Текст книги "Нас ждет Севастополь"
Автор книги: Георгий Соколов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 47 (всего у книги 50 страниц)
Через несколько секунд после взрыва в кабинет вбежали два солдата с испуганными лицами. На пороге они остановились. В кабинете было темно. Взрывной волной и осколками со стола смело электрическую лампу, телефон и все бумаги.
– Свет сюда, – рявкнул Майер, поднимаясь.
Шреве вынул из кармана электрический фонарь и включил его. Старик лежал на полу, поджав ноги.
– Густав, – позвал Майер, выходя из-за стола. – Ты жив?
Гартман, отбросив кресло, поднялся с пола, несколько мгновений молчал, потом сказал:
– Кажется, в руке осколок.
Солдаты подняли с пола лампу, телефон. Вскоре в кабинете опять стало светло.
– Уберите труп, – распорядился Майер. – Вы, обер-лейтенант, можете идти.
Шреве козырнул и вышел. Солдаты вынесли труп. Потом один вернулся с тряпкой и ведром и стал мыть пол, обагреннный кровью. Пока он мыл, Майер и Гартман молчали. Но когда солдат ушел, Гартман сердито буркнул:
– На кой черт ты устраивал при мне этот спектакль? Я сам сыт по горло допросами пленных.
– Извини, Густав, – виновато произнес Майер, – не ожидал я такого конца. Допрос можно было отложить на завтра. Отнял он у нас время и настроение испортил. Но чего не бывает на войне!
Гартман поморщился от боли в руке.
– Извини, Эрик, но нашу встречу за бутылочкой придется отложить, поеду в госпиталь.
2
Полковник Громов вышагивал по комнате, теребил бороду и сердито выговаривал:
– Я знал, что когда-нибудь это случится… Знал… Не стой передо мной истуканом… Садись… Знал и ты… Вспомни Сочи…
Командир первого батальона майор Ромашов присел на краешек стула и обреченно понурил голову. Он знал, что сейчас надо молчать, не оправдываться, иначе полковник разбушуется еще больше. У полковника есть основания сердиться на комбата. А у комбата нет оснований обижаться, он знает, что виноват. Еще несколько месяцев назад Ромашов обиделся бы на комбрига, решив, что тот понапрасну придирается к нему. Ему тогда казалось, что Громов просто невзлюбил его после памятного командирского учения в Сочи. Но после возвращения в бригаду полковник вроде бы сменил гнев на милость. Однажды он пригласил комбата к себе, угостил вином, поздравил с присвоением звания майора и вручил орден Красного Знамени, разоткровенничался: «Не серчай, что был придирчив. И впредь буду таким. После освобождения Севастополя меня, по всей видимости, отзовут для назначения на другую должность. Кто останется командовать бригадой? На тебя имею виды. Есть у тебя все данные. Вот я и стараюсь вытянуть их наружу. Но то, что сказал сейчас, – разговор между нами. Задерешь нос, разболтаешь – потеряю веру в тебя».
Первый батальон был штурмовым при освобождении Керчи, Феодосии, Ялты. Майор Ромашов радовался, что все идет хорошо, что потерь его батальон почти не имеет, в то время как уничтожил до двухсот гитлеровцев и взял в плен свыше трехсот. Но полковник за это время ни разу не похвалил Ромашова, а ставил все новые и новые задачи. А за Балаклавой Ромашова постигла неудача. Для улучшения позиции перед штурмом Балаклавских высот командир бригады приказал первому батальону занять одну высотку, за которой можно было накапливать силы. Ромашов выделил отряд в составе двух взводов. Противник обнаружил отряд на ближайших подступах и открыл по нему сильный артиллерийский и минометный огонь. Ромашов прекратил атаку и отозвал отряд на исходные позиции.
Когда об этом узнал Громов, то не скрыл своей досады.
Он вызвал к себе Ромашова, и вот теперь тот сидел и ерзал на краешке стула. Полковник напомнил ему о Сочи. Да, он помнит то командирское занятие, последнее перед отправкой бригады из Сочи в десант под Новороссийск.
Надо же было случиться так, что подобную ошибку Ромашов допустил сейчас, на подступах к Севастополю. Неспроста полковник напомнил ему о командирском занятии в Сочи. Разнос будет тот! Громов спит и видит себя в Севастополе, а тут у его стены получил щелчок по носу.
«Чего доброго, разгорячится и от командования батальоном отстранит», – уныло думал Ромашов.
Но полковник постепенно успокоился, остыл. Походил по комнате, а потом сел и уже спокойно сказал:
– Сегодня повторить атаку. Учти, если высотку не займем, то во время штурма Балаклавских высот у нас могут быть большие потери. Человеческие жизни лежат на твоей совести. Помни это. А может быть, поручить выполнение этой задачи Глушецкому? В Сочи он решил ее правильно. Возьмет с собой роту разведчиков и ночью вышибет немцев с высоты. Помнишь, как он вышиб немцев из дома детяслей на Малой земле?
Ромашов встал и твердо заявил:
– Если не справлюсь, пойду ротой командовать.
– Даже так! – удивился Громов. – Честь свою на карту ставишь?
– Да, честь.
– Ладно. Иди. Утром доложишь о взятии высотки.
Ромашов козырнул, лихо повернулся и быстро вышел. На пороге дома остановился, вытер пот с лица и облегченно улыбнулся.
– Или грудь в крестах, или голова в кустах, – решительно тряхнул он головой.
В его отношениях с командиром бригады было что-то схожее с взаимоотношениями ученика и учителя. Учитель требует от способного ученика большего, а ученик обижается, ему кажется, что учитель напрасно придирается к нему. Но закончит этот ученик школу и потом будет с благодарностью вспоминать своего учителя – и останется он в его памяти на всю жизнь. Так и Ромашов. Ему двадцать шесть лет, всего четыре года как окончил военное училище. А уже командир батальона морской пехоты, майор, кавалер трех орденов. Ему казалось, что он постиг военное искусство, что поучать его уже не следует. Но вдруг появился новый командир бригады, который требует, не давая пощады, строго взыскивая за всякое упущение.
Вот и сейчас пришлось выслушать немало обидных слов. На войне, конечно, всякое бывает, то удача, то неудача. Прошлой ночью постигла неудача. Ну и что? Так думалось, когда шел сюда. Полковник «прочистил» ему мозги, и сейчас Ромашов повторял слова, сказанные полковником еще в Сочи. «Все ли сделал, что в пределах человеческих сил?» Думая над этими словами, Ромашов приходил к выводу, что сделал не все, не продумал некоторые детали боя. Прав, сто раз прав командир бригады, когда напомнил ему о том занятии в Сочи. Он возвращался в батальон в приподнятом настроении. Впервые подумал: «Побольше бы таких командиров, как Громов».
После ухода комбата Громов вызвал Глушецкого:
– Что нового? Не оттягивает противник свои силы?
– Не только не оттягивает, но и подбрасывает свежие, – ответил Глушецкий и положил на стол лист бумаги: – Разведчики первого батальона нашли у убитого немецкого офицера распоряжение по дивизии. Это его перевод на русский.
– Первого, говоришь?
Глушецкий утвердительно кивнул.
– Гм, почему же об этом комбат не доложил? Ну, да ладно. Почитаем, что пишет командир пехотной дивизии Райнхард.
В распоряжении, датированном 24 апреля 1944 года, было написано:
«В обороне крепости Севастополь ни шагу назад. Позади нас лежит пространство, жизненно необходимое для крепости, и Черное море. Это основное положение должно быть внедрено в сознание каждого солдата, независимо от его положения. Поэтому тот, кто находится на позиции в расположении крепости или в бою и ушел в тыл без особой для этого служебной причины, должен быть задержан первым попавшимся офицером или унтер-офицером, силой оружия приведен на старое место или застрелен за проявление трусости.
Я ставлю перед всеми командирами священную задачу – внушить это людям.
Если танки пройдут позади – для нас это только выгодно, тем легче тогда уничтожить их с наших позиций, которые мы удерживаем. То, что плохая русская пехота ворвется в расположение наших позиций, не представляет для немецких и румынских солдат ничего страшного…
Фюрер приказал оборонять крепость Севастополь.
Подпись: Райнхард».
Полковник читал с усмешкой и покачивал головой. Закончив читать, прикрыл листок ладонью и сказал:
– Занятное распоряжение. Директивно-пропагандистское. Судя по нему, дезертируют у них с передовой. Следовательно, моральное состояние дивизии оставляет желать лучшего. Какой номер дивизии этого Райнхарда?
– Девяносто восьмая пехотная немецкая дивизия. Но перед нами ее нет.
– А почему распоряжение командира дивизии оказалось на нашем участке?
– Убитый офицер, у которого найден этот документ, являлся представителем штаба армии.
– Ого, какую птицу подстрелили. Вот что, капитан, передай Ромашову, чтобы во время ночной атаки, когда будут брать высотку, поймали «языка». Его разведчики пусть займутся этим. А ты проследи.
Некоторое время он молчал, раздумывая, потом сказал:
– Не будем обременять Ромашова. Поимку «языка» возлагаю на тебя. Возьми разведчиков в роте у Крошки. Думаю, хватит человек десять. Командира группы подберешь сам. Твое место на наблюдательном пункте комбата. Я буду находиться на своем НП. Даю тебе двое суток на то, чтобы установить, какой перед нами противник, его численный состав, система обороны. От командиров батальона потребуй, чтобы дважды в сутки – утром и вечером – присылали разведсводки, схемы вражеской обороны. Пусть ведут непрерывную разведку. Надеяться на то, что легко прорвем оборону противника, не приходится.
Выслушав распоряжение, Глушецкий козырнул и попросил разрешения удалиться.
– Иди, – махнул рукой Громов, но, когда Глушецкий уже был в дверях, остановил его: – Скажешь Ромашову, что из политотдела придет инструктор с радиоустановкой. Пусть установят репродуктор поближе к противнику. Перед микрофоном будут выступать пленные немцы и румыны. – И усмехнулся: – Может, после разговора высотку без боя отдадут нам.
Глушецкий тоже усмехнулся.
После его ухода Громов несколько минут сидел недвижимо, чуть прикрыв глаза, потом склонился над планом Севастополя и его окрестностей. Взгляд его остановился на Сапун-горе.
– Эх, Сапун-горушка, – проговорил он вслух. – Одолеем тебя, Севастополь наш будет.
У разведчиков было весело. Вторые сутки они отдыхали. Все выспались, привели в порядок обувь и обмундирование. Даже Крошка щеголял в новых сапогах. Хотя и был он командиром отдельной разведроты, но ходил в потрепанной обуви. Охотничьи сапоги, которые подарила ему Роза, окончательно порвались. А в Ялте ему повезло. Старшина Безмас раздобыл ему на трофейном складе сапоги большого размера. Были они подкованы, с широкими голенищами. Увидев их, Крошка так расчувствовался, что обнял старшину и расцеловал.
– До конца войны хватит, – надев, с удовольствием сказал он.
– Кожа добротная. Видать, шились на заказ. Оказывается, есть и у немцев такие дылды, как я.
Когда Глушецкий пришел в роту, Крошка первым долгом обратил его внимание на свои сапоги.
– Красота! Верно? – притопнув ногой, похвалился он.
– Хороши, – улыбнулся Глушецкий.
Глушецкий объяснил причину своего прихода. Крошка сразу посерьезнел, задумался:
– Задание ответственное, – наконец сказал он, – группу возглавлю сам.
– Возражать не буду.
В комнату вошла Таня. Увидев Глушецкого, она козырнула, ее черные глаза весело блеснули.
– Здравствуйте, товарищ капитан.
Глушецкий внимательно посмотрел на нее. Таня все еще очень худа, но лицо уже не такого землистого цвета, в глазах блеск. И одета прилично, и винтовка при ней снайперская.
– Рад видеть тебя, Таня, – сказал Глушецкий. – Как здоровье?
– Словно вновь родилась, – ответила она.
Она и в самом деле в эти дни чувствовала себя хорошо. В роте к ней относились приветливо. Особенно предупредительны и внимательны были Семененко и Кондратюк.
– Я пришла с просьбой к командиру роты, – сказала Таня и вопросительно посмотрела на Крошку.
– Выкладывай, – отозвался тот.
– Прошу разрешения пойти в первый батальон. Там есть места, удобные для снайперской засады.
– Не возражаю. – Крошка повернулся к Глушецкому: – А ты?
– Я тоже.
– Вот и хорошо, – обрадовалась Таня. – Разрешите идти?
– Через полчаса пойдем вместе. Сейчас укомплектую группы для захвата «языка», и пойдем.
Крошка и Глушецкий вышли из дома и направились к длинному сараю, где разместились разведчики. В сарае никого, кроме старшины, не оказалось, все находились в саду. Разведчики сидели на земле, а на обрубке дерева примостился «чертов коновал» Лосев. Он играл на гитаре и пел частушки.
– Где гитару достали? – спросил Глушецкий.
– В Ялте Гридневу один партизан подарил. В одной МТС работали, – ответил Крошка.
Они понятливо переглянулись и оба заулыбались, сразу вспомнив страсть Гриднева рассказывать случаи из жизни МТС. То-то наговорился он всласть, встретившись с земляком.
Когда офицеры подошли ближе, Лосев перестал петь и спрыгнул с обрубка. Поднялись и остальные. Глушецкий поздоровался с ними и спросил, как настроение.
– Отличное – отозвался Кондратюк. – Разрешите спросить товарищ капитан?
Глушецкий кивнул.
– Когда Севастополь будет наш, надо бы сходить под ту скалу на мысе Херсонес. Как вы думаете?
– Обязательно сходим, – сказал Глушецкий. – Семененко возьмем с собой. Он знает, где документы и ордена запрятаны.
– Четверо нас осталось, – вздохнул Кондратюк. – Вы, Семененко, я и Таня. А было…
Крошка назвал фамилии разведчиков, которые пойдут сегодня с ним. Предупредил:
– Выход через час, после ужина.
Глушецкий вернулся в штаб, доложил о готовности разведгруппы и пошел на наблюдательный пункт командира первого батальона. Ромашов встретил его радостным возгласом:
– Рад видеть тебя, капитан! Зайдем в блиндаж, хочу посоветоваться.
В маленьком, наскоро вырытом блиндаже комбат развернул схему обороны противника и, водя по ней пальцем, заговорил:
– Решил использовать твой опыт при взятии здания детских яслей на Малой земле. Действительно, всегда ли надо перед атакой открывать артиллерийский огонь? Ведь это сразу настораживает противника, он приводит в готовность все средства обороны. Я решил начать штурм в два часа ночи. Отряд вместе с саперами скрытно подбирается к высоте, режет проволоку, разминирует проход и бросается в окоп. А в этот момент артиллерия открывает огонь по артиллерийским и минометным точкам противника и дает отсечный огонь по подкреплению, если его бросят к высоте. Одобряешь?
Подумав, Глушецкий сказал:
– Одобряю. В помощь вам придут десять разведчиков во главе с Крошкой. Их задача взять «языка».
Ромашов сразу повеселел:
– Разведчики – это здорово.
– Ну, а если противник обнаружит штурмовую группу при подходе и откроет заградогонь? – спросил Глушецкий.
– Продумано, – заявил Ромашов. – Тогда наши артиллеристы и минометчики открывают огонь по таблице номер два – по огневым точкам и по артиллерийским позициям, которые ведут заградительный огонь. – Он вынул из планшета другую схему и развернул: – Вот схема пулеметных точек и артиллерийских позиций противника. Артиллеристы уже сделали пристрелку.
– А если противник после той пристрелки сменил огневые позиции своих орудий и минометов?
– Ну, знаешь, – недовольно передернул плечами Ромашов. – Этих «если» можно напридумывать еще десяток.
– И ты должен дать на них ответ.
– И дам. Артиллеристы и минометчики имеют своих корректировщиков. Пусть не зевают. – Ромашов протянул Глушецкому пачку трофейных сигарет. – Это не немецкий эрзац, а настоящие турецкие, – пояснил он, увидев, что Глушецкий бросил на них пренебрежительный взгляд. В блиндаж вошел заместитель по политчасти командира бригады, он же начальник политотдела подполковник Железнов.
– Ага, комбат тут, – басовито, с недовольными нотками в голосе произнес он.
Глушецкий и Ромашов встали, приветствуя замполита.
– Садитесь, – махнул он рукой, не здороваясь. – Где твой замполит?
– В ротах, как всегда.
– Вызовите его.
Ромашов сказал дежурному телефонисту, чтобы позвонил в роты, разыскал замполита и вызвал его в штаб батальона.
– Мы, товарищ подполковник, – начал докладывать Ромашов, – в каждое отделение штурмовой группы выделили агитаторов, в каждом отделении по три – пять коммунистов. Замполит провел совещание с агитаторами. Через полчаса проведем митинг штурмовой группы. Сегодня подано восемь заявлений о приеме в партию.
Он замолк и вопросительно посмотрел на подполковника. Тот некоторое время молчал. Снял фуражку, положил на стол, достал носовой платок и вытер вспотевшую, наголо обритую голову. Только после этого сказал:
– Проверю, проверю. В прошлый раз тоже докладывали и об агитаторах и о всем прочем, а высотку не взяли. Грош цена такой партийно-политической работе. Очковтирательством занимаетесь. Не уйду от вас до тех пор, пока не побеседую с коммунистами. Где же замполит?
– Сейчас разыщут.
Голова у подполковника была большая, шишковатая. Бритва парикмахера, видимо, не раз спотыкалась о шишки. Об этом свидетельствовали шрамы и свежие порезы. Шея у подполковника короткая и толстая, поэтому казалось, что голова сразу вросла между плеч, обойдясь без шеи. Это мешало подполковнику поворачивать голову, приходилось поворачиваться всем туловищем. Роста он небольшого, узкоплеч. Поэтому носил не гимнастерку, а китель с накладными плечами.
В бригаде подполковник еще не прижился, и не потому, что не был моряком, а потому, что характер у него оказался тяжелым. Он не доверял людям, был заносчив. С командиром бригады не советовался. Задумав что-то, говорил Громову: «Я принял решение. Вас обязываю как коммуниста сделать следующее…» Громов хмурился, но спокойно выслушивал его, а потом говорил: «Хорошо, действуйте». Дружеских отношений между ними не наладилось. Собирая замполитов батальонов, Железнов не раз давал им понять, что их дело выполнять его указания, а думать за них будет он, а если кто будет заниматься отсебятиной, то у того будет отобран партийный билет. «В жизни партийных организаций должна быть железная дисциплина, – говорил он. – Указания вышестоящего политоргана должны беспрекословно выполняться. Замполитам и парторгам рот и батальонов нечего выдумывать какие-то новые формы партийно-массовой работы. Формы продуманы и спущены сверху. Я буду строго следить за выполнением вышестоящих директив». Замполит батальона автоматчиков на одном таком совещании заметил, что существует партийная демократия и ее на войне не отменили, что в Уставе партии говорится о демократическом централизме. Через две недели этот замполит был отправлен в распоряжение политотдела армии как не обеспечивший политического руководства в батальоне.
Однажды Громов, будучи не в духе, спросил Железнова, был ли он до войны на партийной работе. Тот ответил: «Не имеет значения. Важно, что я прислан сюда партией». – «А я кем?» – спросил снова Громов и, не получив ответа, с горечью произнес: «До вас был замполитом у меня подполковник Яснов. Он пользовался у командиров и политработников уважением и любовью. Я хотел, чтобы и вы завоевали любовь матросов и офицеров. Вы же стараетесь командовать, а в партийной работе это противопоказано». На такое заявление полковника Железнов довольно резко ответил: «Я не женщина, чтобы меня любили». Громов помотал головой: «Да, это заметно». Эти слова были произнесены с иронией, но Железнов этого не понял. Встав и откинув голову, он заявил: «Моя обязанность твердо проводить линию партии в бригаде. Кое-кому это может не нравиться, но мне на это наплевать, я заставлю их делать то, что требуется директивами вышестоящих органов. А Яснов, по-моему, был мягкотелым человеком».
При людях Громов скрывал свою неприязнь к своему замполиту, не жаловался на него и в политотдел армии, считая, что в морской семье Железнов пооботрется и перестанет ставить себя выше всех, считать только одного себя настоящим коммунистом. А биографию его он узнал. Оказывается, Железнов был когда-то заведующим административным отделом горисполкома в приволжском городке, потом начальником городского отдела милиции.
…Глушецкий и Ромашов, чувствуя себя стесненными присутствием подполковника Железнова, попросили разрешения выйти, пока не пришел замполит.
Прибежал замполит, но они остались на воздухе и закурили.
Из блиндажа доносился сердитый бас Железнова. Но вот заговорил замполит батальона. У него был звонкий голос, и говорил он тоже на повышенных тонах. Глушецкий и Ромашов прислушались. «Вы не берите меня на бога, товарищ подполковник, – говорил замполит. – Я уже пуганый. У вас нет оснований не доверять мне. Вы коммунист, и я коммунист, перед партией у нас одинаковая ответственность. Или вы считаете себя коммунистом первого сорта, а меня второсортным? Какие у вас для этого основания? Вас прислала партия, и меня прислала партия». Рокочущий бас изрек: «Вы демагог, Васильев. И даром это не пройдет. Не возьмете сопку, пеняйте на себя. Партбилет выложите». Уже спокойнее замполит произнес: «Повторяю – не пугайте. Я пуганый и стреляный. А если вы такими методами будете руководить, мы, замполиты и парторги, напишем в политотдел армии».
Ромашов взял Глушецкого под руку и отвел на несколько шагов от блиндажа.
– Ну их, пусть немного обменяются любезностями. – И с гордостью добавил: – Замполит мужик крепкий, палец ему в рот не клади. Ему под сорок, ленинградец, был секретарем парткома на заводе. Не очень-то будет подставлять шею подполковнику.
– Он в батальоне еще, кажется, с Малой земли?
– На пятый день после высадки прибыл. Прежнего замполита ранило на третий день. Пойдем в штурмовую группу, замполит и подполковник скоро тоже придут туда.
Было уже темно. Штурмовая группа собралась в узкой балке. Матросы сидели группами, курили, обменивались шутками. Здесь же находились и разведчики. Крошка узнал Глушецкого и Ромашова, подошел к ним.
– Рановато мы появились тут, – сказал он Глушецкому. – Атака назначена на два часа ночи. Может, ребятам сказать, чтобы вздремнули?
– Пусть вздремнут, – согласился тот, но сразу же спохватился: – Сейчас митинг будет, пусть разведчики послушают. На одно дело идут. А потом можно вздремнуть.
Через несколько минут появились подполковник Железнов и замполит батальона капитан Васильев.
Начальник штаба батальона построил штурмовую группу полукругом. Васильев объявил митинг открытым и предоставил слово Железнову.
Вот когда Глушецкий удивился. Железнов говорил так горячо, так страстно, так построил свою речь, что Глушецкий почувствовал себя словно наэлектризованным, в нем кипели и ненависть к фашистским захватчикам, и любовь к Родине, и желание броситься сейчас в бой и бить, бить врагов.
«Вот это оратор!» – восхищенно подумал он и посмотрел на выражение лиц стоящих рядом офицеров и матросов. По тому, как они сжимали кулаки, как сверкали глазами, он понял, что и их зажег и увлек своей речью подполковник. В эти минуты Глушецкий проникся к нему уважением.
Да, Железнов был отменным агитатором. Видимо, этот талант страстного оратора и привлек к нему внимание начальства и способствовал выдвижению его на должность заместителя командира бригады морской пехоты по политчасти. Как жаль, что не всегда в ораторе сочетаются черты хорошего организатора и человечного человека!
Глушецкий и Ромашов перешли с наблюдательного пункта батальона на командный пункт командира третьей роты. Отсюда до высотки было совсем близко. Время подходило к двум часам ночи. Штурмовая группа уже выдвинулась на исходный рубеж. Глушецкий и Ромашов знали, что сейчас саперы режут проволоку, разминируют проходы. Было тихо, даже чересчур тихо, и эта тишина действовала угнетающе.
Телефонист подозвал комбата к телефону. Звонил командир бригады со своего НП.
– Десять минут третьего. Почему не действуете?
В голосе Громова сквозило нетерпение и плохо скрытая тревога.
– Скоро начнем, – заверил Ромашов.
– Не тяни резину, – проворчал Громов. – Через десять минут позвонишь мне и доложишь о причине задержки.
Ромашов передал телефонисту трубку, подошел к Глушецкому и сказал о разговоре с комбригом.
– Что я доложу ему, если по-прежнему будет тихо? – Передернул он плечами.
Не в его власти было сейчас поднимать батальон в атаку. Власть у тех, кто ползет сейчас к немецким окопам. Ночной бой самый сложный вид боя. Управлять в темноте действиями рот, взводов и даже отделений почти невозможно. Только после окончания боя начинает налаживаться управление, бегают связные в поисках командиров. Знал все это Ромашов, но все же испытывал досаду на то, что до сих пор нет связного от командира штурмового отряда. Замполит тоже находится там, и неизвестно, что он сейчас делает. Почему эта зловещая тишина так долго тянется?
– Да начинайте, черт вас возьми! – сквозь зубы проговорил Ромашов, высовываясь из окопа.
И только он произнес эти слова, как раздалась пулеметная очередь. Тотчас в небо взвились ракеты и одновременно раздались крики: «Полундра! Даешь Севастополь!»
– Наконец-то! – вырвалось у Ромашова.
Он и Глушецкий прильнули к брустверу окопа, вытянули шеи, пытаясь увидеть и разгадать, что происходит на высотке.
Огненные всполохи взметались по всей высотке. Но разобрать в темноте, кто где находится, было невозможно.
– В траншеях наши! Точно! – закричал Ромашов и хлопнул Глушецкого по плечу.
– Да, кажется, в траншеях, – не совсем уверенно сказал Глушецкий.
– Вызываю отсечный огонь артиллерии, – сказал Ромашов и побежал в блиндаж, где находился дежурный телефонист.
Пока он вызывал артиллерийский огонь, вражеские батареи открыли стрельбу прямо по высотке. Снаряды и мины ложились густо, заглушая взрывы гранат, пулеметную и автоматную стрельбу.
Ромашов вернулся, увидев взрывы на высотке, и забеспокоился:
– Накроют наших. И своих и наших перебьют, а потом пустят на высотку резервную группу. Чего же наша артиллерия молчит?
Но тут загрохотали и наши орудия. Били по путям подхода к высотке со стороны противника и по вражеским орудиям, ведущим огонь. Через несколько минут взрывы на высотке стали затихать, опять послышалась автоматная стрельба и взрывы гранат, но пулеметной стрельбы не слышалось.
– Кажется, пулеметные точки подавлены, – заключил Ромашов.
Он подозвал командира стрелковой роты.
– Готовы твои люди?
– Готовы. Тридцать шесть человек.
– Как дам команду – чтобы броском вперед.
Перед бруствером выросло несколько фигур. Глушецкий сразу узнал своих разведчиков и окликнул их.
Разведчики спрыгнули в окоп. Крошка подошел к Глушецкому и прерывающимся от волнения и бега голосом доложил:
– Двух сцапали. Хватит?
Разведчики подвели двух пленных. Один оказался офицером. Он был еще молод, совсем молод, видимо, на фронте недавно. От испуга офицер все время икал. Второй пленный был рядовым солдатом. У обоих связаны руки, на шеях веревочные петли.
– Скорее ведите на НП командиру бригады, – распорядился Глушецкий.
– Есть вести, – весело сказал Крошка.
Вместе с разведчиками вернулись и саперы. Их командир, лейтенант, докладывал комбату:
– Проход был сделан в трех местах. Гитлеровцы не обнаруживали наших до тех пор, пока мы не ворвались в первую траншею. Сейчас бой идет во второй линии.
– Пора, – решил Ромашов и приказал командиру роты: – Вперед, закрепляйтесь в первой линии траншей, связисты пусть тянут связь. А вам, товарищ лейтенант, придется еще раз прогуляться со своими саперами, покажите стрелковой роте проходы. – Он повернулся к Глушецкому: – Будешь сейчас звонить Громову о «языках»? Доложи, что третья стрелковая рота перемещается в первую линию траншей на высотке.
Вернувшись через несколько минут, Глушецкий весело сообщил:
– Громов доволен. Утром сам придет к тебе.
Ромашов облегченно вздохнул:
– Гора с плеч.
Стрельба на высотке постепенно затихала. Слышались лишь разрозненные выстрелы. За высоткой рвались снаряды нашей артиллерии.
Вскоре телеграфист позвал Ромашова к телефону. Докладывал командир роты.
– Высотка наша. Заняли оборону. Подбросьте станковые пулеметы. Надо к утру полностью оборудовать оборону, установить на обратном скате пулеметные гнезда. В штурмовом отряде двенадцать человек убито, двадцать ранено. Организуют эвакуацию.
– Действуй, – торопливо сказал Ромашов. – Действуй. Саперов и станковые пулеметы пришлю.
Выйдя из блиндажа, Ромашов устало прислонился к стенке окопа и расслабленным голосом произнес:
– А впереди не высотки, а высоты, Севастополь… Дай, Николай, закурить. Лень в карман лезть, руки словно онемели.
Глушецкому было понятно его состояние. После напряженного боя всегда наступает усталость – физическая и духовная. Лег бы и лежал без движения, ни о чем не думая. Но ляжешь, а сон не идет, голова трещит, перед мысленным взором проходят картины прошедшего боя, их отгоняешь, а они лезут и лезут.
3
Бой за Севастополь начался 5 мая наступлением наших войск с севера в районе Бельбекской долины. После мощной артиллерийской подготовки и массированных ударов бомбардировочной и штурмовой авиации гвардейские пехотные соединения генерала Захарова прорвались через Бельбекскую долину непосредственно к горным террасам, к первому ярусу немецких дотов. Тяжелым и кровопролитным был штурм дотов и дзотов. С верхних ярусов гитлеровцы сбрасывали на наступающих тысячи гранат, которые катились вниз, прыгая с камня на камень, и поражали своими осколками штурмующих пехотинцев.
Штурм Бельбека, этой многоярусной северной стены Севастополя, насыщенной дотами и дзотами, продолжался двое суток.
Мощный натиск наших войск на Бельбек ввел в заблуждение командующего 17-й немецкой армией генерала Альмендингера.
Он решил, что на этом направлении советские войска наносят главный удар, и приказал перебросить на этот участок крупные силы пехоты и артиллерии с правого фланга, то есть оттуда, где проходили восточные и юго-восточные рубежи Севастополя.
– Не рискнут советские войска штурмовать Сапун-гору, – заверил он своих штабистов. – А если рискнут, то мы им устроим там мясорубку.
Но наши войска готовили штурм Сапун-горы. Здесь днем и ночью работала артиллерия и авиация, обрушивая на доты и дзоты тысячи бомб и снарядов. А в это время пехотинцы старались сократить расстояние между исходными рубежами атаки и позициями противника. Настойчиво, метр за метром продвигались они вперед, используя расщелины, овраги. Пехотинцы превращались в шахтеров. Они врубались в горы, пробивали узкие тесные ниши под каменными выступами. Открытые участки проходили под землей до выгодной расщелины, а потом опять рыли подземные галереи.
Утро 7 мая выдалось тихим, безоблачным. Весна брала свое. Зеленая поросль трав покрыла землю. Зеленела даже изрытая, исковырянная Сапун-гора. Пряные запахи весны мешались с тошнотворной вонью от взрывов снарядов, мин и бомб.
Веселые лучи солнца позолотили вершину Сапун-горы, а туман, переливаясь волнами, начал оседать в лощинах, думалось, что вслед за этим, приветствуя утро, взмоют вверх жаворонки и воздух огласится птичьими песнями.
Казалось, война отошла куда-то дальше, уступив место всепобеждающей весне, извечно радующей человечество.
Весеннюю идиллию нарушили пушечные выстрелы, возвестившие о начале штурма. А через несколько мгновений повсюду завыло, застонало, завизжало. Тысячи и тысячи снарядов и мин разного калибра врезались в каменную грудь Сапун-горы. Гора окуталась черным дымом. Потом дым стал желтеть, краснеть. Словно лава во время извержения вулкана, потоки густого дыма покатились в Инкерманскую долину, к Черной речке.
