Текст книги "Нас ждет Севастополь"
Автор книги: Георгий Соколов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 36 (всего у книги 50 страниц)
Десант советских моряков в порт явился для командования 17-й немецкой армии полной неожиданностью. Генерал Руофф еще неделю тому назад заявил, что русские не такие безмозглые дураки, чтобы высаживать десант прямо в порт, где вся береговая черта в огневых точках и дотах, заминирована и где на ворота между молами нацелено сто орудий. Данные разведки подтверждали слова генерала. Перехваченные документы, шифровки, донесения агентурных разведчиков говорили о том, что десант готовится, но будет производиться в Южной Озерейке, а дополнительный – в Анапе.
Для Гартмана десант в порт не был неожиданным. У него не было данных о нем, но интуиция опытного разведчика подсказывала ему, что русские моряки предпримут дерзкую вылазку прямо в порт. Он высказал свои предположения командованию, но ему не поверили. А гестаповский офицер Майзель упрекнул его, заявив, что в разведке фантазии неуместны.
Когда советские десантники все же высадились в порт, Гартман даже обрадовался. Кто теперь прав? Значит, он как разведчик вполне соответствует занимаемой должности! Докладывая начальству о десанте, он начинал так: «Как я и предполагал и доносил выше…» Вероятно, Майзель будет посрамлен и не станет относиться к нему с таким высокомерием. В лучшие времена ему плевать было на этого Майзеля, грубияна и выскочку. Но Майзель служит в гестапо, а это такая организация, с которой лучше не связываться.
Гартман был уверен, что десант уничтожат в первую же ночь. Но прошли сутки, вторые, а он существует, несмотря на то что для его уничтожения командование подбросило свежие силы.
Неужели?..
Гартман опять остановился у карты. Да, вот тут, у Перекопа, советские войска закроют выход из Крыма. Зловещая тень Сталинграда нависает над 17-й армией.
В дверь постучали, и вошли два офицера – капитан и лейтенант. Последний был в изорванном мундире, с грязным лицом.
– Мы снова заняли здание холодильника, – доложил капитан. Взято в плен около двадцати моряков. Большинство раненые. Привести для допроса?
Гартман несколько мгновений смотрел на них молча, потом ответил:
– Все ясно без допроса, капитан. Не стоит возни. Отправьте их в лучший мир.
– Понятно, – капитан повернулся к лейтенанту. – Там есть крючья для туш. Подвесьте на них моряков под ребра.
– Есть, – козырнул тот. – Разрешите идти?
Когда лейтенант ушел, капитан сел и глубоко вздохнул.
– Жизнь собачья, – произнес он жалобно. – Знал бы ты, как я устал, как все надоело. Чувствую, что нам все же придется удирать отсюда!
– Да, пожалуй, – подтвердил Гартман. – Предчувствие тебя не обманывает.
– Послушай, Густав, не найдется ли у тебя выпить?
В светлых глазах капитана было просящее выражение.
Этот капитан Курт Штейнер был хорошим приятелем Гартмана. Он не выскочка вроде Майзеля, а опытный штабист, работает в оперативном отделе. И отец, и дед, и прадед его были офицерами вермахта. Вероятно, это первое, что сблизило Густава и Курта.
Курт любил выпить, а выпив, принимался философствовать. Городил он всякую чушь, но Густав не одергивал его, а только снисходительно улыбался.
Вынув из стола бутылку, Гартман заметил:
– Это ликер со спиртом. Обманчивый напиток. Не пей залпом.
– То, что мне надо сейчас, – обрадовался Штейнер.
Он налил полстакана, хлебнул глоток, причмокнул от удовольствия и тут же опорожнил стакан.
– Думаю, что боги на Олимпе пили ликер со спиртом, заключил он. – А ты чего же?
– Я воздержусь.
– Дело твое. Ты не против, если я отдохну у тебя минут двадцать? Надеюсь, за это время русские моряки сюда не доберутся.
– Посиди. Расскажи, что нового на передовой.
Штейнер пересел в кресло, расслабил тело и прикрыл глаза.
– Поспать бы… Что нового, спрашиваешь? Могу тебе ответить словами одного борца, который говорил о прошедшей схватке: то он на мне, то я под ним. Мы их окружили, они нас окружили. Отчаянно бьются… Нам бы таких солдат. Тогда весь мир был бы у наших ног…
– В том-то и дело, Курт, – в задумчивости проговорил Гартман. – Они не боятся смерти. Почему? Я давно задаюсь этим вопросом.
– А я тоже думал об этом. Но я нашел ответ.
– Интересно, – Гартман с любопытством посмотрел на Курта, сдерживая ироническую улыбку.
– Сотни лет русский крестьянин живет в страшнейшей бедности. Он уже привык к ней. Следовательно, он живет все время близко к смерти и уже перестал бояться ее, недосуг думать о ней, так как слишком поглощен удовлетворением животных потребностей, а раз так, то ему не приходится ценить себя как личность. От того, что этот крестьянин надел шинель, ничего не меняется. Смерть не страшит его.
– Любопытно, – заметил Гартман. – Что-то рациональное в твоей теории есть. Но я думаю, что не только поэтому, а… Впрочем долго объяснять, а язык…
Не договорив, он поморщился, как от зубной боли, и снова принялся шагать по бункеру. Штейнер несколько минут молча наблюдал за ним, потом встал и из горлышка бутылки отхлебнул несколько глотков ликера.
– Смотри не перебери, – опять предупредил его Гартман.
– Ну что ты, право, – обиделся тот. – Ты же меня знаешь не первый день. Внутри у меня есть ограничитель.
Он опять удобно умостился в кресле. После непродолжительного молчания заговорил:
– Австрийский император Франц Первый как-то сказал, что ему нужны не ученые, а подданные. Тот, кто мне служит, говорил он, должен обучать, чему я приказываю, а кто не может этого делать или приходит ко мне с новыми идеями, тот может уйти, иначе я удалю его.
Гартман покосился на него:
– Что ты хочешь сказать этим?
На круглом лице Курта появилась добродушная улыбка:
– Просто так вспомнилось.
Гартман подошел к нему и, глядя в упор, заявил:
– Врешь, Курт. Ты что-то имел в виду. Кажется, я тебя понял.
Штейнер не пытался отрицать, только лениво протянул:
– Можешь думать что хочешь. Просто вспомнилось по аналогии.
– Под словами императора мог бы подписаться наш фюрер. Это ты имел в виду?
– Можешь предположить, что так.
– Ты меня не выдашь, если задам тебе вопрос?
– Ну что ты, Густав! – возмутился Штейнер. – Я не был подлецом по отношению к товарищам! Я немецкий офицер.
– Ты гитлеровский офицер.
– Ну, знаешь, – нахмурился Штейнер.
Гартман сел, облокотился на стол и, глядя на красные кружочки на карте, вполголоса спросил:
– Не кажется ли тебе, Курт, что мы неосмотрительно личность Гитлера возвели в культ, божество? А если он не окажется пророком? Не грозит ли Германии катастрофа?
Штейнер округлил глаза, в них появилось испуганное выражение, пальцы его рук вцепились в края кресла.
– Не один, а три вопроса, – стараясь сохранить спокойствие, сказал он и оглянулся по сторонам. – Не думаешь ли ты меня испытывать, Густав? Если так, то ты свинья и я не слышал твоих дурацких вопросов.
Гартман помрачнел, взял в руку бутылку с недопитым ликером, повертел, поставил обратно на стол.
– Да, в наше время трудно вызвать на откровенность даже друга, – покачал он головой. – Кругом подозрительность, слежка друг за другом, желание утопить ближнего, а самому вылезти повыше, мнимая фанатичность и неприкрытая жестокость. Не сплачивает все это народ Германии.
Штейнеру показалось, что Гартман говорит искренне, о наболевшем и смутился: он сам задавался такими же вопросами, но прятал их поглубже, решив, что не его дело рассуждать. У него не хватило бы смелости вслух произнести те слова, которые услышал сейчас от Гартмана.
Встав с кресла, он подошел к Гартману, положил руку на плечо и сказал как можно добрее:
– Нервишки шалят, Густав. В этом пекле с кем не случится такое. Я твоих вопросов не слышал. А раз не слышал, значит, ответа на них не следует ждать. Служить нам до конца войны.
Зазвонил телефон. Гартман взял трубку. Несколько минут слушал молча, сдвинув брови, потом сказал: «Все понятно. Через пятнадцать минут».
Положив трубку, он подбежал к дверям, открыл их и крикнул:
– Ганс!
В дверях появился высокий рыжий ефрейтор.
– Снять телефон, собрать все карты, – распорядился Гартман. – Подвал подготовить к взрыву.
Он взял со стула бутылку, заткнул горлышко и протянул Штейнеру:
– Возьми на дорогу.
– Что тебе сказали по телефону? – спросил Штейнер, хотя уже догадывался.
– Русские ввели в действие свежую дивизию и танки. Наступают с перевала в направлении Цемдолины. Если они успеют туда раньше, чем мы отойдем, наша песенка спета. Наши части отходят от Станички и от кладбища. Их преследуют десантники с Мысхако. В общем, прощай, Новороссийск! Сегодня перешла в наступление 56-я армия на центральном участке Голубой линии. Поторопись, Курт. Иначе без нас будут выравнивать линию фронта.
– Ну и дела!.. Какая потеря! – пробормотал Штейнер, пряча бутылку в карман.
Они вышли из подвала. После тишины в подвале грохот боя показался обоим оглушительным. Везде – в порту, на южной окраине города, на перевале, у цементных заводов – рвались снаряды, стрекотали пулеметы и автоматы.
Штейнер зябко передернул плечами.
– Бедный лейтенант, – соболезнующим тоном произнес он. – Успел ли добежать до холодильника и вздернуть на крючья русских моряков?
– Пошел он к черту, твой лейтенант! – вдруг рассвирепел Гартман. – Бежим к машине!
Они побежали, перепрыгивая через камни и канавы. Позади них раздался взрыв. Штейнер упал.
– Это не снаряд, – успокоил его Гартман, наклонившись над ним. – Ганс взорвал мою берлогу.
Штейнер поднялся и пошел, прихрамывая.
– Быстрее, – торопил его Гартман. – Машины могут уйти без нас.
– А, все равно, – махнув рукой, упавшим голосом произнес Штейнер. – Я ногу, кажется, вывихнул. Черт бы побрал твою берлогу! Зачем взрывать?
– Стало быть, надо. Чтобы никаких следов…
– Поймают – не отвертишься.
– Пусть попробуют сначала поймать.
Их догнал ефрейтор и доложил:
– Все в порядке.
– Беги вперед и задержи машину, – приказал Гартман, испытывая беспокойство.
Автоматные очереди и взрывы гранат раздавались все ближе и ближе.
Неожиданно из-за угла выбежали два советских автоматчика. Увидев немцев, один крикнул:
– Хенде хох! Руки вверх!
Ефрейтор обернулся и нырнул за забор. Штейнер выхватил пистолет, но выстрелить не успел, пуля свалила его. Он успел крикнуть:
– Густав, не бросай меня…
Гартман метнулся в проем разбитого дома и уже оттуда бросил в автоматчиков гранату. Один автоматчик упал, другой отбежал назад за угол дома. Гартман выбежал во двор, перепрыгнул через забор. Ему было не до Штейнера.
7
Вот и настал тот заветный день, когда Малая земля соединилась с Большой!
Таня шла по улице Новороссийска, первого города, в который она вступила победительницей.
Пять суток длился штурм главного опорного пункта гитлеровской Голубой линии. Гитлеровцы оказывали отчаянное сопротивление. И эти пять суток показались Тане самыми длинными за все семь месяцев маеты на Малой земле. Накануне наступления наших войск взяла в батальоне продовольственный аттестат и пошла в Станичку, чтобы больше никогда в тот батальон не возвращаться. В Станичке боевые рубежи для наступления заняла 83-я бригада морской пехоты, сменив 255-ю бригаду, а та отправилась в Геленджик на формирование.
Таня представилась начальнику штаба бригады и попросила направить ее в батальон, который начнет штурм немецкой обороны. Она облюбовала позицию напротив школы, которая оставалась на немецкой стороне. Место знакомое. Тут в феврале она уничтожила фашистского пулеметчика. Тогда все три этажа школы были целыми, выбиты лишь стекла в окнах. А теперь от школы остались стены на полтора этажа. В штабе Тане сказали, что вражеские наблюдатели часто появляются в развалинах школы, и она решила, что в начале наступления немецкие корректировщики обязательно появятся там, ибо школа по-прежнему является лучшим наблюдательным пунктом на этом участке. Утром началась артиллерийская обработка вражеской обороны. Стреляла почти вся артиллерия Малой земли. А ее к сентябрю накопилось немало, почти пятьсот стволов. Передовая заволоклась дымом и пылью. Разглядеть что-либо в этой пыльно-дымной завесе было невозможно. Когда штурмовой батальон бросился в атаку, Таня осталась в окопе. Снайперу нечего делать во время атаки, нет видимой цели.
Штурм длился весь день, но продвинуться вперед бригада не сумела. Весь день Таня просидела в напряженном состоянии. Ночной штурм также не принес успеха. Не продвинулась бригада и на второй день. Третий и четвертый также топтались на месте. Все эти дни и ночи Таня сидела в своем окопчике, томясь и злясь на все. Ей так и не удалось ни разу выстрелить. Каждый день без победы, каждый день – ничья. Это выводило ее из себя. На третьи сутки она решила пойти вместе со штурмовой группой, но командир батальона вернул ее. Вечерами она приходила в штаб батальона на ужин и узнать новости. То, что слышала, тоже не радовало ее. Невольно ей вспоминались слова майора Труфанова. Однажды он сказал, что солдаты, которые долго сидят в обороне, не способны к наступательным действиям. У них вырабатывается своя психология, психология защищающегося человека. Они привыкли к окопам, у них появилась боязнь пространства. Может быть, он и прав…
Но сегодня семимесячная многострадальная эпопея закончилась, малоземельцы вошли в город. Ночь Таня провела в стрелковой роте. На рассвете ее разбудил связной командира роты.
– Вставай, снайпер! – весело воскликнул он. – Проспала, удрапали они.
Таня вскочила и непонимающе уставилась на него.
– Как удрапали?
– А очень просто. Кишка тонка оказалась.
Торопливо натянув сапоги и схватив винтовку, Таня выбежала из блиндажа.
И вот она идет по улице Новороссийска с бьющимся от волнения сердцем.
Ни одного целого здания, кругом бесформенные груды камня и кирпича, на дороге поваленные телеграфные столбы, скрученные провода. Таня шла по тропе, проложенной саперами, смотрела широко открытыми глазами на то, что осталось от города. Не было города, одни развалины. Не было и людей, которые встречали бы освободителей. Но Таня этому не удивлялась, она знала, что гитлеровцы выгнали из города все население.
Но даже вид развалин не портил ее радостного настроения.
«Я сегодня вроде студентки, сдавшей экзамен», – подумала Таня, поймав себя на том, что с ее лица не сходит улыбка.
Около дороги лежал убитый солдат. Его широкие скулы и тонко поджатые губы показались удивительно знакомыми. «Кто это?» – подумала Таня, напрягая память. И вдруг вспомнила, а вспомнив, отшатнулась. Капитан Уздяков!
Невдалеке на камнях сидели два солдата и спокойно покуривали.
– Ребята, – обратилась к ним Таня. – Надо бы убрать человека, лежит почти на самой дороге.
– Пусть лежит, собака, – не поднимаясь, отозвался один солдат и пренебрежительно сплюнул.
– Зачем вы так говорите о погибшем товарище? – укорила его Таня.
– Черт ему товарищ! – ожесточась, ругнулся солдат.
Встав и бросив окурок, солдат подошел к Тане, широко расставив ноги и щуря серые глаза, сказал:
– Идите своей дорогой, товарищ старшина. Не ваша тут забота. Не имеем чести вас знать.
Таню рассердили его слова.
– Почему вы стоите перед старшиной в такой развязной позе? Станьте как полагается. Вот так. А теперь слушайте приказание: убрать труп.
Второй солдат, до сих пор молчавший, также поднялся и подошел к Тане. Козырнув, он миролюбиво сказал:
– Девушка-старшина, не расстраивайте нервы. Нам поручено убирать трупы. Ну, а с этим мы не торопимся. Пусть поваляется.
– Это был офицер, я его знаю, – призналась Таня, устыдясь своей вспыльчивости.
– Был, да сплыл, – невесело усмехнулся первый солдат. – Плохого знакомого имели, товарищ старшина. Негодяем оказался.
– К фашистам хотел перебежать, – пояснил второй. – Либо от страха, либо сознательно – кто знает. Поднял руки и побежал к ним, ну и схлопотал пулю в спину от своих. Вот каким оказался ваш знакомый. Понятно теперь, почему не торопимся? Прилетел бы ворон да глаза ему повыклевал. – И со вздохом заметил:
– Да не дождешься ворона. Все птахи залетели подальше от этого пекла.
Их слова ошеломили Таню. Она обошла Уздякова, стараясь больше не глядеть на него, и чуть не бегом бросилась подальше от места, где обрел конец своей жизни человек, проповедовавший какой-то вечный круговорот и себялюбец по натуре.
Поднявшись на пригорок, Таня увидела чудом уцелевшее трехэтажное здание и красный флаг на его крыше. Глядя на него, Таня вновь заулыбалась. Около дома обнимались солдаты. Это малоземельцы встретились с солдатами Большой земли! Таня подбежала ближе. Кто-то крикнул:
– Снайпер, поздравляю с победой!
Усатый солдат обнял ее, поцеловал. Вслед за ним ее обнимали и целовали другие. У всех было веселое ребяческое настроение. Некоторые приплясывали. Высокий, широкоплечий матрос приподнял Таню, чмокнул в лоб и воскликнул:
– Братва! Сейчас бы по чарке по случаю победы! Да сплясать под баян!
– А может, у кого есть? – раздался возглас.
Но у всех фляги оказались пустыми. Не нашлось и баяниста. Кто-то сказал со вздохом:
– В нашей роте был баянист. Вчера похоронили.
– Жалко парня… Что ж, обойдемся без музыки.
Таня заразилась общим весельем и не протестовала против объятий и поцелуев, только со смехом приговаривала:
– Ребята, вы мне ребра не поломайте. Женщину надо нежно обнимать, а не по-медвежьи. Иначе до своего батальона не доберусь.
– А ты из какого? – спросил веснушчатый солдат с нашивками ефрейтора.
– Из куниковского.
– Ого, – уважительно протянул он. – Значит, боевая. В куниковский батальон слабаков не берут. Ты в самом деле снайпер?
– Уже два года.
– И сколько ухлопала фашистов?
– Сто пятьдесят.
Высокий матрос, вспоминавший про чарку и баян, услышав ее слова, воскликнул:
– Братва! Перед нами геройская дивчина. Сто пятьдесят гитлеровцев спровадила на тот свет. Это же надо! У меня на счету всего семнадцать. А я ли не старался! Низкий поклон тебе, и дай я поцелую тебя еще раз.
Он обнял ее и поцеловал прямо в губы. Отпустив, виновато сказал:
– Прости, если не понравилось. От всего сердца. Вот так поцелую свою Марусю, как освободим Анапу. Она там живет. Вернее сказать, жила. А где сейчас – не знаю.
Слегка смущенная Таня погрозила ему пальцем:
– Ну и находчив ты.
Матрос усмехнулся:
– На то и моряки… Но ты, право, не сердись. Смотрю на тебя и диву даюсь – такая маленькая, хрупкая на вид…
Усатый солдат внушительно заявил:
– Мал золотник, да дорог.
Кто-то радостно сообщил:
– Ребята, в порт идут наши корабли.
У Тани екнуло сердце. Значит, скоро увидит Виктора. Семь месяцев мечтали они о встрече. И вот настал долгожданный день. Ее неудержимо потянуло в порт, к причалам, где ошвартуются корабли.
Помахав на прощание солдатам и матросам пилоткой, Таня торопливо зашагала дальше.
И вдруг остановилась. Сегодня такой праздник, а она одета черт знает как! Гимнастерка и брюки грязные, подворотничка нет, пилотка потеряла свой цвет. А сапоги какие… И в таком виде она хочет показаться Виктору! Даже не умывалась, не причесывалась сегодня. А солдаты еще целовали такую неряху. Впрочем, они сами были не в лучшем виде.
Она зашла за стену разрушенного дома, села на камень и скинула из-за плеч вещевой мешок. Первым делом достала зеркальце, посмотрелась в него и покачала головой. На щеках грязные пятна. На лбу пыль. Хорошо, что есть полная фляга воды.
Таня умылась, вынула из вещевого мешка темно-синюю юбку, чистую гимнастерку и легкие сапоги, сшитые из плащ-палатки. Переодевшись, причесалась и опять посмотрела в зеркало. «Теперь другое дело», – улыбнулась сама себе. Пилотку спрятала в вещевой мешок, а на голову надела бескозырку. Ворот гимнастерки расстегнула на три пуговицы, чтобы была видна тельняшка.
Юбка и гимнастерка мятые, по Таня не придала этому значения. Нет утюгов на Малой земле.
До порта путь оказался не таким-то близким, особенно когда идешь не по ровной дороге, а пробираешься между завалами, перескакиваешь через телеграфные столбы и камни, путаешься в проводах. А кругом еще дощечки с надписью «мины». «Вот молодцы саперы, – с уважением думала Таня. – Успели разведать и обезвредить дороги».
В порт она пришла во второй половине дня. Около полуразрушенного здания клуба моряков увидела офицеров, солдат, матросов. Таня подошла ближе.
К ней подошел невысокий круглолицый матрос, бескозырка у него заломлена набок, а из-под нее выбивается русый чуб.
– А мы гадаем, где наш снайпер. Одни говорят, что ранена, другие, что совсем ушла от нас. А ты жива и здорова, видик у тебя вполне приличный. Откуда взялась?
Лицо матроса знакомое, но Таня никак не могла вспомнить его фамилию и имя. Но разве это так важно? Важно, что встретила куниковца, что ее не забыли. Улыбнувшись, она спросила:
– А где сейчас батальон? Кого можно увидеть?
Матрос не спеша вынул пачку трофейных сигарет, протянул ей.
– Балуешься? Ну и хорошо, что не куришь. А то некоторые девки смалят махорку. Не одобряю. Не стал бы такую целовать. А сигареты, между прочим, дрянь. Затянешься, а до души не достает. – Он выплюнул недокуренную сигарету и стал крутить цигарку из махорки. Закурив, с удовольствием выдохнул дым и сказал: – Вот это другое дело. Между прочим, мы сегодня выпили. Начальство расщедрилось. Видишь, стоят катера. На них пришли командующий флотом, член Военного Совета и командир нашей базы. Сейчас они в этом клубе. Ордена нашим ребятам вручают. Получит матрос орден, выйдет, а в другом зале начпрод преподносит кружку вина и тушенку. Выпьет парень, закусит – и спать. Видишь, кругом спят ребятишки. Не вино сморило. Пять суток не спали. Помнишь, как высаживались на Малую землю? Так тут погорячее пришлось.
Он неожиданно замолк, вынул из вещевого мешка плитку шоколада и протянул Тане.
Таня вдруг вспомнила этого матроса. Костей его зовут. Он друг ее напарника в первые сутки боев на Малой земле Миши Беленко. Это Костя рассказывал после смерти Миши, что поедет в его село на Черниговщину и женится на его сестре.
– Спасибо, Костя, – растроганно сказала она и призналась, что еще не завтракала.
– Значит, кстати подарочек, – ухмыльнулся Костя. – Это я у начпрода Ибрагимова спер. На всякий пожарный случай.
– Ворованное раздариваешь, – Таня погрозила ему пальцем. – Меня соучастницей делаешь.
Костя беспечно махнул рукой:
– Ибрагимов мужик хороший, руганет разок, а потом отойдет. Между прочим, чего мы стоим. Шоколадкой сыта не будешь. Пойдем-ка к начпроду. Ты ведь нашенская, должен он накормить тебя.
– Я не против, – согласилась Таня.
– Нашенская-то нашенская, а где ты была все эти месяцы? Неужели на Малой земле?
Когда Таня подтвердила, Костя уважительно протянул:
– Ну и ну… Тебе не плитку шоколада надо дарить, а целый ящик. А между прочим, тебя сам бог мне послал. Ведь ты нужна мне.
Таня вопросительно посмотрела на него.
– Село, где жил Миша, освобождено от гитлеровцев. Я написал письмо его матери, но ответа еще не получил. А к тебе просьба: я дам адрес, ты напиши ей о геройской смерти Миши, спроси как поживает дочь Марина. И между прочим напиши про меня, дескать, друг Миши матрос Костя жив и питает нежные чувства к Марине. Ну и, конечно, напиши, что я парень положительный и не то чтобы красивый, но симпатичный, У меня есть ее фото. Миша подарил, вот смотри.
Он вынул из нагрудного кармана комсомольский билет и достал из него фотографию девушки с длинными косами и веселыми светлыми глазами.
– Хорошая девушка, – похвалила Таня, возвращая ему фотографию.
– Лучшей жены не пожелаешь.
Таня удивилась про себя, как можно заочно, не видев и не поговорив ни разу, влюбиться в девушку. Но Костю не стала спрашивать.
8
Шесть морских охотников стояли у развороченных взрывами причалов. Таня смотрела на них с замиранием сердца. На одном из них Виктор. Ей хотелось побежать туда, но что-то удерживало, что-то заставляло оттягивать час свидания. Она пообедала в батальоне, сдала в штабе продовольственный аттестат. Там с ней разговаривал незнакомый офицер, который сказал, что ее фамилии в списке личного состава нет, но аттестат все же взял, заявив:
– В список занесем. Видимо, просто ошибка. Но возможно, что зачислили в другой батальон. Ведь из куниковского отряда создано два батальона. У нас был снайпер Филипп Рубахо. Но его тяжело ранило на днях. Так что тебя будем числить в нашем батальоне.
С командиром батальона капитан-лейтенантом Ботылевым ей не удалось поговорить. Ботылеву сейчас не до нее.
Выйдя из клуба, Таня торопливо зашагала к причалу, у которого стояли катера.
Встреча оказалась такой, о которой мечтали оба.
Увидев Таню, Новосельцев спрыгнул с катера и бросился ей навстречу. Он сжал ее в объятиях и осыпал лицо поцелуями, не стесняясь находившихся на пирсе матросов и офицеров.
– Наконец-то, наконец-то, – приговаривал он.
Она обхватила его шею руками и прильнула щекой к щеке, шепнула прерывающимся от волнения голосом:
– Родной ты мой.
Он увел ее в свою каюту. Только здесь Таня рассмотрела, как изменился Виктор. На его лице появились морщины, на висках светлели седые волосы, нос заострился.
Она обняла его за голову и прижала к своей груди. Какое-то неведомое чувство, что-то вроде материнской нежности, охватило ее. Виктор не помнит, чтобы Таня была так ласкова, так нежна. Бедняжка, каково-то ей пришлось на Малой земле, под непрерывным огнем в течение долгих месяцев?
Несколько минут они сидели так на узкой койке, не разговаривая и не шевелясь, словно боялись спугнуть охватившие их чувства. Только пальцы Тани гладили его голову.
Кто-то постучал в дверь каюты. Виктор поднял голову, встал и открыл дверь.
В каюту вошел майор Уральцев. Увидев Таню, он сказал:
– Извините, я, кажется, не вовремя…
– Это верно, – смутился Новосельцев.
– Когда зайти?
– Только не сегодня, – попросил Новосельцев. – Это Таня, моя невеста. Семь месяцев пробыла на Малой земле, только встретились. Сам понимаешь.
– Еще раз прошу прощения, – кивнул Уральцев, пытаясь вспомнить, где он видел эту девушку.
Новосельцев повернулся к Тане и сказал:
– Это журналист Уральцев. На Малой земле был замполитом у Николая. На днях они заходили ко мне.
Таня преодолела смущение, когда вошел Уральцев, и при последних словах Виктора оживилась:
– Так Николай здесь?
– Был. Разыскивает свою бригаду. А она где-то на Кубани.
– А с женой он не встретился?
– Наверное, встретился. Мы уговорили его сходить на мотоботе на Малую.
– Ой, я так рада за Галю.
Уральцев догадался, что это та самая Таня Левидова, о которой ему рассказывал Глушецкий и с которой ему не довелось встретиться в 107-й бригаде.
– Вы, кажется, из куниковского батальона? – спросил он. Когда Таня подтвердила, он спросил еще: – А завтра я смогу вас встретить в батальоне?
– Конечно.
– Счастливо оставаться. Желаю вам счастья.
Сойдя на причал, Уральцев обернулся, посмотрел на катер и подумал: «Какие у них счастливые лица…»
И ему самому страстно захотелось увидеться с женой, с которой расстался в Тбилиси несколько месяцев назад… Вздохнув, Уральцев медленно зашагал в город.
Новосельцев прикрыл дверь.
Таня улыбнулась и протянула ему руки. Он сел, положил ее руки себе на плечи:
– Нескладно получилось. Я ведь его приглашал в гости, как корабль ошвартуется в Новороссийске. Парень он хороший, я с ним сразу подружился.
– Не огорчайся, Витя. Он не обиделся, придет завтра. Расскажи о себе. Я так боялась за тебя, особенно в эти дни. На корабле нет окопа, который укрыл бы от осколков и пуль.
– Боцмана у меня убили, – тяжко вздохнул Новосельцев. – Отменный моряк был. Любил я его. Трех матросов ранило. В общем, в эти дни потрепали нас основательно. А мне, видишь, по зубам попало. Два месяца тому назад. Начисто выбило. Теперь стальные…
Он говорил, а сам не сводил глаз с ее лица, словно очарованный. Ему все нравилось в ней: и эти большие черные глаза, осененные длинными ресницами, и загорелые щеки и лоб, и мальчишеская прическа. Все было милое, родное. Оборвав рассказ, он привлек ее к себе и прильнул к ее губам.
И опять раздался стук в дверь.
– Ну, кто еще там? – недовольно крикнул Новосельцев.
Из-за двери раздался голос вахтенного матроса:
– Товарищ старший лейтенант, вас вызывает командир дивизиона.
– Час от часу не легче, – проворчал Новосельцев. – Бедному жениться – ночь коротка.
Он попытался усмехнуться, но вместо усмешки только скривил губы. Таня встала, надела ему на голову фуражку.
– Не горюй, моряк. У тебя так будет всю жизнь. А моя судьба – встречать тебя и провожать.
– Ненадолго, вероятно. Ты не уходи. Располагайся в каюте, как дома. Ложись отдыхать.
Таня подняла на него глаза, в которых он увидел неожиданное смущение, и чуть дрогнувшим голосом сказала:
– Витя, с сегодняшнего дня я твоя жена.
– Ура! – чуть не закричал Виктор. – Это верно, Танюша?
– Да. Но в Новороссийске нет загса.
– Обойдемся без загса, – весело заявил он. – Я написал рапорт на имя адмирала. Он наложит резолюцию, и появится приказ: считать старшего лейтенанта Виктора Новосельцева вступившим в законный брак со старшиной Татьяной Левидовой. Но от тебя нужно письменное согласие. Ты напиши. Бумага и чернила в тумбочке.
– Все ясно. Иди.
Новосельцев вернулся быстро. Вид у него был невеселый.
– Вот и начинается наш медовый месяц, – грустно усмехнулся он. – Через час будем принимать на борт десантников. Приказано высадить в районе Анапы.
– Наш батальон? – спохватилась Таня.
– Нет, восьмую гвардейскую бригаду. Ваш батальон отводится на отдых в Геленджик.
– Это надо было предвидеть, Витя. – Она встала, надела бескозырку, взяла винтовку и вещмешок. – Что ж, провожай жену, командир. Поцелуй на прощание.
Он виновато взглянул на нее.
– Ты прости, что так получилось.
– Не оправдывайся. Я ведь не из Ташкента приехала.
Когда они сошли на причал, Таня сказала:
– Заявление я написала. У тебя на столике. Оформляй, как представится возможность.
Отойдя несколько шагов, она обернулась и крикнула:
– Семь футов тебе под килем и попутного ветра.
Новосельцев улыбнулся. Морячка, ничего не скажешь!
9
Уральцев не обиделся на Новосельцева. Идя по пирсу, он вспомнил, что батальон отводят на отдых в Геленджик, и ему захотелось, пока тот не покинул Новороссийск, узнать о судьбе автоматчиков, с которыми шел в десант.
Подойдя к клубу, он увидел группу моряков и сразу узнал среди них сержанта Лычагина, несмотря на то что тот был грязен, небрит, в оборванном, потерявшем свой цвет обмундировании. Сердце у Уральцева дрогнуло, словно увидел родного человека. Он окликнул его и, когда тот подошел, не сдержал своих чувств, обнял и поцеловал в небритую щеку.
– Поздравляю с победой, сержант! Рад видеть вас здоровым и невредимым. Все, стало быть, обошлось благополучно?
– В основном, конечно, – ответил Лычагин, невесело улыбнувшись.
– А как Кайда, Прохоров, другие ребята?
– Кайда цел и невредим. Вон на клумбе дрыхнет, никак не проснется, – указал рукой Лычагин на матроса. Помолчав, со вздохом сказал: – А Ваня Прохоров погиб. Шестеро нас осталось…
