Текст книги "Нас ждет Севастополь"
Автор книги: Георгий Соколов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 50 страниц)
– По местам! – крикнул Семененко. – Начинается…
В этот момент в комнату вбежали Добрецов и Лосев. Они были в грязи.
– Успели, – радостно сообщил Добрецов. – Пришлось ползти.
Лосев доложил командиру о том, что все раненые сданы в санчасть.
Взяв с собой Добрецова, Глушецкий пошел во взвод Крошки. Уральцев остался во взводе Семененко.
Взрывы не утихали. Несколько немецких артиллерийских и минометных батарей густо засыпали Станичку снарядами и минами, Гитлеровцы стреляли не прицельно, а по площадям. Видимо, они не знали точно, в каких домах засели десантники. Шесть снарядов разорвались рядом с домами, в которых находились разведчики. Взрывом развалило сарай. Разведчикам пришлось укрыться в траншеях.
Уральцев увидел, как справа, метрах в пятистах, из-за домов выскочили гитлеровцы. Послышались частые выстрелы из автоматов и винтовок.
– Идут на нас, – раздался встревоженный голос Семененко.
Слева от тех домов, которые разведчики занимали ночью, появилась цепь немцев. Шагах в двадцати за ней виднелась вторая цепь. Гитлеровцы шли в рост, чеканя шаг, держа наготове автоматы. Где-то за домами слышалось характерное лязганье гусениц танков.
«Психическая атака», – сообразил Уральцев, чувствуя, как его сразу охватила нервная дрожь.
Ему вдруг вспомнилась одна психическая атака гитлеровцев под Сталинградом. Она врезалась ему в память на всю жизнь. Эта атака была пятой за сутки. Четыре атаки бойцы отбили. Пятую, психическую, они встречали усталые, со взвинченными до предела нервами. А гитлеровцы – это, по-видимому, была свежая часть – шли в рост с засученными рукавами. Шедшие впереди офицеры беспечно били по голенищам сапог хлыстиками и улыбались, а откуда-то из-за цепей доносились звуки бравурного марша. Кругом стало тихо, смолкли выстрелы. Слышался лишь размеренный топот солдатских сапог, жуткий и властный. И дрогнули сердца советских бойцов. Кто-то приглушенно крикнул от страха, и этот крик послужил сигналом к панике. И в этот момент, когда люди должны вот-вот побежать, на бруствер окопа вылез и сел в непринужденной позе какой-то капитан. В руках у него был фотоаппарат.
– Хорошо идут. Надо снять на память, – весело проговорил он.
Его спокойствие, неторопливость жестов и движений, веселая уверенность так не вязались с теми чувствами, которые переживали бойцы, что они сначала ошеломленно смотрели на капитана, а через секунду уже приободрились. Психическую атаку отбили. Но капитан был убит. После того боя Уральцев долго раздумывал над тем, что помогло отбить психическую атаку гитлеровцев. Ведь капитан не выкрикивал патриотических лозунгов, в его руках был не пистолет, а фотоаппарат. Значительно позже, закалившись в боях, Уральцев понял, что в трудный момент, в самую решающую минуту надо найти то слово, тот жест, тот характер поведения, которые подействуют на бойцов наиболее успокаивающе и воодушевляюще. Именно в таких обстоятельствах проверяется сила духа офицера, его самообладание. Капитан, фамилию которого Уральцев так и не смог узнать, обладал, по-видимому, этими качествами.
Прижавшись к стене дома, Уральцев напряженно следил за приближавшимися гитлеровцами.
«Почему они не пустили сначала танки?» – подумал Уральцев.
Приглушенным голосом, но так, чтобы все слышали, Семененко распорядился:
– Подпустим шагов на тридцать, а потом – огонь.
Уральцев перевел взгляд на разведчиков. Они стояли на коленях в неглубоком окопе в различных позах. И вдруг один, это был Зайцев, не то всхлипнул, не то застонал и упал на дно окопа, закрыв голову руками. Все оглянулись на него. У некоторых забегали глаза. Кто-то тоскливо протянул:
– Сомнут, пикнуть не дадут.
– Отойти бы надо, – раздался другой голос.
Вот он и настал, тот трудный момент, когда офицеру нужно поступить так, чтобы бойцы приободрились, чтобы вера в победу появилась у каждого. Преодолевая противную дрожь под коленями, Уральцев спокойно произнес:
– А в Сталинграде они лучше ходили в психическую. С музыкой. И все рослые, шагали как на параде. А это, наверное, нестроевые. Обозники, не иначе.
Гриднев понял замполита и в свою очередь сказал:
– Гляньте, ребята, какой хитрец Зайцев. К земле приник, хочет у матушки-землицы силы подзанять. Прямо Антей! Слышали про такого? В древности черноморец был такой.
– Жил в Одессе, на Дерибасовской, – подхватил Коган и ткнул кулаком в бок Зайцева: – Хватит вылеживаться! Опоздаешь!
– Огонь! Трясца фашистской матке! – загремел Семененко.
Но раньше чем разведчики открыли стрельбу из автоматов, заговорил трофейный станковый пулемет, установленный в яме между двумя домами. Это не выдержал и открыл огонь Федя Кондратюк.
Открыла стрельбу из автоматов и первая цепь гитлеровцев.
Из окопов и из-за домов в гитлеровцев полетели десятки гранат.
– Отступать некуда! – услышали разведчики голос Уральцева. – Позади нас море и позорная смерть!
Первая цепь гитлеровцев поредела, уцелевшие распластались на земле. Вторая цепь перешагнула через первую и повела огонь. Опять полетели гранаты. Заработал пулемет в руках Кондратюка. Уральцев увидел, как один разведчик поник головой на бруствере окопа. Другой разведчик медленно сполз с бруствера и опрокинулся на дно окопа лицом вверх.
– В контратаку! Полундра! – закричал Семененко.
Выскочив, как пружина, из окопа, он бросился к подбежавшему гитлеровцу и ударом кулака в скулу опрокинул его. Одно мгновение, и разведчики смешались в общую кучу с гитлеровцами.
В контратаку выскочил и взвод Крошки. Сверкали штыки и кинжалы, вздымались приклады, слышались накаленные крики; «За Родину!», «Полундра!», «Хох», предсмертные стоны, по-звериному яростный бой.
Уральцев всегда испытывал чувство страха перед атакой. Но это только в первые минуты, потом страх проходил. Так случилось и сейчас. Азарт боя разгорячил его, и он утратил всякое чувство самосохранения. Одна мысль завладела всем его существом: «Бей! Круши!» И он бил прикладом, кулаком, финкой, стрелял из пистолета.
Первыми дрогнули гитлеровцы. Они побежали через пустырь к домам, ища там спасения. Разведчики бросились было за ними, но властный окрик Глушецкого остановил их. Они стали стрелять по убегающим, а когда те скрылись, вернулись в свои дома.
После рукопашного боя человек долго не может прийти в обычное состояние. И люди по-разному ведут себя. Одни истерично хохочут, радуясь, что уцелели, другие почему-то плачут, третьи мрачнеют и замыкаются в себе. Взвинченные до предела нервы не так-то просто приходят в норму. Уральцев знал это по себе. Ему хотелось бы сейчас лечь, укрыться с головой и забыться.
Глядя на возбужденные лица разведчиков, он как можно бодрее, сдерживая дрожь в голосе, сказал:
– Вот это была драка! Здорово мы им дали! По-севастопольски дрались!
– Помнить будут! – отозвался Логунов, хищно скаля зубы.
Глаза его блестели недобрым огнем.
– И мы не забудем, – тяжело дыша, проговорил Гучков. Его лицо еще более побурело, под скулами ходили желваки.
Он лег на пол лицом вниз и затих.
Уральцев подошел к Зайцеву:
– Как самочувствие?
У Зайцева тряслась нижняя челюсть, а в глазах стояли слезы. Заикаясь, он ответил:
– Страшно…
Чуть поодаль стоял Гриднев с ощетинившимися усами и открытым ртом, которым он жадно ловил воздух. Левый рукав бушлата у него был распорот штыком от локтя до плеча. Услышав голос Зайцева, он чуть усмехнулся и положил ему руку на плечо.
– Не подкачал парень, – сказал он Уральцеву. – Я сам видел, как он пырнул одного штыком в живот, другого огрел прикладом по лбу.
– И еще одного штыком, – вставил Зайцев, продолжая дрожать и заикаться.
– Можно считать, – сказал Уральцев, – что вы выдержали экзамен. Поздравляю!
– Теперь, Зайцев, ты уже не салага, – и Гриднев похлопал его по плечу. – Самое страшное испытал. Бомбежка, артиллерийский обстрел и все такое прочее ничто по сравнению с рукопашным боем. Страшнее не бывает. Поэтому не робей теперь никогда и помни, что штык не лошадь, есть не просит, но вперед далеко выносит. И еще запомни матросскую поговорку: друг за друга стой, выиграешь бой.
Семененко ходил по комнате крупными шагами, сжав губы и хмуря лоб. Вид у него был такой, словно его разозлили, но подраться не дали. Время от времени он бросал взгляды на окно, выходящее на пустырь, и сжимал кулаки. Вспыльчивый по природе, он еще, видимо, переживал горячку боя.
Коган сидел на полу и, потирая правую ногу ниже колена, отчаянно ругался:
– Чтоб этому фрицу упасть с клотика голым задом на раскаленную печь! Чтоб сдохла та пчела, что носила воск для свечи его матери, которая родила такого ублюдка! Чтоб…
Семененко остановился и в изумлении посмотрел на него…
– Ты шо? Чи ты сдурив?
– За что меня, одесского еврея, бог наказывает? – Коган приподнял ногу. – Фриц пнул меня кованым сапогом. Синяк добрый выскочил, хромаю теперь. Пройдет или не пройдет – бабушка надвое сказала. Может туберкулез кости быть. А ночью нос мне расквасили. Понимаете, товарищ командир взвода, не обидно рану получить. Рана красит солдата. А расквашенный нос и синяк – совсем не то, хотя чертовски больно. После войны ребята будут с гордостью носить нашивки на груди, а я и нашивку не имею права прицепить, потому что за расквашенный нос и синяк нашивка не полагается. Я не раненый, не контуженый, а сконфуженный. Вы хоть справку мне потом напишите, что в бою изувечен, а не по пьянке…
– Тю на тебя, – фыркнул Семененко. – Несуразное мелешь…
И опять стал ходить крупными шагами, хмурясь и сжимая кулаки.
Несколько разведчиков молча лежали на полу, раскинув руки и закрыв глаза. Лосев перевязывал раненых.
В комнату вошел Кондратюк.
– Кончились патроны к пулемету, – встревоженно сообщил он Семененко. – Что делать?
– Тебя учить? – вскипел Семененко. – Проявляй инициативу! Вон бачишь?!
И он указал рукой в окно.
Кондратюк догадался.
– Разрешите взять еще кого.
– Я пойду, – сказал Логунов.
Выйдя из дома, они поползли к убитым гитлеровцам. Через полчаса вернулись, волоча с десяток немецких автоматов и винтовок и два вещевых мешка. Высыпав содержимое мешков на пол, Кондратюк стал торопливо отбирать винтовочные патроны. Уральцев собрал с пола немецкие солдатские книжки и письма.
Выбрав все патроны, Кондратюк встал и доложил командиру взвода:
– Семьсот двадцать три патрона. Идти к пулемету?
Семененко посмотрел на него торжествующе:
– Шо я говорил! Иди набивай ленты – и будь готов! Того и гляди опять нагрянут…
Смущенно улыбнувшись, Кондратюк произнес:
– Не сообразил сразу… Да и жутко одному в яме было… Вся рота врукопашную дерется, а я по приказу командира к пулемету прилип. И стрелять нельзя, все перемешались, и выскочить не имею права. Я уж отвел душу, когда они драпать начали. Вдогонку по пяткам лупил, пока патроны не кончились.
– Добре поступил, – похвалил Семененко. – Иди, однако.
Семененко опять зашагал, поглядывая в окно.
Прошел час, другой. Гитлеровцы не возобновляли атак. Справа в Станичке бой также прекратился, слышались лишь ленивая перестрелка да редкие взрывы мин.
По приказанию Уральцева разведчики дремали, лежа на полу. Бодрствовали только двое часовых – один у окна, другой – у входа в дом. Семененко тоже заснул, не выпуская из руки автомата.
Уральцеву не спалось, и не потому, что боялся, не верил часовым. После рукопашного боя он всегда чувствовал душевный надлом. «Какая страшная вещь война, – думал в такие минуты Уральцев, – она срывает с человека все покровы многовековой культуры и пробуждает в нем зверя».
Разведчики спали беспокойно, вздрагивая и судорожно сжимая оружие. Уральцеву стало тяжело смотреть на них, он вышел на крыльцо и сел на ступеньку. Все небо было укутано мрачными серыми тучами, вдали виднелось такое же серое пустынное море. Поеживаясь от сырого холодного воздуха, Уральцев подумал, что ночью, если они останутся в этих домах, неплохо бы затопить печи. Он ощупал рукой в кармане пятидесятиграммовую пачку чая, которую купил на рынке в Сочи.
Три дома, которые занимали разведчики, подверглись ожесточенному обстрелу из орудий и минометов. Но большинство снарядов и мин, к счастью, разорвались на пустыре, коверкая трупы валявшихся немцев. Один снаряд разворотил угол дома, занимаемого Семененко. Мина обрушила крышу в доме старшины. Около дома Крошки разрушило сарай.
После двадцатиминутного обстрела гитлеровцы перенесли огонь артиллерии на другие дома в Станичке, а на роту Глушецкого опять начали атаку. Теперь они наступали мелкими группами, вперебежку. И на этот раз атака была отбита. До рукопашной дело не дошло.
Под вечер гитлеровцы предприняли третью атаку. Разведчики отбили и ее.
Когда стемнело, Глушецкий поручил старшине и санинструктору отвести раненых в санчасть, а потом сходить к причалу и разведать насчет боеприпасов. Он написал донесение Куникову о том, что отбил три атаки противника, потерял почти половину роты и не имеет боеприпасов.
– Отдашь лично майору, – сказал он старшине, вручая ему донесение.
– Разрешите взять с собой еще двух человек, – попросил Безмас.
Вызвались идти со старшиной Добрецов и Байсаров.
– Кок затопил печь и варит рисовую кашу на молоке, – сообщил Безмас.
– А хозяйка коровы уцелела? – спросил Глушецкий.
– Весь день провела в погребе. Сейчас помогает коку.
Минут через тридцать после ухода старшины пришел Трегубов и подал Глушецкому записку от Куникова.
Куников писал:
«Видел, как отражали атаки. Ребята у вас орлы. Передай им мою благодарность. Приказ о дальнейших действиях получите после выяснения обстановки».
– Донесение я отправил со старшиной, – сказал Глушецкий. – Дождемся его возвращения. Пока отдыхайте.
Вскоре кок разнес по взводам два ведра каши. Каждому досталось по полкотелка.
Попробовав, Кондратюк с восхищением воскликнул:
– Нечитайло! Ты божественный кок! Такой каши я за всю войну не едал!
Нечитайло ухмыльнулся и не без гордости заявил:
– Дело знаем. И от адмиралов благодарности получали.
– От адмирала – что, – протянул Гучков. – Ты заслужи благодарность от матроса.
В ожидании приказа Куникова разведчики легли спать, оставив в каждом доме по двое часовых. Глушецкий ложиться не стал, решив дождаться старшину.
Безмас вернулся в десять часов вечера с запиской от Куникова.
Глушецкий прочел: «В полночь пришлю отделение автоматчиков. Передашь им оборону в занятых вами домах. Вашей роте приказываю наступать от Станички левее по направлению к высоте Безымянной и оседлать дорогу из Новороссийска в совхоз «Мысхако». Если удастся перейти дорогу и занять кладбище – будет хорошо. С высоты, на которой находится кладбище, просматривается вся Станичка. Желаю успеха, Куников».
Глушецкий вынул из планшета план Новороссийска.
– Все понятно, – намечая путь движения на плане, проговорил он. – Выходим на открытую местность.
Глава девятая
1
В эту ночь высадились штаб, два батальона и три роты: саперная, санитарная и связи бригады полковника Громова.
Высадка проходила под непрерывным огнем. Немецкие батареи обстреливали подходящие к причалу корабли и сам причал. Большой урон наносила батарея шестиствольных минометов, установленная где-то в городе. Эти минометы, которые моряки прозвали «ишаками» за противные воющие звуки, накрывали сплошным огнем большую площадь. Деревянный причал был разнесен в щепки, остались торчать из воды только столбы. Огненный ураган перепахал всю землю вокруг, разрушил стоящие поблизости здания.
Бригада Громова понесла большие потери. Начались они еще в море. Гитлеровцам удалось подбить канонерскую лодку, на которой находились стрелковый батальон и батарея артдивизиона. Канлодка затонула в пяти кабельтовых от берега. Спаслось с нее мало. Не все солдаты смогли добраться до берега по студеной февральской воде. Пошли на дно несколько танков, пушки, минометы, противотанковые ружья, большое количество боеприпасов. Около берега гитлеровцы утопили два мотобота. Один морской охотник взорвался от прямого попадания снаряда в бензоцистерну. Десантники, спрыгнув с корабля и попав под ураганный огонь, бежали со всех ног от берега по направлению к Станичке.
О высадке штаба бригады Глушецкому сообщил Безмас, ходивший к причалу получать боеприпасы и продовольствие. Рискуя жизнью, старшина и несколько разведчиков подхватили на берегу два ящика с боеприпасами, ящик консервов и мешок хлеба. Старшине не пришлось расписываться в получении всего этого. Кладовщики были убиты при обстреле берега, и созданные сутки назад склады оказались беспризорными.
Глушецкий обрадовался, что высадилась вся бригада. Теперь будет полегче.
Два дня разведчики лежали в обороне у дороги невдалеке от кладбища. И эти два дня показались Глушецкому невыносимыми. Вчерашней ночью разведчики, покинув Станичку, с боем пробились к дороге, но дальше не сделали ни шага. На рассвете им пришлось занять оборону. Дул холодный ветер, пронизывающий до костей. Лежать на сырой земле было невтерпеж, но и подняться невозможно. Немецкие снайперы били метко. Два разведчика, пытавшиеся сделать перебежку, были убиты. К концу дня Глушецкий не чувствовал ни рук, ни ног. Ватные брюки и бушлат, пропитанные холодной водой, леденили тело. Под вечер все окоченели настолько, что не могли держать в руках автоматы. Когда стало темнеть, к Глушецкому подполз Уральцев и предложил бросить оборону и пойти греться в Станичку. Глушецкий согласился. Он рассудил, что гитлеровцы замерзли не меньше их и, по-видимому, тоже бросят оборону и пойдут греться.
Так оно и получилось. Облюбовав два дома, разведчики затопили печи, разделись и стали сушить обмундирование. За старшиной и коком, оставшимися на день в прежнем доме, послали двух человек. Те пришли и привели с собой хозяйку и корову. Оказалось, что дом гитлеровцы разбили снарядами. Виноват в этом был кок. Он затопил печь, не дождавшись темноты. Гитлеровцы увидели дым и открыли по дому стрельбу. За полчаса они превратили его в груду камней. Старшина и кок спаслись в погребе, где была корова. Когда за ними пришли разведчики, Вера Павловна не захотела оставаться одна, и старшина согласился ее взять.
Всю ночь разведчики грелись и сушились около печей.
В ту ночь командование десантной группой перешло к командиру 255-й бригады полковнику Потапову, который высадился с двумя батальонами. Ознакомившись с обстановкой, полковник приказал Глушецкому держать оборону там, где тот держал ее днем. Разведчикам пришлось на рассвете снова возвращаться к дороге. И опять пришлось коченеть до самого вечера. Под вечер какой-то, видать веселый, немец прокричал: «Рус, иди греться. Мы тоже пойдем. До свидания!» Когда стемнело, разведчики снова вернулись в Станичку…
Надев высохший бушлат, Глушецкий пошел на розыски штаба. С собой он взял Трегубова и Добрецова.
Он нашел полковника Громова в центре Станички. Штаб разместился в небольшом домике. Полковник стоял посредине комнаты, освещенной тремя фронтовыми светильниками: наполненными керосином снарядными стаканами, сплющенными вверху, с кусками шинели вместо фитиля.
Увидев Глушецкого, он обрадованно протянул руку.
– Рад, рад видеть целым и невредимым, – пробасил он в бороду. – Докладывай.
Глушецкий стал рассказывать, а полковник смотрел на его исхудавшее, посиневшее лицо, на грязный порванный бушлат и кусал ус.
– Сколько же осталось в роте людей? – спросил он, когда Глушецкий замолк.
– Двадцать шесть.
Полковник крякнул и насупился.
– К черту! – тряхнул он бородой. – Сколько потерял… И кого? Разведчиков!
Он подозвал командира первого батальона капитана Ромашова, стоявшего у стола, и распорядился:
– Ваш батальон будет наступать на кладбище. Глушецкий говорит, что на ночь немцы оставляют оборону около дороги. Возьмите с собой одного разведчика, он вам укажет, где была их оборона и откуда можно наступать. О взятии кладбища доложите по рации. Соседом справа у вас будет третий батальон. Слева – никого.
Капитан Ромашов посмотрел на карту, разостланную на столе, и сказал с еле заметной иронией:
– Спешу на кладбище. Разрешите идти?
Полковник кивнул головой. С Ромашовым пошел Трегубов.
Глушецкий вышел из штаба повеселевшим. Орден и повышение в звании казались ему достаточной наградой за перенесенное в эти дни. Но больше всего он был доволен тем, что теперь на плацдарме находится не горстка моряков майора Куникова, основательно поредевшая за эти дни, а две бригады морской пехоты. Это уже была сила, способная вести большой бой.
Войдя в дом, он увидел около печки хохочущих разведчиков. Все они были в тельняшках и кальсонах. На веревке, протянутой над печкой, сушились бушлаты, ватные штаны, портянки. Около печки сидел Гриднев и сокрушенно качал головой. Глушецкий осведомился, почему разведчики смеются.
– Несчастье, товарищ командир, – проговорил Гриднев, морщась. – Пожадничал на тепло и ус подпалил.
– Гляньте, какой у него вид, – еле сдерживаясь, сказал Кондратюк.
Логунов подал Гридневу зеркальце. Глянув в него, Гриднев горестно вздохнул. Один ус был подпален основательно, и лицо от этого казалось кривым.
– Придется, батя, сбривать, – посочувствовал Гучков.
Гриднев ожесточенно зачесал в затылке.
– Нет, – тряхнул он головой. – Санинструктор, дай-ка ножницы.
Через несколько минут на лице Гриднева красовались небольшие, аккуратно подстриженные усы, совершенно одинаковые.
– Да ты помолодел! – ахнул Коган. – Похож на жениха из породы мышиных жеребчиков.
– Если бы вы, товарищ командир, – заметил Гриднев, – пришли на пять минут раньше, ус был бы сохранен…
Глушецкий сообщил, что рота переходит в резерв командира бригады.
– Сейчас всем спать. Задания могут быть разные.
Разведчики обрадовались, что утром не придется лежать у дороги и коченеть от холода. Поручив Семененко дежурство, Глушецкий прошел в другую комнату и лег на кровать. До него донесся голос Гриднева:
– У нас в МТС был такой случай. Один тракторист привел в бригаду свой трактор после капитального ремонта. Проехал два круга, и трактор опять забарахлил…
Глушецкий уснул, не дослушав до конца рассказ Гриднева.
Всю ночь до рассвета две бригады морской пехоты пробивались к городу. Бои шли за каждый дом. Но удалось отбить у врага немного. Третий батальон бригады Громова сумел перейти балку, около которой двое суток назад Глушецкому пришлось выдерживать целый день атаки гитлеровцев, и занять одну улицу. Первый батальон перешел дорогу, занял угол кладбища, но дальше продвинуться не сумел. Бригада полковника Потапова вышла на Азовскую улицу, выровняв фронт, и наткнулась на проволочное заграждение. Рота автоматчиков лейтенанта Мамаева из этой бригады заняла в другой части плацдарма, около лагерей, большое кирпичное здание радиостанции.
Повсеместно было отмечено, что гитлеровцы подбросили большие подкрепления своим частям, занимающим город, соорудили оборонительные укрепления.
Днем бои не затихли. Четырежды прилетали вражеские бомбардировщики. Они пробомбили рыбозавод и окраину Станички, не причинив, однако, десантникам большого ущерба. По-видимому, они не знали точно, где находятся свои, а где чужие.
Глушецкий и Уральцев с утра наблюдали, сидя на чердаке, ход сражения. Им было видно, что у гитлеровцев уже имеется линия обороны, которую они стойко защищают.
В полдень из штаба бригады прибежал Добрецов и сообщил Глушецкому, что его вызывает полковник.
– Только осторожно надо, – предупредил Добрецов. – От угла к углу перебежкой. А через улицу следует или по-пластунски, или одним махом. Кругом свистят пули. Из трехэтажной школы видно все, что делается на улицах. Там засели снайперы и пулеметчики. По мне два раза стреляли.
Глушецкий вернулся не скоро. С ним пришел нескладно скроенный, узкоплечий и сутулый капитан, который при знакомстве с Уральцевым назвался начальником разведотдела штаба бригады Новиковым. У него было невыразительное лицо с мелкими, словно затушеванными, чертами, на котором выделялись лишь серые, с красными белками, сухо блестевшие глаза.
Подозвав командиров взводов, Глушецкий сказал, что командир бригады приказал проникнуть ночью в город и наблюдать за тем, что происходит у противника, а на рассвете вернуться и привести пленного.
– Со мной пойдут Семененко, Кондратюк, Гучков и Логунов. Подготовиться.
Капитан Новиков, помаргивая воспаленными глазами, нетерпеливо сказал:
– Угощайте же, разведчики, своего начальника.
Подозвав старшину, Глушецкий спросил, чем он может угостить гостя.
– Можно открыть банку мясных консервов, – ответил Безмас. – Могу предложить кружку молока.
– Молоко не употребляю, – торопливо и сердито сказал Новиков. – Спирт получали? Вот и давай его к консервам.
Безмас принес банку консервированного мяса, открыл ее ножом, налил из фляги в железную стопку спирт и поставил все это перед капитаном. Капитан молча посмотрел на кружку с водой, которую подал ему кок, взял ее правой рукой и выплеснул воду в ведро. Затем перелил спирт из стопки в кружку и протянул Безмасу:
– Доливай доверху, – тоном приказа сказал он.
Безмас округлил глаза, но кружку долил.
Капитан сделал глубокий вдох, словно сожалея о чем-то, поднес кружку ко рту, закрыл глаза и залпом выпил весь спирт. Некоторое время он не открывал глаза и не дышал, потом приоткрыл один глаз, ставший совсем красным, облизнулся, положил в рот небольшой кусочек мяса и стал медленно жевать. Безмас покачал головой и посмотрел на Глушецкого, словно желая сказать: «Горазд!»
Отодвинув от себя мясо, капитан встал и повеселевшим голосом проговорил:
– А теперь я полежу минут десять. Если пришлют за мной, скажете, что ушел в батальон.
Через пять минут он уже храпел.
Глушецкий и Уральцев вышли на крыльцо.
– Он и в самом деле начальник разведотдела? – спросил Уральцев.
– Трое суток назад назначен на эту должность.
Уральцев брезгливо поморщился:
– Не люблю поклонников Бахуса. Ну, шут с ним! Давай рассказывай штабные новости.
2
Майор Куников вышел из землянки, сел у входа на снарядный ящик и задумчиво стал смотреть на расстилающуюся перед ним панораму.
В Станичке, на Безымянной высоте, у подножия Колдун-горы шел бой, а под крутым берегом было тихо. Только небольшие волны глухо плескались о каменистый берег. Куникову был виден противоположный берег Цемесской бухты, серые громады цементных заводов, мол. На вершине перевала Маркохт клубился туман.
Майор поднес к глазам бинокль, всегда висевший на шее.
– Противоестественное явление, – вслух произнес он через минуту и опустил бинокль.
Из соседней землянки вышел Старшинов. Он потянулся, зевнул и подошел к майору.
– Надоело дрыхнуть в запас… Тебе, вижу, тоже, – вынимая портсигар, проговорил он.
После того как на Мысхако высадились три бригады морской пехоты и стало ясно, что плацдарм завоеван прочно, сильно поредевший отряд майора Куникова перевели с передовой на охрану берега. Куникова назначили старшим морским начальником. Он должен был наладить оборону берега и обеспечить на пристани высадку наших войск, боеприпасов и артиллерии. Днем весь отряд спал, а ночью патрулировал около берега. Куников в полночь шел к причалу рыбозавода или к Суджукской косе и следил за тем, как шла разгрузка подошедших к берегу кораблей и погрузка на них раненых. Первые два дня куниковцы были довольны, считая, что для них наступил курортный сезон. Но на третий день, когда уже невмоготу стало спать про запас, моряки заскучали. Заскучал и сам майор.
– Дай-ка закурить, – попросил Куников.
Старшинов протянул ему портсигар. Закурив, Куников несколько минут молчаливо пускал дым. Потом притушил ногой окурок и заговорил:
– Знаешь, о чем я думал, глядя на ту сторону залива?
– Уж не о десанте ли в центр города?
Куников удивленно вскинул на него глаза.
– А ведь это идея! – воскликнул он, пораженный внезапной мыслью. – Об этом стоит подумать. На катерах можно прорваться в проход между молами высадить с тысячу морячков – и центр города наш. Тогда обстановка изменится. Надо бы начальству доложить о твоей идее. Дело стоящее! Но думал я не об этом. Я думал о том, какое это противоестественное дело – война. Видишь на том берегу трубы цементных заводов? В мирное время они дымили круглые сутки. А сейчас не дымят. Мне, инженеру, больно видеть это. Разруха, разруха и разруха – вот что такое война. Великие ценности губит! А их терпеливо создавали люди в течение многих лет. Сколько труда, таланта затрачено…
Не договорив, он резко махнул рукой.
Старшинов ничего не сказал, только вздохнул и протянул:
– Да-а…
На лице Куникова появилась смущенная улыбка:
– Вот видишь, какие мысли приходят в голову, когда делать нечего.
– Мысли праведные, – усмехнулся Старшинов. – Только следовало бы тебе уже забыть, что ты инженер…
Куников укоризненно покачал головой:
– Ах, замполит, как это можно… У человека с мирной профессией и во время войны думы о том, как бы эту войну быстрее закончить и вернуться к своим мирным делам. Во сне они уже видят себя не с автоматом на шее, а у станка или на тракторе. Я признаюсь тебе – мне сегодня такой сон приснился. Будто я опять инженер в цехе и будто изобрели мы новые резцы. Благодаря этому почти вдвое увеличили производительность токарных и фрезерных станков. Но вот беда – проснулся и никак не вспомню, что же такое мы сделали с резцами?
В голосе майора звучало такое искреннее сожаление, что Старшинов изумленно посмотрел на него. Раньше Куников не говорил ни о снах, ни о тоске по мирной жизни. Что случилось с ним? Устал воевать?
Стараясь быть помягче, Старшинов произнес:
– Что-то ты, Цезарь Львович, хандрить начал. Устал?
– Не то слово, замполит, – Куников передернул плечами. – Просто нашлось время подумать не только о войне.
– А не кажется ли тебе, что ты сейчас нужнее на заводе. Если захочешь, тебя отзовут.
Куников нахмурился и с неодобрением покачал головой.
– Типун тебе на язык, – вырвалось у него. – Чтобы я в такое время согласился на перевод в тыл! За кого ты меня считаешь?! Ай да замполит!
Старшинов шутливо заметил:
– От безделья мы можем, пожалуй, поссориться.
В черных глазах майора засветились веселые искорки. Он обнял Старшннова за плечи и рассмеялся:
– Пойдем пообедаем поплотнее. Кок обещал сегодня угостить отличным борщом.
После обеда Куников сел писать письмо жене. Старшинов обложился газетами, решив подготовить доклад о международном положении. В землянке было тихо, тепло и даже уютно. В железной печурке по-домашнему весело потрескивали дрова. Два фронтовых светильника, сделанные из снарядных гильз, бросали бледные лучи на завешенные плащ-палатками стены. В углу у телефона дремал матрос. Теперь по телефону звонили редко.
Написав письмо, Куников свернул его треугольником и положил на ящик около телефониста. Потом надел шапку и стал застегивать ватный бушлат, собираясь пройти по взводам. В это время в землянку вошел связной и подал майору пакет.
