайся, замполит, – осадил его Громов. – Твое место здесь.
Железнов прищурился в усмешке.
– Понимать надо – за какой город деремся. Ноги сами несут вперед. Кто так сказал полчаса назад?
– Ладно, ладно, иди уж, – добродушно проворчал Громов и положил ему руку на плечо: – Ни пуха ни пера.
Когда Железнов перелез через бруствер и исчез из вида, Громов с уважением подумал: «А он боевой, оказывается».
Через несколько минут Громов взобрался на бруствер, призывно махнул тем, кто находился в траншее, и крикнул:
– За мной! На новый КП! Связисты, давайте связь!
Не пригибаясь и не оглядываясь, он побежал. Не отставая от него, бежал его ординарец, держа наперевес автомат.
Когда Громов сообщил, что первая линия занята нашими штурмовыми группами, Уральцев подумал: «Делать мне на КП больше нечего». Он прошел по траншее метров двадцать, до того места, где она загибалась, вылез на бруствер, отполз немного, потом вскочил и побежал на участок первого батальона. Одет он был, как и все, в солдатскую гимнастерку, на голове пилотка, автомат на шее, в карманах гранаты. Поэтому на него никто не обратил внимания, когда оказался среди бойцов батальона. Ему удалось быстро разыскать майора Ромашова. Тот стоял за стеной разрушенного дома и отдавал какое-то распоряжение своему начальнику штаба. Вид у него был взъерошенный, пилотка где-то на макушке, волосы растрепались, на лице подтеки от пота и пыли.
Увидев Уральцева, он удивленно вскинул брови:
– Ты чего сюда приперся?
– Иду по свежим следам событий, – отозвался Уральцев.
– Ну, интервью сейчас давать тебе не буду. Сам видишь, какая обстановка.
– А я и не прошу. Скажи одно – пошли разведчики вперед?
Ромашов указал рукой на верх горы:
– Туда махнули. Вторая линия нами взята, я перемещаюсь туда.
– И я с тобой.
– Если есть нужда…
Они вышли из укрытия и вперебежку от камня до камня, от укрытия до укрытия стали карабкаться вверх. С ними полезли пять батальонных разведчиков, два связиста тянули телефонный кабель.
Перепрыгнув траншею, Ромашов огляделся, увидел развороченный бомбой дот и направился туда. Около дота было много трупов немецких солдат, а перед амбразурой с вытянутой вперед рукой, в которой так и осталась зажатая граната, лицом вниз лежал матрос.
– Располагаемся временно тут. Телефонист, связывайся с комбригом.
Укрывшись за выступом дота, Уральцев наблюдал за тем, что делается наверху. Из-за дыма видимость была неважной. Но вот он увидел блеснувший, как огонь, красный флаг.
Уральцев догадался, что там действует рота разведчиков, его родная рота. И вдруг ему страстно захотелось быть среди них, лично увидеть, как они будут водружать на вершине флаг, одному из первых увидеть с вершины панораму легендарного Севастополя, города, в котором он ни разу не был, но о котором так много читал и слышал и который стал для него, как для всех моряков, родным и священным.
Ни слова не говоря Ромашову, который в это время докладывал по телефону комбригу, Уральцев взял на изготовку автомат и двинулся к вершине. Флаг, мелькавший и исчезавший, стал для него ориентиром. Он знал, что разведчик с флагом находится несколько позади тех, кто пробивает путь к вершине.
Около большого камня Уральцев хотел приостановиться, чтобы передохнуть. И только подполз к нему, как из ячейки, вырытой рядом, выглянул немецкий офицер. На его голове не было фуражки, светлые волосы, влажные от пота, прилипли ко лбу. Их взгляды встретились. Немец вскинул пистолет, но тут же отбросил его и хрипло проговорил по-русски:
– Я сошел с ума. Берите меня в плен.
В его глазах показались слезы.
Уральцев готов был нажать спусковой крючок, но когда немец отбросил пистолет и заговорил, крикнул:
– Вылезай!
Немецкий офицер вылез из ячейки.
«Что с ним делать? Пристрелить – и делу конец», – мелькнула мысль. Но Уральцев чувствовал, что не сможет застрелить его, такого жалкого и униженного.
– Поднимите руки вверх и не таясь, а во весь рост идите вниз. Там вас встретят. Не вы первый.
А что еще придумать? Не вести же его. Сам дойдет. Сразу видно, что отвоевался.
Офицер поднял руки и пошел вниз. Уральцев проводил его взглядом и, когда тот скрылся из вида, полез дальше, держа наготове автомат. «Тут надо повнимательнее, – думал он, перебегая от камня до камня. – Могут затаиться недобитые. Этот обер-лейтенант вполне мог продырявить меня».
Впереди опять промелькнуло красное знамя. Уральцев увидел даже фигуру разведчика, в чьих руках оно было. Но вот разведчик зашатался, упал, кто-то подбежал к нему, подхватил знамя и устремился выше.
«Зачем они развернули его раньше времени? – подумал Уральцев. – На вершине и развернули бы…»
Так подсказывал разум. Но есть и другие чувства, которые заглушают голос разума. В традициях моряков было идти на врага с развернутым знаменем, не пригибаясь, не ползая по-пластунски, а в рост, натянув потуже бескозырку.
Сейчас, когда моряки дерутся врукопашную, пожалуй, можно оправдать и развернутый флаг, тем более, что крики: «Полундра! Даешь Севастополь!» – слышны по всей высоте.
Уральцев поравнялся с большой воронкой и увидел на дне ее сцепившихся матроса и немецкого солдата. Они дрались молча, только кряхтели, оружия у них не было. В матросе Уральцев признал Логунова. Спрыгнув в воронку, Уральцев выхватил из кармана гранату без запала, схватил немца за шиворот и ударил его гранатой по голове. Солдат сразу обмяк и ткнулся лицом в землю. Логунов поднялся, отряхнулся, вскинул на Уральцева глаза, еще блестевшие от возбуждения.
– Товарищ майор! – воскликнул он удивленно и радостно. – Вы прямо как с неба свалились! – Он пнул ногой солдата. – Сильный был, гад, остервеневший. Я подбежал к воронке, а он руки поднял. Командую ему: «Вылазь!» Думал, скис фриц, а он подошел и выдернул из моих рук автомат. Ну, я моментально врезал ему по скуле, он кувыркнулся в воронку, а автомат отлетел куда-то. Но и я не удержался, скатился вслед за ним. Вот и барахтались, пока вы его не кокнули.
Они вылезли из воронки. Матрос нашел свой автомат, бескозырку, удовлетворенно хмыкнул:
– Порядочек, теперь опять воюем.
Натянув бескозырку, Логунов спросил:
– А как вы оказались тут, товарищ майор? Вы ведь теперь не замполит, зачем в драку ввязываетесь.
Уральцев не ответил, только улыбнулся. Матрос забежал вперед, обернулся и решительным тоном заявил:
– Вы двигайтесь позади. А то сами знаете…
– Хорошо, – согласился Уральцев.
Вершина уже близко, вот она, рядом. Но застрочил станковый пулемет, пули прижали разведчиков к земле. К Глушецкому подполз Уральцев.
– Ты как тут оказался? – удивился Глушецкий.
– Как и ты.
– Ну, знаешь…
– Считай меня своим замполитом. Сообразил?
– Ладно уж, чертушка.
Из-за камня выглянул Логунов. Глушецкий крикнул ему:
– Можешь?
Логунов не услышал его голоса, но понял по глазам и утвердительно кивнул. В кромешном грохоте, когда человеческого голоса не услышишь, такой молчаливый диалог, в котором понимают друг друга по глазам и жестам, крайне необходим.
Чтобы отвлечь внимание пулеметчика, Глушецкий стал стрелять в его сторону. То же сделал подползший санинструктор Лосев. Он приподнялся и стрелял с колена. Логунов подобрался к пулемету сбоку и бросил противотанковую гранату. На какое-то мгновение его опередил пулеметчик, успевший сделать прицельный выстрел по Лосеву. Взрывная волна выбросила пулеметчика за бруствер. Логунов схватил пулемет и бросил вниз.
– Порядок! – крикнул он, перепрыгивая через окоп и устремляясь вверх.
Глушецкий склонился над Лосевым. Тот открыл глаза.
– Отвоевался, – через силу выдавил он.
– Не хорони себя раньше времени, – сказал Глушецкий. – Сейчас перебинтуем.
– Не надо.
Из его рта показалась струйка крови.
– В сумке у меня письмо…
Глушецкий окликнул подбежавшего Кондратюка:
– Бинты есть? Перевяжи Лосева.
Кондратюк разорвал гимнастерку санинструктора, покачал головой:
– В грудь его…
Лосев глубоко вздохнул и закрыл глаза. Это был его последний вздох.
– Кончился наш Лосик, – горестно произнес Кондратюк.
Глушецкий поднял бескозырку и закрыл лицо Лосева.
– Возьми его санитарную сумку, – сказал он Кондратюку. – Будешь за санинструктора. В сумке его письмо. Потом отдашь мне.
Кондратюк остановился около сидящего на камне Логунова, лицо которого было залито кровью, а сам он отчаянно ругался.
– Здорово тебя? – спросил Кондратюк, доставая бинт. – Сейчас забинтую – и топай вниз в санчасть.
Логунов ругнулся:
– Прямо в лоб камнем. Не очень чтобы, но кровь заливает глаза.
Перевязав голову и вытерев лицо, Кондратюк сказал:
– Топай в тыл.
Логунов встал, повел кругом глазами, поднял автомат.
– Нет, Федя, в тыл я не ходок. Еще повоюю. Ноги оторвут, идти не смогу, ползком до Севастополя доберусь. Двигаем вперед.
– Дело хозяйское, – сказал Кондратюк. – Давай поспешим в таком случае.
Глушецкий потерял из виду Уральцева. Это было немудрено. Весь склон горы, от подножья до гребня, укутан дымом и пылью.
Невдалеке пробежал со знаменем Добрецов. Осколок мины сбил его с ног. Знамя отбросило от него. Добрецов не поднимался. Тогда Глушецкий схватил знамя, поднял над головой и закричал изо всех сил:
– Вперед, полундра! До вершины немного осталось!
Рядом грохнул взрыв. Глушецкий упал. Некоторое время он лежал, оглушенный, плохо соображая, что произошло, еще не зная, ранен или нет. Придя в себя, встал на колени и огляделся. Первая мысль: «Где знамя?»
Пошатываясь, испытывая тошноту и шум в голове, он поднялся на ноги.
А знамя мелькнуло впереди. Его держал какой-то маленький и худенький матрос.
«Да это же Таня!» – обеспокоенно подумал Глушецкий.
Штурмовая группа и разведчики вбежали на вершину. Рукопашный бой закипел с новой силой. Ветер согнал дым и пыль вниз, и Глушецкий увидел справа и слева матросов и солдат с развевающимися флагами.
Держа знамя в левой руке, Таня правой ухватилась за выступ скалы, чтобы влезть повыше.
Из-за скалы высунулся гитлеровец и в упор выпустил в нее очередь из автомата. Таня отшатнулась, правая рука ее скользнула по скале, и она свалилась вниз. Рядом с гитлеровцем появился Гриднев, ударил его прикладом автомата и поднял знамя.
Глушецкий подбежал к Тане и наклонился над ней. Грудь ее была в крови. На побледневшем и исхудалом лице резко выделялись большие черные, но уже потерявшие блеск глаза. Глушецкий расстегнул ворот гимнастерки, стер платком кровь с груди. Ему не хотелось верить, что Таня мертва. Но когда увидел два пулевых отверстия, понял, что пробито сердце.
Он застегнул ей ворот и взял на руки. Она оказалась удивительно легкой.
Глушецкий поднялся на вершину. И первое, что он увидел, был флаг, укрепленный среди камней. Он подошел к нему и положил рядом тело снайпера Тани Левидовой.
Здесь лежал Гриднев и забинтовывал кисть левой руки.
Увидел Глушецкого, он встал, держа руку на весу, и беспокойно спросил: – Жива?
Глушецкий не ответил, склонил голову. Гриднев понял.
– Эх, дочка, дочка, не дошла до родного города…
Получив донесение из батальонов о том, что штурмовые группы и разведчики на вершине, полковник Громов тут же сообщил об этом командующему армией, а потом распорядился:
– КП переносим на вершину. Связистам тянуть туда связь, артиллеристам тащить на гору орудия и минометы.
Он зашагал в гору легко и быстро. Остальные офицеры еле поспевали за ним. Кругом были развороченные доты, воронки от бомб, вывороченные глыбы камней, осыпавшиеся траншеи – и трупы, трупы…
– Да, это был бой так бой! – вырвалось восклицание у Громова. – За один день взять такую крепость!
Взобравшись на вершину, Громов снял фуражку, поднял обе руки вверх и, не скрывая своих чувств, дрогнувшим голосом воскликнул:
