Текст книги "Нас ждет Севастополь"
Автор книги: Георгий Соколов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 50 страниц)
– Да надо вздремнуть перед рейсом, – Школьников поднялся.
– Постой, Володя, – вдруг спохватился Новосельцев, доставая из кармана письмо. – Кому-нибудь из почтальонов Малой земли вручи. Пусть лично доставит адресату.
Школьников взял письмо и простился.
Новосельцев тоже вышел из беседки.
4
Таня так и не покинула Малую землю. Сначала она собиралась уехать сразу после слета снайперов в бригаде. Потом Вася Рубашкин уговорил ее остаться на смотр художественной самодеятельности, где он читал свои стихи. А после смотра ее послали на слет снайперов всей Малой земли. Там Таня познакомилась с асами снайперского дела – Дмитрием Кучменко из 255-й бригады, Владимиром Дмитренко из 8-й гвардейской и не жалела, что осталась.
В летние месяцы на Малой земле установилось затишье. Относительное, конечно. По-прежнему днем и ночью противник обстреливал ее из орудий и минометов, по-прежнему стрекотали пулеметы и автоматы, пули свистели по всему плацдарму. Но к этому малоземельны привыкли, это считалось обыкновенными боевыми буднями. Десантники основательно зарылись в каменистую землю, и вражеские снаряды и мины не причиняли больших потерь.
В это летнее затишье особенно активно работали снайперы.
Таня на рассвете уходила на свою огневую позицию и возвращалась, когда темнело. Вася Рубашкин теперь охотился самостоятельно. Встречались они за ужином. Не каждый день был удачным для снайперских засад. Гитлеровцы были осторожны. Иногда за весь день снайперы не делали ни одного выстрела. Таня стала чаще менять позиции.
Гитлеровцы тоже выставили своих снайперов. Васе Рубашкину пришлось вступить с одним в поединок. Вася перехитрил. В тот вечер он вернулся радостно возбужденный.
– Можешь меня поцеловать! – объявил он Тане, войдя в блиндаж.
– По какому случаю?
– Поцелуй, потом скажу.
– Ну что ж, изволь.
Вася вспыхнул и растерянно заморгал.
– Ну говори же. Случилось что-то необычайное? – спросила Таня, с усмешкой поглядывая на него.
– Ухлопал фашистского снайпера. Он первый стрелял по мне, но промахнулся. А я дернулся, как будто подбитый. Он и высунулся.
– Ах, какой же ты молодец! – похвалила Таня и как маленького погладила его по голове.
Вася покорно наклонил голову.
Отношения у них сложились после ее возвращения из госпиталя дружеские, можно сказать, братские. Причем Вася оказался на положении младшего. А Таня на правах старшей сестры. Она проявляла к нему ласковую снисходительность и покровительство. Вася не возражал против такого неравенства.
Не докучал ухаживанием и майор. Он был с ней вежлив, предупредителен. И еще заметила Таня, что старался не оставаться с ней наедине. В блиндаж заходил всегда с парторгом.
И Таня рассудила: почему бы не остаться ей на Малой земле до того дня, когда та соединится с Большой? Тем радостнее будет встреча с Виктором. Она написала ему письмо и передала с почтальоном бригады, который каждую ночь ездил в Геленджик. Ответное письмо пришло удивительно быстро. Виктор одобрил ее решение. О том, что находится в госпитале, он не решился ей сообщить, а писал, что каждую ночь сопровождает транспорты на Малую землю, чувствует себя хорошо, правда, немножко устал, но на то и война.
Письмо Виктора она положила в левый карман гимнастерки и все время носила его с собой, даже когда шла в засаду.
Однажды Таня занозила указательный палец правой руки. Палец распух. Батальонный врач прочистил ранку и забинтовал. С такой травмой метко не выстрелишь.
Утром она проводила Васю в засаду и, вернувшись в блиндаж, стала раздумывать, что делать весь день. Потом пошла к парторгу, взяла журнал и читала до сумерек. На второй день она тоже не пошла в засаду. Когда в блиндаж зашел Гармаш, она обрадовалась, хотя и недолюбливала его.
– Скучаешь? – щурясь, спросил Гармаш и сел на Васину койку.
– Конечно, – призналась Таня.
– Может, тебя записать в команду по сбору зелени? Комбат приказал выделить несколько человек для сбора виноградных листьев, крапивы, щавеля. По ту сторону Колдуна, говорят еще есть зелень. Как бы цинги не было… Надо больше овощей. А где их тут возьмешь?
– Это он правильно…
– А я что говорю? Наш комбат солдатам родной отец. Вот это велел передать тебе. – Гармаш достал из кармана головку чеснока. – Привезли ему из Геленджика. Командир хозвзвода там был и с большим трудом достал. Не вздумай отказываться. Не ради твоих прекрасных глаз дает, а для лечения.
Таня взяла чеснок и сказала:
– Спасибо.
– А у тебя красивые зубы, – похвалил Гармаш. – Если они выпадут, комбат с ума сойдет. Послушай мой совет: сидишь в засаде среди кустов – ешь всякую зелень. Говорят, заячья капуста в камнях растет.
Таня рассмеялась.
– Ой, представляю: ползает снайпер среди кустов и пасется, как зайчик. Смешно.
– Смешно, да не очень.
– Ладно, Гриша, воспользуюсь твоим советом.
Гармаш оглядел блиндаж, почему-то покачал головой.
– Сразу определишь, что тут живет женщина, – заметил он. – Как мужчина ни старается, а такого уюта в своей землянке не создаст. Жаль, что в нашем батальоне мало девчат. Надоедает разговаривать с нашим братом солдатом, хочется услышать девичий голос.
– Потому и ко мне пришел?
– Угадала.
Гармаш ушел, а Таня решила сходить в береговой госпиталь. И не столько из-за пальца, сколько из желания увидеть Кузьмичева.
Доложив начальнику штаба о своей отлучке, Таня вскинула на плечо винтовку и пошла. Опустившись с пригорка, стала прикидывать, каким путем скорее дойти. Если по берегу, то это дальше почти вдвое – надо огибать весь мыс. Можно прямо через траншеи. Этот путь короче, но все время нужно пробираться нагнувшись, а кое-где и делать перебежки.
Таня выбрала второй путь.
По траншее дошла до Долины смерти и огляделась. Здесь Таня еще ни разу не была, но наслышана об этом месте предостаточно. Неспроста так оно названо. Долина небольшая, посредине протекает заилившаяся речка, через речку перекинуто бревно. Где-то на высотке находился вражеский снайпер и снимал всех, кто рисковал пробежать долину днем. А ночью долина простреливалась пулеметным огнем, Оборону на этом участке держали попеременно то 8-я гвардейская бригада, то восемьдесят третья. Ни одной из них не удалось отнять у немцев высоты, откуда те просматривали долину. А ходить через нее приходилось часто, так как она располагалась между штабом бригады и батальоном.
Смельчаки преодолевали Долину смерти и днем. Для этого надо было незаметно доползти до речки, потом стремительно перебежать по бревну. Тогда вражеский снайпер не успевал выстрелить. Но если сорвешься со скользкого бревна, окажешься в воде. Упадешь по правую сторону бревна, тут тебя найдет пуля снайпера. Упал слева – сиди в холодной воде до темноты и не шевелись, иначе тот же снайпер засечет тебя.
Таня сняла с плеча винтовку. Винтовка хороший балансир. Переползая от бугра к бугру, от куста к кусту, она незаметно подобралась к берегу. Несколько секунд лежала, чтобы отдышаться, потом вскочила на бревно. Пролетела по нему с быстротой, удивившей ее самое. Перебежав, упала. В тот же миг над ней свистнула пуля.
Оказавшись в безопасном месте, Таня села и облегченно вздохнула. Она посмотрела на высоту, откуда стрелял снайпер. Стрелка, конечно, не увидела, только кусты держидерева и кизила. Хорошо замаскировался.
«А что, если подкараулить его тут? Как только кто-нибудь из наших побежит по бревну, снайпер выстрелит, обнаружит себя и тут же получит встречную пулю. Так и сделаю, как только палец заживет».
Спрыгнув в траншею и пройдя по ней несколько шагов, Таня натолкнулась на пожилого, с пышными усами солдата. Он сидел на дне траншеи и спокойно покуривал трубку.
– Эй, стрекоза, садись! – остановил он ее. – Не спеши. Через пять минут начнется обстрел. Я их расписание точно изучил. Поэтому пережди.
Действительно, вскоре вокруг стали рваться снаряды. Таня присела рядом с солдатом.
– Ты, дочка, не вздумай поверх траншей ходить, – наставлял солдат. – А то иной спешит, выскочит из траншеи и напрямую чешет. Мало того, что его подстрелят немцы, может на собственной мине подорваться. Их тут полно кругом: перед окопами, позади окопов, до самого берега моря. Я-то уж знаю, Сам их закладывал.
Выбив трубку, он в задумчивости проговорил:
– Понарыли – не приведи господи. А после войны засыпать придется. Опять кому-то трудиться. Ежели бы весь труд этот сложить… – Сапер поднялся: – Теперь иди. В семь вечера опять обстреляют. Учти.
…Вот и море, тихое и синее-синее.
Таня сняла сапоги, портянки и забрела по колено в воду. Так и стояла, закинув руки за голову и улыбаясь, пока разрывы снарядов где-то наверху не заставили ее выскочить из воды. Таня села на прибрежные камни и стала обуваться. Солнце уже клонилось к горизонту, надо было спешить.
В госпитале Таню ждала неудача. Ей сказали, что Кузьмичева срочно вызвали в Геленджик.
Спускаясь вниз, Таня увидела у нижней ступеньки молодую женщину в белом халате. Удивительно знакомое лицо. И Таня вдруг вспомнила – это же Галя, жена Николая Глушецкого! Как она оказалась тут?
Таня окликнула ее.
Галя подняла голову.
– Какая встреча! – Она кинулась ей навстречу и обняла.
Они спустились к берегу. Усевшись на камне, Таня нетерпеливо спросила:
– Как ты оказалась на Малой земле?
– Как все…
Она рассказала, что спустя несколько недель после получения известия о смерти Николая заболел и умер сын. Тогда она пошла в военкомат и попросила направить ее на фронт, в ту часть, где служил Николай.
– Но ведь Николай жив! – воскликнула Таня.
Галя отшатнулась от нее.
– Ты, ты… – она не могла выговорить больше ни слова.
Таня рассказала о том, что сообщил ей хирург Кузьмичев.
– Ранения у него тяжелые. Наверное, он все еще лежит в госпитале, – заключила она.
Галя смотрела перед собой широко раскрытыми глазами и не могла произнести ни слова. Потом разрыдалась.
Таня обняла ее за плечи.
– Ну, чего ты, право… Зачем же плакать, ведь я тебе хорошую весть принесла. Ну, хватит…
Губы у Гали вздрагивали.
– Это я от радости.
– А разве Кузьмичев ничего не говорил тебе?
Галя отрицательно качнула головой.
– Он, наверное, и фамилии моей не знает.
– Кузьмичев сказал, что Коля будет жить. Уж он-то знает.
Глаза у Гали сияли, щеки зарделись. Она обвила руками шею Тани и принялась ее целовать в губы, щеки, глаза.
– Какую радость ты принесла…
Теперь слезы показались на глазах у Тани. Ей живо представилось, как переживала Галя, получив известие о гибели мужа, как горевала, когда умер сын, вспомнилась ей смерть своих родителей в Севастополе – и все это сжало сердце, наполнило его болью.
Галю окликнули.
– Иду, – отозвалась она и огорченно вздохнула: – Пора заступать на дежурство. А так не хочется расставаться с тобой.
– Еще встретимся, – заверила Таня. – Я обязательно приду к тебе, и тогда наговоримся вволю.
Таня заторопилась. Надо успеть до наступления темноты миновать склады. Как стемнеет, начнется артиллерийский и минометный обстрел. Немцы знают, что в это время тут людно.
Таня добралась до своего блиндажа почти в полночь. Вася Рубашкин уже спал, широко раскинув руки и причмокивая губами. Таня тихо улеглась.
Утром, как и вчера, проводив Васю, пошла в штаб: надо было договориться о слете девушек Малой земли. Лучше всего, пожалуй, посоветоваться с парторгом.
Майор Труфанов и старший лейтенант Бурматов сидели за столом, склонившись над картой. Тане комбат кивнул:
– Минуточку обождите, товарищ Левидова.
Таня хотела выйти, но Труфанов остановил:
– Сядьте. Вы тоже получите боевую задачу. – Он прикрыл карту ладонью и сказал: – Все ясно, Петра Плотнянского я хорошо знаю. Боевой, смекалистый командир. – Повернувшись к Тане, он продолжал: – Вы знаете, что пятая сопка горы Колдун – это бельмо у нас на глазу. Для противника она выгодный рубеж. Оттуда хорошо наблюдать за нашим плацдармом. Командование 18-й армии поручило сто седьмой бригаде выбить противника с этой сопки. Овладев ею, мы, во-первых, лишим врага возможности наблюдать за нами, во-вторых, это создаст более благоприятные возможности при нашем общем наступлении. Понятна задача?
Таня утвердительно кивнула.
– Атака начнется за час до наступления темноты, – говорил Труфанов. – Почему не утром? Вечернее время более неожиданное для противника. А ночью, когда видимость ограничена, легче закрепиться на новом рубеже. Выполнение этой боевой задачи поручено штурмовому отряду лейтенанта Плотнянского. Наш батальон и другие будут только демонстрировать атаку, то есть отвлекать противника. Какая задача снайперов? Мне думается, что и в ночное время снайперам можно охотиться. Можно стрелять по вспышкам?
– Можно, – не совсем уверенно произнесла Таня. – Но я еще не пробовала.
– Давайте попробуем.
– Согласна.
– Сделаем так. Вечером снайперы вернутся с передовой, поужинают, а через часок-другой вы выведите их опять на передний край. Пробуйте стрелять по вспышкам и наблюдайте, что из этого получится. В полночь вернетесь, весь день будете отдыхать, а к началу атаки займете удобные позиции.
Таня посмотрела на свой забинтованный палец.
– Ах да, – спохватился майор, – вам же стрелять нельзя.
– Я пойду санчасть…
– Да, пусть врач посмотрит. Вам не обязательно стрелять сегодня. Только руководите тренировкой снайперов в ночное время.
– Понятно. Разрешите идти?
Майор поднялся, свернул карту и положил в планшет.
– Пойдемте вместе, – предложил он. – Мне надо в хозвзвод. Что-то плохо водой стали обеспечивать роты.
Бурматов остался в блиндаже.
Несколько минут майор и Таня шли молча.
– А ведь мне попало за вас, – нарушил молчание Труфанов.
Таня пожала плечами.
– Вы ничего плохого не сделали мне.
– Вчера при вручении орденов начальник политотдела армии полковник Брежнев спросил меня, как действуют снайперы. Я ответил, что хорошо, и назвал ваше имя как инициатора снайперского движения в батальоне. Он тогда спросил, почему вас нет в списке награжденных. Мне пришлось объяснить: дескать, прикомандированная, не наша… Брежнев покачал головой: «Формально вы правы, а по существу…» Начальник штаба бригады уже дал указание заполнить наградной лист…
На какое-то время он умолк. Бросил на Таню косой взгляд и нахмурился, чтобы скрыть выражение глаз.
Молчала и Таня, не зная, как отнестись к его словам. Почему-то он теперь даже наедине говорит с ней на «вы», держится официально.
– Между прочим, – заговорил Труфанов словно нехотя, – отряд ваш расформирован. Создано два батальона морской пехоты. В том и другом куниковцы. В каком батальоне вы числитесь? Вы этого не знаете. Да и числитесь ли? – И вдруг заговорил горячо: – Таня, ну что тебе те батальоны?! Оставайся в нашем!
– Я подумаю, – смущенно улыбнулась она.
– Вот и отлично, – повеселел майор. – Ну, мне налево, в хозвзвод, а вам прямо.
Таня пошла, а он некоторое время стоял, смотрел ей вслед.
Вдруг впереди нее разорвался снаряд. Таня упала, но, как только пролетели осколки, поднялась как ни в чем не бывало. Малоземельны привыкли к таким сюрпризам… Через несколько секунд разорвался второй снаряд – на этот раз позади майора. Значит, немецкие минометчики ведут по ним прицельный огонь.
– Таня! Ложись! – закричал Труфанов.
Но она шла, очевидно не слыша его.
– Ложись, чертова кукла! – в сердцах крикнул майор и бросился к ней.
Таня улыбнулась, услышав «чертова кукла». Еще один человек так именует ее… Но когда обернулась, улыбка сошла с ее лица – майор бежал к ней отчаянными прыжками. Подбежав, сбил ее с ног и прикрыл своим телом. И в тот же миг совсем близко раздался взрыв снаряда. В нос ударил запах дыма и тола. Майор как-то странно вскрикнул и застонал. Таня стряхнула с себя его отяжелевшее тело. Труфанов лежал без движения, лицо его было бледно, грудь прерывисто вздымалась.
– Ой, товарищ майор! – закричала Таня. – Товарищ майор!
Как по волшебству, рядом появился Гармаш. Он поднял майора на руки и понес, а Тане сказал:
– Беги, скажи парторгу, а я в санчасть.
В тот день Таня так и не побывала в политотделе. Вечером она, Бурматов и Гармаш пошли в береговой госпиталь навестить комбата. Им сообщили, что у Труфанова перебиты три ребра. К раненому их не пустили.
5
Бурматов и Гармаш ушли, а Таня осталась и пошла разыскивать Галю. Нашла ее в обществе высокого, красивого офицера и девушки с узкими погонами лейтенанта. У офицера одна нога была в сапоге, другая в ботинке. Увидев Таню, Галя подбежала к ней и, глянув на ее расстроенное лицо, обеспокоено спросила:
– Что-то случилось?
Таня сказала, что приходила навестить раненого командира батальона, но ее не пустили.
– А его давно принесли?
– Час назад.
– Я сбегаю узнаю, как его состояние, – сказала Галя и повернулась к офицеру: – Ко мне пришла подруга. Прошу извинить.
Взяв Таню под руку, она повела ее к ступеням, ведущим в госпиталь.
– Здесь подожди, – сказала Галя.
Таня посмотрела в ту сторону, где стояли офицер и девушка. Офицер козырнул и пошел вдоль берега, девушка посмотрела ему вслед, потом опустила голову и направилась к Тане. Подойдя, она подняла голову. Их глаза встретились. Таня увидела на круглом лице светло-карие глаза, ясные и спокойные.
– Вы и есть снайпер Левидова? – спросила она.
– Вы не ошиблись.
– Мне рассказывала о вас Галя. А я вас не такой представляла.
– А какой же?
Девушка замялась, с запинкой проговорила:
– Не такой красивой… А вы…
Таня усмехнулась и ничего не ответила. Вышла Галя.
– Он на операционном столе.
– А долго продлится операция?
– Не знаю.
– Я дождусь. Можно у вас переночевать?
– Пожалуй…
– Ты сейчас занята?
– Сменилась с дежурства. Свободна до утра.
– Ой, как хорошо. Галя обратилась к девушке:
– Софа, мы пойдем вон туда, где скамейка. Если понадоблюсь, позовешь.
Софа кивнула и сказала:
– Он придет завтра.
– Кто он?
– Рыбин.
Галя кинула быстрый взгляд на Таню, усмехнулась, подхватила ее под руку и увлекла к скамейке, находившейся невдалеке под скалой.
Они сели, тесно прижавшись друг к другу. Галя не скрывала веселого настроения.
– Я уже написала маме Николая, чтобы немедленно сообщила его адрес, как узнает. Он, наверное, лежит в одном из сочинских госпиталей. Мама может наведываться к нему… А я дурочка… Была бы дома, тоже ходила бы. Поверила чужому письму, не дождалась похоронной… А он когда-то присылал мне стихи «Жди меня». Плохо я ждала, нет мне оправдания.
– Не занимайся самокритикой, – успокоила ее Таня. – В жизни всякое бывает. Ну случилось так, ничего не поделаешь. Николай не осудит тебя.
Несколько минут подруги молчали. Стало темнеть. Из госпиталя санитары стали выносить на носилках раненых. Таня встревожилась.
– Комбата сегодня тоже отправят?
– Наверное.
– Галя, милая, сбегай узнай.
Вернувшись, Галя сообщила:
– Его эвакуировать не будут. Он отказался, заявил, что будет лечиться здесь. Операция прошла успешно.
– А сейчас к нему можно?
– Он спит. Утром увидишься.
Таня прижалась к ней, глубоко вздохнула. Что она скажет утром майору? и какая встреча будет у них, когда он вернется в батальон?
– Как относиться к человеку, который любит тебя, а ты его нет? – вслух высказала она свою мысль.
Галя встрепенулась, внимательно посмотрела на нее.
– Ты о чем?
И, уже не таясь, Таня рассказала о раненом комбате, о его чувствах к ней, как он рисковал жизнью, чтобы спасти ее.
– Я люблю Виктора, а майор… Он такой замечательный человек. Я его немного люблю…
– Нельзя любить двух сразу, так не бывает, – наставительно сказала Галя. – Ты просто уважаешь майора, а когда уважают, то…
Не закончив мысль, Галя замолчала. Ей тоже хотелось рассказать о Рыбине, но с чего начать, не знала.
– Я хотела уехать с Малой земли в свой батальон, – продолжала Таня. – Но не смогла этого сделать. Решила, что надо быть выше личных чувств. Мы создавали Малую землю, мы и должны соединить ее с Большой. Надо подавлять в себе бабьи слабости. Но как это трудно, Галя…
– Ты права. Война войной, а человек остается человеком. Мне тоже…
Она опять умолкла, не досказав.
В небе послышался гул самолета.
– Сейчас нам дадут бесплатное освещение, – заметила Таня.
С самолета сбросили светящуюся бомбу на парашюте. Она осветила море, стали видны корабли, идущие к Малой земле. Они казались черными точками. Вскоре около кораблей стали взметаться белые фонтаны. Это рвались вражеские снаряды.
– У меня сердце замирает каждый раз, когда вижу это, – вздохнула Таня. – Ведь там Виктор.
– А он тоже каждую ночь под обстрелом, – проговорилась Галя.
– Кто это – он?
– Рыбин. Тот офицер, который стоял со мной, когда ты подошла.
– На одной ноге сапог, на другой ботинок?
– Тот самый. Он начальник продовольственных складов на берегу. А берег обстреливают всю ночь. Его недавно ранило.
Помолчав немного, она почему-то тихо сказала:
– Он влюблен в меня.
И уже горячо и сбивчиво заговорила:
– С пустой душой приехала я сюда, ничто не мило было… Он первый заговорил со мной, сочувствовал… Он знал Колю, рассказывал, каким он был смелым разведчиком.
– Ты влюбилась в него? – приглушенным голосом спросила Таня и отодвинулась.
– Сразу и осуждаешь, – усмехнулась Галя. – Нет, Танюша, до этого дело не дошло.
И неожиданно для Тани засмеялась.
– Ты чего? – недоуменно уставилась на нее Таня.
– Знала бы ты, – сквозь смех проговорила Галя, – как Рыбин охраняет меня от других мужчин: наш терапевт начал ухаживать за мной. Рыбин взял его за шиворот и пригрозил вытрясти душу, если тот хоть раз намекнет мне о своих симпатиях. Теперь мужчины обходят меня стороной.
Подруги примолкли и во все глаза смотрели на то, что происходило на берегу. Картина обычная, но к ней нельзя привыкнуть. Среди разрывов снарядов причаливали мотоботы. Люди работали, не обращая внимания на фонтаны воды и осколки.
6
Выписавшись из госпиталя, капитан Уральцев поехал в отдел кадров политотдела 18-й армии.
Он чувствовал себя здоровым, настроение было превосходное. «Заштопали» его хорошо. Так уж случилось, что привезли его в тот город, куда эвакуировалась жена. После госпиталя он провел две недели дома, сумел за это время написать несколько очерков. Радовало и положение на фронтах. После разгрома гитлеровских войск на Орловско-Курской дуге инициатива перешла к Советской Армии. Исход войны уже был предрешен.
В отделе кадров, который помещался в Фальшивом Геленджике, Уральцева взяли на учет и отправили в Пшаду, где жили офицеры, находившиеся в резерве. Инструктор отдела кадров заявил ему:
– Замполитов в ротах теперь не полагается. Право, не знаю, на какую должность вас определить. Вы журналист. Но ваша специальность пока не требуется. В мае в дивизионных газетах была введена новая штатная должность – заместитель редактора. Но сейчас все газеты обеспечены сотрудниками. В общем, езжайте пока в резерв и отдыхайте. Как понадобитесь – вызовем.
Жизнь в окрестностях Пшады была привольной. Офицеры разместились в легких сараях невдалеке от моря. Спали на свежем сене. После завтрака купались, загорали. На берегу проводили время до обеда, а потом читали свежие газеты и журналы. Вечером смотрели кинофильмы. Некоторые шли в село. Покупали яблоки, груши, сливы. Было спокойно, сюда не доносились звуки разрывов, даже вражеские самолеты не появлялись над Пшадой.
Уральцеву было странно, что в такое время можно чувствовать себя отдыхающим. Что может быть чудеснее купания в море, прогулок по лесу, сна на свежем воздухе!
Все знали, что эта жизнь не надолго. В любой момент могут вызвать в отдел кадров. Каждый день несколько человек уезжали из Пшады. Ну, а пока… Уральцев просыпался рано утром и шел к морю. После завтрака отправлялся в лес. В конце дня – опять к морю.
Среди офицеров было немало участников боев на Малой земле. Часто они собирались вместе, говорили о пережитом.
Только сейчас Уральцев начинал понимать, какой славной страницей войдет Малая земля в историю Отечественной войны, и профессиональное чувство журналиста заставляло его записывать и записывать все, что слышал от других. Иногда он задумывался над тем, правильно ли поступил, уйдя из газеты на должность замполита командира роты разведчиков. Журналист видит многое. Замполит знает только свою роту, немного о своей бригаде, а уж о других бригадах, о моряках – только понаслышке. Теперь у него крепло желание вернуться в газету.
А вообще-то Уральцев гордился тем, что был разведчиком, и испытывал то, что журналист не испытывает. Даже один выход за передний край с десятком разведчиков, когда встречаешься с противником лицом к лицу, стоит многих интервью журналиста. Чтобы понять душу солдата, моральные силы, двигающие его на подвиг, на самопожертвование, надо быть с ним рядом, делать то, что делает он.
И в минуты таких раздумий Уральцев тосковал по своей роте. Он перебирал в памяти имена разведчиков, и ему казалось, что о каждом из них можно очень тепло написать. Как жаль, что бригады уже нет. Санинструктор Лосев рассказал ему еще в госпитале о героической смерти Глушецкого, о том, что почти все разведчики погибли, а бригаду пришлось расформировать.
Однажды во время завтрака офицерам объявили, чтобы никто не отлучался: должны приехать член Военного совета генерал Колонин и начальник политотдела полковник Брежнев.
Через час к сараям подъехал «виллис». Невысокий, плотно сложенный генерал был в кителе, застегнутом на все пуговицы. Полковник был одет полегче – в гимнастерку. Он чуть выше генерала, из-под широких темных бровей смотрят внимательные глаза.
Поздоровавшись, генерал спросил:
– Как живется?
– Как на курорте, – послышались голоса.
Генерал и полковник многих офицеров знали в лицо, встречались с ними во время боев на Малой земле. Завязался непринужденный разговор. Кто-то заметил, что хоть и хорошо в Пшаде, а на фронте куда лучше.
– Это почему же? – прищурился генерал.
– Там кормят жирнее!
Все рассмеялись. Колонин переглянулся с Брежневым и заметил:
– Думаю, что не успеете тут отощать. Времени не хватит.
Все поняли намек. Значит, что-то готовится и в резерве долго держать не будут.
Брежнев остановил свой взгляд на Уральцеве, чуть сдвинул брови.
– Лицо ваше знакомо, – сказал он, – а вот фамилию не припомню.
– Капитан Уральцев, был на Малой земле замполитом роты разведчиков в бригаде Громова, – доложил Уральцев.
– Помню, помню. Вы были со своими разведчиками на приеме в Военном совете двадцать третьего февраля. Так ведь?
– Так, – подтвердил Уральцев.
Брежнев опять чуть сдвинул брови.
– Читал статьи и очерки в газетах за подписью Уральцева. Вы писали?
Уральцев подтвердил и сказал, что ранее работал в газете.
– А почему ушли с этой работы? Впрочем, давайте продолжим разговор завтра. Приходите ко мне в одиннадцать. – Брежнев повернулся к другому офицеру: – Как здоровье? Давно из госпиталя?
Колонин и Брежнев уехали через час. Об истинной цели их приезда никто не узнал. Но все догадывались, что назревают какие-то перемены. Да и пора. На всех фронтах продвижение вперед, а здесь затишье.
После обеда почти все пошли на берег. Пошел и Уральцев. Сегодня, может быть, в последний раз искупается в море…
Лежа на камнях, он размышлял о предстоящей встрече с начальником политотдела. Как ответить ему на вопрос о причине ухода из газеты?
Конечно, прежде всего он покинул редакцию оттого, что сам хотел побывать в горниле войны, испытать то, что испытывает простой солдат. А потом, в этом он боялся пока признаться даже себе самому, потом он будет писать о войне большую книгу. Была и еще причина, впрочем, не причина, а обстоятельства, побудившие его уйти из газеты. Ему пришлось быть свидетелем проигранного боя. Виноват в этом был командир полка, не сумевший действовать в соответствии с обстановкой. Вернувшись в редакцию, Уральцев по горячим впечатлениям написал корреспонденцию: «Почему был проигран бой за село Н?» Досталось же в ней тому командиру полка. Но корреспонденция в газету не пошла.
– Не будем подрывать авторитет командира среди личного состава, – заявил редактор, возвращая Уральцеву статью.
Посчитав столь лаконичный довод редактора обидным, Уральцев подал рапорт о том, чтобы его отправили на передовую политруком роты.
Сейчас ему вспомнился разговор с Николаем Глушецким во время знакомства.
– Почему же вы ушли из газеты? – спросил тогда Глушецкий.
– Решил сам повоевать, а не только описывать воюющих.
– Когда грохочут пушки, молчат музы. Так, что ли?
– Не совсем…
Больше Уральцев ничего не сказал.
Полгода был он политруком в роте автоматчиков на Сталинградском фронте, четыре месяца – замполитом в роте разведчиков на Малой земле. Меньше года. Но какую роль сыграли эти трудные месяцы в его жизни! Как изменили они его представления о людях, о самом себе. Он сам в себе открывал такие черты характера, о существовании которых не мог и предполагать. Видимо, война раскрывает человека без остатка, заставляя его задуматься о себе, о своем месте в жизни.
А все-таки что он скажет Брежневу?
И Уральцев решил: «Скажу все как было».
Рано утром на попутной машине Уральцев вместе с десятком других резервистов отправился в Фальшивый Геленджик, где находился политотдел 18-й армии. Прихватили с собой вещевые мешки – весь фронтовой пожиток.
Политотдел размещался в двухэтажном деревянном доме с замысловатой башенкой на крыше. Сначала Уральцев зашел к инструктору отдела кадров. Тот сказал, что личное дело Уральцева он еще утром отнес начальнику политотдела Брежневу, и, пожимая плечами, заметил:
– А на какую должность вас будут сватать – мне неведомо. Может быть, полковник просто хочет с вами побеседовать.
До назначенного времени оставался еще час. Уральцев вышел во двор. На скамейке под деревом сидели три офицера и молча курили. Уральцев подсел к ним, а вещмешок положил на землю. Офицеры покосились на него, но ничего не сказали.
Вскоре из дома вышел невысокий круглолицый майор. В одной руке он держал пилотку, а другой вытирал пот с лица. Рот его был растянут в улыбке, а в серых глазах веселое удивление.
Медленно подойдя к скамейке, он устало опустился на нее и выдохнул:
– Снизили в звании и на Малую землю посылают…
– Чего же улыбаешься? – заметил усатый майор, сидевший рядом с Уральцевым.
– Дайте-ка, братцы, закурить.
Закурив, майор несколько мгновений молчал, видимо, о чем-то размышлял.
– Удивительное состояние, – заговорил он, разводя руками.
– Наказали меня. И здорово наказали. А вот не чувствую подавленности. Наоборот, горы готов своротить.
– Это потому, что избежал штрафной роты, – заметил усатый майор.
– Нет, не потому. Понимаете, так поговорил со мной полковник… Ну, прямо до самого сердца пронял. И теперь я знаю, что я такое был и каким мне надо быть. И отругал он меня, как надо, и дал почувствовать, что я есть человек нужный…
– Будем считать, что тебе повезло, – сказал усатый майор, вставая и подавая ему руку. – Что ж, прощай. Желаю тебе удачи на Малой земле.
