Текст книги "Нас ждет Севастополь"
Автор книги: Георгий Соколов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 50 страниц)
– Без отрыва? – Кузьмичев усмехнулся, окинул взглядом статную фигуру старшего лейтенанта и сказал: – В таком случае батенька, лечитесь тем же способом, каким сейчас. Сделайте на берегу мелкую лагуну, чтобы вода не сообщалась морем. Как солнце нагреет ее, полежите в теплой морской воде минут двадцать. Потом вылезайте и – на горячие камни.
– Я всю ночь до рассвета не сплю, работа такая.
– Ну, значит, на рассвете, прежде чем лечь, сделайте на ноги компресс из водки. Порошки выпишу, получите в нашей аптеке.
– Так и буду делать, – заверил Рыбин и вынул из кармана плитку шоколада: – А это вам в знак благодарности.
Кузьмичев посмотрел на шоколад, сердито прикрикнул:
– Я же не девушка. Спрячьте ваш шоколад немедленно!
– Я думал… извините, – краснея, пробормотал Рыбин.
Лицо Кузьмичева расплылось в улыбке. Взяв старшего лейтенанта под руку, он доверительно сообщил:
– Подарите шоколад какой-нибудь девушке, их в госпитале много.
Взяв в аптеке порошки, Рыбин спустился к морю и не торопясь снова пошел берегом. Еще издали он увидел сидящую па камне светловолосую женщину в гимнастерке, с узкими погонами сержанта медицинской службы. На коленях лежал синий берет. Женщина сидела прямо, устремив взгляд на море. Подойдя ближе, Рыбин увидел на ее лице слезы.
– Что с вами? – спросил он. – Кто-то обидел?
Она подняла на него глаза и смущенно улыбнулась:
– Извините, вспомнилось…
Ее глаза, необыкновенно синие и глубокие, были окаймлены длинными темными ресницами.
«Ого, какие девушки в госпитале! А я и не знал», – подумал он, сожалея, что не наведывался раньше сюда. Впрочем, сожалеть нечего, эти месяцы было не до девушек.
– Может, я могу вам быть чем-то полезен? – спросил Рыбин, не в силах отвести взгляда от ее глаз.
– Едва ли, – грустно отозвалась она.
– А если я посижу с вами?
– Садитесь.
Она немного подвинулась, и он сел рядом.
– Вы давно на нашей Малой? – спросил он.
– Всего неделю.
– Тоскливо тут показалось, загоревали сразу…
– Не поэтому.
Она достала из кармана носовой платок и вытерла слезы.
– Значит, начальство обидело?
– Нет.
– А в чем же дело?
– Не все ли равно.
– Верно, – согласился он и вынул плитку шоколада. – Разрешите вам подарить. Я был в госпитале на приеме у врача. Врач оказался мужчиной. Он от такого подарка отказался, даже выругал меня. Шоколад посоветовал подарить кому-либо из госпитальных сестер. Возьмите.
Она кинула на него косой взгляд:
– Наверное, вы попали к Кузьмичеву?
Рыбин положил плитку шоколада ей на колени.
– На память от незнакомого офицера.
– Спасибо.
– А теперь давайте познакомимся, – он протянул руку: – Я Михаил Рыбин.
Она подала свою и сказала:
– Галя Глушецкая.
– Знакомая фамилия, – задумался он, сдвигая брови. – Вспомнил – в нашей бригаде командир роты разведчиков был Глушецкий. Звали его, кажется, Николай. Погиб геройски. О нем в газете писали.
– Это мой муж, – вздохнула Галя.
– Вот как?! – воскликнул Рыбин. – Я же хорошо его знал. Мы вместе были в резерве. Он говорил о вас. Мы были тогда недалеко от Сочи, в чудном местечке. Помню, советовал я ему не соглашаться идти в разведку, а проситься в гидрографическое управление. Научный же работник. В резерве пробыл бы месяц, а то и два. А на это время я предлагал ему выписать вас. Побыли бы вместе. Не послушал…
Галя молчала, наклонив голову.
– А вы как оказались здесь? – спросил Рыбин после недолгого молчания.
Галя рассказала, как получила известие о смерти мужа, как умер ребенок, решила пойти на фронт.
– Хотела в ту же бригаду, где служил Коля. Но не попала. Сначала попала в геленджикский госпиталь. Там попросилась на Малую землю. Но когда прибыла сюда, оказалось, что бригаду отправили на формирование. Так и осталась в береговом госпитале.
– Да, бригады тут нет, – подтвердил Рыбин. – И в Геленджике ее нет. Говорят, где-то под Крымской. Я в ней служил. Но меня после апрельских боев перевели в другую бригаду.
Встав, он протянул Гале руку и с сожалением произнес:
– Как жаль, что не могу дольше побыть с вами. Надо идти к начальству с докладом. Но я очень рад, что познакомился с женой погибшего товарища. И еще более рад буду, если смогу как-то утешить вас, развеять ваше одиночество. Знаете что – давайте завтра в это же время встретимся тут.
Много месяцев он не слышал женского голоса и сейчас словно пьянел, держа в своей руке мягкую руку женщины, ощущая теплоту ее ладони, нежность пальцев. Он не выпустил ее руку до тех пор, пока Галя не пообещала завтра прийти сюда.
Словно оправдываясь, она сказала:
– После дежурства я не знаю, куда девать свободное время. Почти всех раненых эвакуировали в Геленджик, поэтому у врачей и сестер свободного времени сейчас много. Все, правда, находят себе дело, а я еще не нашла.
– Не вжились во фронтовой быт, – улыбнулся Рыбин. – Так со многими бывает. До завтра.
Оставшись одна, Галя некоторое время смотрела, как шагал по берегу старший лейтенант. Он развеял ее невеселые думы. И она была благодарна ему за это.
На другой день Рыбин шел в госпиталь в самом веселом расположении духа. Всю ночь он принимал и отправлял грузы, как всегда – под обстрелом. К утру устал до невозможности, а когда добрался до землянки – не мог уснуть. Перед ним стояла Галя – светловолосая, с грустными синими глазами.
Еще издали Рыбин увидел Галю на том же камне. Скрывая улыбку и не ускоряя шага, подошел к ней и сказал:
– Очень рад вас видеть. Спасибо, что пришли.
Сегодня по щекам Гали не катились слезы. Она вскинула на него глаза, в которых было спокойствие.
В ее руках были кусочек белого шелка и иголка с цветной ниткой.
– Вышиваете?
– Да вот занялась… Один офицер принес парашют, на котором немцы подвешивают светящиеся бомбы. Девчата разрезали его на куски, один мне достался.
– Кому подарите?
– А никому. Себе.
– Подарите мне. А я подарю вот это.
Он вынул из кармана самодельный алюминиевый портсигар. На крышке выгравирован рисунок, изображающий гору Колдун, море, пикирующий самолет.
– А я не курю.
– Неважно. Будете держать в нем иголки, нитки и прочую мелочь.
– Разве что так, – согласилась Галя. – Спасибо. На платке я тоже вышью гору Колдун. Сегодня не успею, а завтра будет готов.
– Значит, и завтра встретимся.
– Может быть.
– Буду рад! Я не помню уже, когда последний раз так вот просто говорил с женщиной. А кто-то из великих говорил, что мужчины без женщин глупеют, а женщины без мужчин блекнут.
– Мне, выходит, предстоит поблекнуть, – улыбнулась Галя и с горечью добавила: – Что ж, такова вдовья судьба.
– Вам это не грозит, – успокоил Рыбин. – Для такой доли вы слишком красивы.
– Вы уж скажете.
– Я правду говорю, Галя. Понимаю – у вас горе. Но горюй не горюй, а жизнь продолжается. Придет время – зарубцуется рана. Кто-то другой займет место в вашем сердце.
– Едва ли… – произнесла Галя и наклонила голову, чтобы скрыть вдруг повлажневшие глаза. Тряхнув головой, она добавила: – Не надо об этом. Вы должны мне рассказать все, что знаете о Коле. Как он воевал? Как ходил в разведку? Познакомите меня с теми, кто знал Колю. У них тоже узнаю о нем. Ну, рассказывайте.
На какое-то мгновение Рыбин смутился. Не так уж он близок был с Глушецким, чтобы что-то мог важное знать о нем. Правда, старшина разведроты Безмас, приходя за продуктами, рассказывал немало интересных фронтовых эпизодов. Ну что ж, героем их он сделает Глушецкого.
– Почему вы молчите? Я ведь и пришла сюда за тем, чтобы послушать о муже.
– Надо припомнить, – потер лоб Рыбин, словно напрягая память. – В первый раз я встретился с ним в штабе бригады. Это было спустя дней десять после высадки десанта…
А про себя Рыбин подумал: «Такой оборот дела меня не устраивает. Да ладно уж, как-нибудь выкручусь».
Галя слушала отрешенно, все так же устремив взгляд на море. Когда Рыбин умолк, она встала и подала ему руку:
– Спасибо. До завтра.
И пошла, опустив голову, задумчивая и грустная. Рыбин проводил ее глазами, ожесточенно пнул ногою камень и подвел итог:
– Да-а, меня бы так любили…
Целую неделю Рыбин встречался с Галей у заветного камня. За последние дни она немного оживилась, однажды даже засмеялась.
В воскресенье они не виделись, а в понедельник Галя сообщила, что дежурила сутки за девушек, которые уходили на смотр художественной самодеятельности, а теперь она сутки свободна.
– Знаете что, Галя, пойдемте ко мне, – предложил Рыбин. – Посмотрите, как я живу. А потом я провожу вас. Получится хорошая прогулка по морскому берегу.
Галя согласилась.
К землянке подошли, когда солнце уже село за гору Колдун. Рыбин зажег лампу-гильзу. Галя присела на краешек койки.
– Вот моя берлога, – сказал он. – Сейчас в ней сносно. А зимой – не приведи господи. Задуют норд-осты, брызги от волн летят ко мне. Печурку затопишь, а ветер дым задувает в землянку. Хорошо, что все это позади…
Стены землянки были завешаны плащ-палатками. На них булавками пришпилены цветные картинки, вырезанные из журналов. Над кроватью – полевая сумка, кинжал. Столик, сложенный из ящиков, тоже застелен плащ-палаткой. На столе стопка тетрадей, чернильница.
– Уютно, – заключила Галя. – Постель мягкая, с периной.
– Морская трава. Сам насушил, – похвастался Рыбин, садясь рядом, так как койка была единственным предметом в землянке, на котором можно было сидеть.
Он нерешительно обнял ее за талию. Она не отодвинулась и не отстранила его руку. Убрал ее сам.
– Между прочим, – заметил он, вставая, – на ужин ты опоздала. А раз так, то поужинаем вместе.
– Не откажусь. Я проголодалась.
Рыбин вышел из землянки и вскоре вернулся, держа в руках две банки консервов, хлеб и бутылку вина. Вскрыл консервы, нарезал хлеб.
– Консервы под названием «второй фронт», – пошутил он. – Американская колбаса и тушенка. Вино еще довоенное, местное.
– Мне немножко. Я не мастерица пить.
– Пью за тебя, за то, чтобы твои глаза излучали радость!
– Спасибо…
Рыбин налег на закуску. Галя дважды подносила кружку ко рту и ставила обратно на стол. Но потом решительно выпила залпом.
– Ой, – ахнула она.
– Закусывай, закусывай. – Рыбин придвинул к ней банку с тушенкой.
Через несколько минут Галя, посмеиваясь, говорила:
– Ой, голова кружится…
Рыбин обнял ее, привлек к себе и пытался поцеловат. ь в губы, но она отвернула голову – и поцелуй пришелся в щеку.
Хмель сразу вылетел из ее головы. Она резко встала, отбросила его руку. Хотела выйти из землянки, но он загородил дорогу.
– Прости, Галя, – дрогнувшим голосом сказал он и протянул к ней руки: – Я люблю тебя, люблю по-настоящему. Поверь…
Она молчала, смотря мимо Рыбина.
– Прости, – еще раз сказал он, – больше это не повторится.
– Не ожидала я этого от вас, – уже спокойно сказала Галя. – Мне пора идти. До свидания.
Он уступил ей дорогу. Но только она шагнула к выходу, как совсем близко разорвался снаряд. Рыбин быстрым движением оттолкнул ее и выглянул из землянки. Стоявший поблизости кладовщик сказал:
– Караван идет.
Рыбин повернулся к Гале:
– Нельзя идти сейчас. Немцы начали обстрел берега. Останьтесь, умоляю вас.
– И долго мне придется ждать? – встревожилась Галя.
– Часов до трех ночи.
– А вдруг меня хватятся в госпитале? Что подумают?
– Не знаю, что подумают, – сказал Рыбин, – но идти сейчас нельзя.
Галя задумалась.
– Я не могу тебя проводить, мне надо заниматься разгрузкой мотоботов, которые сейчас будут подходить к берегу. Подожди. Прекратится обстрел, и ты спокойно уйдешь. Приляг пока на койку, если устала.
Не отвечая, Галя подошла к выходу. Она увидела черные точки в море, около которых вскипали фонтаны воды. Неожиданно море осветилось. Это разорвался снаряд со светящейся ракетой, повисшей на парашюте. Сначала снаряды рвались далеко, потом, по мере приближения мотоботов к берегу, немцы перенесли огонь своих батарей к месту выгрузки. Осколки завизжали совсем близко.
Галя в испуге отпрянула. Нет, она не героиня, чтобы рисковать. Придется переждать. Но что подумают в госпитале? Ведь знают, что пошла к Рыбину. Пойдут сплетни. Ах, как нехорошо все получилось.
– Я остаюсь, – сказала она, садясь на койку.
– Вот и хорошо, – обрадованно воскликнул Рыбин. – А я побежал. Не скучай.
Оставшись одна, Галя несколько минут сидела неподвижно, прислушиваясь к тому, что делалось на берегу, и вздрагивая при каждом близком разрыве снаряда. Потом, преодолевая боязнь, выглянула из землянки.
Несколько мотоботов приткнулись к берегу, и с них снимали грузы. Снаряды рвались часто, и осколки беспрерывно свистели и шуршали в воздухе.
Галя услышала голос Рыбина. Он командовал:
– Этот груз несите в то укрытие! Мотоботчики, чего рты пораскрывали! Помогайте! На этот мотобот грузите раненых! А вы чего прохлаждаетесь? Быстрее отходите!
Голос у Рыбина был зычный и слышался далеко. Галя подумала: «А он смелый человек. Сколько ночей – и все под обстрелом. А начальство, наверное, ругает его. Ведь интендантов все ругают».
Два мотобота отошли, нагруженные ранеными, к берегу подходили другие.
Один осколок с визгом пронесся совсем близко от Гали, и она укрылась в землянке. Села на койку, раздумывая – идти или не идти. Только сейчас она вспомнила, что раненых грузят на мотоботы санитары из ее госпиталя. С ними и она может вернуться. Она почувствовала стыд за то, что проявила малодушие. Ведь санитары рискуют, как все, кто работает сейчас на берегу.
Но уйти из землянки она все же не решалась. Подумала: «Неудобно уйти, не простившись с Рыбиным».
Время двигалось медленно. Она прилегла на койку, но тут же встала и опять подошла к выходу из землянки.
Последний мотобот, тарахтя мотором, медленно отошел от берега. Мимо Гали прошли санитары с пустыми носилками, она хотела присоединиться к ним, но вдруг ей подумалось, что кто-то из санитаров с ехидцей спросит: «А ты что тут делала?» Нет, уж лучше пойдет одна, дождется Рыбина, скажет ему «прощайте» и пойдет.
Справа послышался голос Рыбина. Он кому-то говорил:
– Боеприпасы укройте в ту нишу. Мешки с мукой оттащите от берега, если поднимется ветерок, накат воды усилится и может подмочить муку…
Он шел медленно, прихрамывая. Подойдя к землянке и увидев Галю, Рыбин ворчливо сказал:
– Надо же…
Галя отступила в глубь землянки, недоумевая, почему он это сказал и в таком тоне. Рыбин тяжело опустился на койку, и Галя увидела кровь на его правой щеке.
– Надо же именно сегодня зацепить меня, – сказал он, пытаясь снять сапог. – Щеку царапнуло и в ногу вдарило. Перевяжи, пожалуйста. Бинты вон в том ящике. Не могу сапог снять, помоги.
Галя стянула сапог, отвернула окровавленную штанину. Осколок впился в икру, она нащупала его пальцем.
– Надо в госпиталь, – сказала она. – Сейчас перевяжу, а потом пойдем вместе.
– Не было печали… Видишь, какой я невезучий.
Закончив перевязку, Галя сказала:
– Сапог на эту ногу не натянуть. Надо ботинок. Найдется У вас?
– У интенданта да не найдется. Только, Галя, я с тобой сейчас не пойду.
– Это еще почему? Вы раненый, и теперь командую я.
– Надо доложить заместителю командира бригады по тылу, какой груз принял сегодня и о своем ранении. Притопаю утром.
– В таком случае прощайте.
Он остановил ее жестом:
– Прошу тебя, не сердись, – с запинкой начал он и посмотрел ей в глаза.
– Ладно уж, – улыбнулась Галя. – Только ни слова о любви.
– Откушу себе язык, если позволю.
Было еще темно, когда Галя вернулась в госпиталь. Бесшумно проскользнула в землянку, где жили еще шесть девушек, разделась и легла на свой топчан.
На рассвете Рыбин добрался до госпиталя, опираясь на две суковатые палки. Одна нога была в сапоге, а другая в ботинке.
Кузьмичев вынул осколок, забинтовал ногу, а на щеку, где рана оказалась неглубокой, наложил пластырь.
Хирург предложил ему остаться в госпитале до излечения.
– Можно и в Геленджик. Там хорошо отдохнете.
Рыбин отрицательно покачал головой. Заманчиво, конечно, пожить в Геленджике, где не слышно выстрелов, зеленеют деревья. Там не надо ходить согнувшись по траншее, но… Малая земля, истерзанная, обгорелая, стала за эти месяцы дорога, не оторвешь от сердца. Как же покидать ее, многострадальную, не дождавшись, когда она соединится с Большой? Он понимал, что прошел на Малой земле хорошую школу, чувствовал, что стал иным. Теперь ему стыдно было вспоминать, как раньше искал должность потеплее и подальше от передовой. Он давно решил, что после освобождения Новороссийска будет просить командование освободить его от обязанностей начальника продовольственных складов и назначить командиром стрелковой роты… Нет, не хочет он в Геленджик!
И в береговом госпитале он не станет отлеживаться.
– От моей землянки до вас не так уж далеко, – ответил он Кузьмичеву. – Буду ходить на перевязки. – И добавил с улыбкой: – Не мешает и вам прогуляться ко мне. Угощу хорошим вином.
– Ах ты, щучий сын, – покачал головой, но с добродушными нотками в голосе сказал Кузьмичев. – Знаешь, чем прельстить. Ты, наверное, и наших девушек завлекаешь вином и шоколадом. Признайся.
– Недосуг было… – в смущении ответил Рыбин.
Выйдя из госпиталя, Рыбин постоял на ступеньках и пошел к тому камню, где познакомился с Галей.
Он просидел на нем до полудня, надеясь, что Галя появится. После обеда его увидел Кузьмичев и крикнул:
– Чего сидишь? Не можешь идти?
– Могу, – быстро отозвался Рыбин, вставая. – Просто так присел.
Опираясь на палки, он медленно двинулся вдоль берега.
Добравшись до землянки, устало опустился на койку и несколько минут лежал неподвижно. Рана на ноге ныла, и это беспокоило – неужели придется ложиться в госпиталь? Но вскоре боль затихла – и Рыбин поднялся с койки.
«Как же теперь лечить ревматизм?» – задумался он и решил завтра посоветоваться с хирургом.
Вошел кладовщик и протянул Рыбину письмо. Рыбин посмотрел на адрес. Писала жена. Читать письмо не хотелось, он знал, о чем она пишет. Вынув кисет, медленно стал крутить цигарку.
Покурив, он все-таки развернул конверт. Так и есть – опять жена укоряет его за то, что не прислал ни одной продовольственной посылки, хотя в его распоряжении продукты. Ни одной теплой строчки, только претензии и обиды.
«Эх, жена, жена», – с горечью вздохнул Рыбин, комкая письмо.
Еще перед войной у него установились довольно холодные отношения с женой. Рыбин был в то время командиром стрелкового взвода. Летом полк уехал в лагеря, и Рыбин вырывался домой только в воскресные дни. Но однажды его вызвали в штаб дивизии среди недели. Вечером пошел на квартиру. Жены дома не оказалось. Появилась она в полночь, и нe одна, а в сопровождении мужчины в штатском. Рыбин услышал, как она сказала в прихожей: «Не стесняйся, Алеша, чувствуй себя как дома. Мы одни». Рыбин открыл дверь и сдержанно произнес: «Нет, вы не одни». Жена побледнела, а ее приятель поспешил к выходу. Он исчез так быстро, что Рыбин не успел запомнить его лица. Жена приняла обиженный вид, уверяя, что это просто знакомый, которому обещала дать книгу. Рыбин видел, что она лжет, но сделал вид, что верит ей. Мир был восстановлен. А на сердце остался горький осадок.
Утром Рыбин пошел в госпиталь, чтобы повидать Галю. И вообще он решил, что должен видеть ее каждый день.
3
Новосельцев сидел на веранде, затянутой диким виноградом, и смотрел на бухту, посеребренную лунным светом. Чуть заметно, как светлячки, вспыхивали «мигалки», указывая путь кораблям.
Рядом с ним лежала толстая книга. Но он так и не открыл ее, хотя весь вечер просидел в беседке, имея благое намерение заняться чтением. Да и до книги ли, если сегодня впервые за сто дней осады корабли уходили к берегу Малой земли без него. Еще вчера ночью он был в бою, а утром его увезли с катера на машине «скорой помощи». Снаряд разорвался на палубе. Новосельцева сбросило с мостика. Он сильно ударился лицом, ему выбило передние зубы. У Новосельцева, однако, хватило сил довести корабль до базы и ошвартовать. Но как только он сошел на пирс – упал без сознания.
И вот теперь он в госпитале.
Днем к нему приходил Корягин. Командир дивизиона сначала переговорил с врачом.
Врач заявил:
– Полное нервное истощение. Не спать сто ночей подряд да еще каких ночей! Этак, знаете ли… А тут еще контузия, небольшая, но все-таки контузия. Думаю, что месяц, а может, больше придется ему провести у нас.
Войдя в палату, где находился Новосельцев, Корягин обнял его и, хмуря брови, притворно сердито произнес:
– Слушай, старший лейтенант, мое приказание. До полного излечения запрещаю думать и разговаривать о военных делах. Читай книги, которые успокаивают нервную систему.
– Таких нет.
– Есть, Виктор, есть, – усмехнулся Корягин. – Есть такие, что, как прочтешь страницу, в сон клонит. А тебе надо спать и спать. Сон лечит нервы. Завтра принесу тебе гитару. Забавляй госпитальных девчат, ухаживай за ними, но не очень. Не забывай кое о ком.
– Понятно, – улыбнулся Новосельцев.
Корягин пытался шутить, но удавалось это ему не очень хорошо: давила усталость. Новосельцев это видел и понимал, что Корягину сейчас не до шуток.
– Приказ ваш, товарищ капитан-лейтенант, выполню, постараюсь войти в норму досрочно, – сказал Виктор. – Передайте привет друзьям.
Корягин потер виски, тряхнул головой, словно отгоняя ненужные мысли, встал и протянул руку.
– Ну и хорошо, – сказал он. – Дисциплина нужна и в лечении.
После ухода Корягина Новосельцев взял в библиотеке наугад книгу, вышел на веранду, но так и не раскрыл ее, все глядел на бухту.
Не думать о боевых делах… Легко сказать. А о чем же думать? О довоенной жизни? Но она как-то стушевалась за эти два года, отошла в далекое прошлое. Да и ничего существенного в его довоенной жизни не было, она только начиналась.
Трубку у Новосельцева отобрал врач и разрешил курить только легкий табак. Достав кисет, он скрутил цигарку и закурил.
– Ага, вот ты где! – женский голос прозвучал весело и звонко.
В беседку вошла Лина, вдова лейтенанта Крутова.
– Я сразу догадалась, где ты, – сказала она, уже более сдержанно. – Захожу в палату, а тебя нет. А ведь час уже поздний. Ты что же нарушаешь распорядок? Бросай папиросу, и пойдем. Тебе надо принять теплую морскую ванну, во-вторых, укол, в-третьих, порошок.
Новосельцев протянул ей руку.
– Посиди, Линочка, минутку.
– Минутку можно, – согласилась она.
– Как живешь, Лина?
Она вздохнула:
– Живу потому, что жить надо. Зачем, Витя, спрашиваешь? В работе только и забываюсь. Во время апрельских боев очень много раненых было, дни и ночи проводила в операционной. Столько страданий видела, что свое горе как-то забывалось. А сейчас затишье, работы меньше, и опять тоска. Теперь девчат некоторых подменяю: которой на свидание надо, а тут дежурство, ну я и остаюсь вместо нее. С людьми горе легче переносить…
Новосельцеву хотелось сказать ей что-то ласковое, ободряющее, но нужные слова не приходили, да и понимал он, что словами тут не поможешь.
Он встал, положил ей на плечо руку и сказал:
– Пойдем, Линочка. Делай уколы, давай пилюли.
Всю ночь Новосельцев не мог заснуть. Ворочался, вставал, курил, снова ложился. Он думал о своих боевых друзьях: что они, как там сейчас в море. Он готов был сию же минуту бежать из госпиталя туда, к ним. Потом ему вспомнился лейтенант Букреев, которого ему прислали помощником и от которого он постарался избавиться. Сейчас ему казалось, что сделал это зря. Букреев теперь помощник на тральщике и считается храбрым моряком.
Уже под утро подумал: «Не сплю оттого, что просто не привык по ночам спать. Ничего, привыкну… После войны, если останусь жив…»
Он вспомнил совет Корягина. Включил свет, раскрыл книгу.
На рассвете, выйдя из палаты, Новосельцев увидел входящие в бухту мотоботы, сейнеры, сторожевые катера и облегченно вздохнул: благополучно вернулись ребята от берега Малой земли. И вдруг он почувствовал, как нестерпимо хочется ему спать.
Вернувшись в палату, лег и крепко заснул.
Проснулся в полдень. Но без ощущения свежести. Надев халат, Новосельцев вышел из палаты в аллею.
Ходил до тех пор, пока его не вызвали к врачу.
После обеда, прихватив с собой книгу, отправился в беседку. И только принялся читать, как услышал знакомый басок:
– Эгей, Новосельцев, где ты, отзовись!
– Здесь я! Сюда, товарищ замполит!
Бородихин подошел к нему, хлопнул по плечу, отступил на шаг.
– А ну-ка, дай рассмотрю, какой ты есть кандидат партии? Нос заострился, глаза запали, но глаза ничего, можно сказать, даже веселые… Виноват я перед тобой. Следовало раньше дать тебе отдых. Теперь остается одно – лечиться и лечиться. Между нами говоря, – понизил он голос, – чувствую что скоро рванем вперед. А пока стоим на месте, обеспечиваем только Малую землю – обойдемся без тебя. Когда пойдем вперед – без тебя не обойтись. К тому времени ты обязан быть в строю.
– А скоро – вперед?
– Не раньше, чем через месяц. Поэтому укладывайся в месяц, лечись на полную катушку, выполняй все предписания. Уразумел?
Виктор кивнул головой.
Бородихин вдруг спохватился:
– Ой, что это я болтаю с тобой о том, о чем не положено с больным! Все, больше ни слова.
– Скажите хоть, кто командует моим катером?
– На этот вопрос отвечу. Никто. Катер приказано поставить на ремонт. Механик говорит, что недели две-три придется повозиться.
– А кто командует конвоем?
– Хватит, не скажу. А вот это тебя должно обрадовать, – он вынул из кармана письмо, сложенное треугольником. – Это не во вред здоровью. Рулевой мотобота утром передал мне, говорит, что от одной дивчины с Малой земли.
– Так что же вы молчали до сих пор? – вскричал Новосельцев, торопливо разворачивая письмо.
– Читай, а я пока покурю.
Виктор торопливо читал, чувствуя на себе взгляд замполита.
– Не во вред здоровью? – усмехнулся Бородихин.
– Не во вред, наоборот!
– От Тани?
– От нее.
Новосельцев спрятал письмо в карман халата, весело блеснул глазами:
– Новость хорошую сообщила Таня. Помните, я говорил как-то о своем друге Николае Глушецком? Рано похоронили, оказывается! Таня пишет, что он жив, только тяжело ранен, эвакуирован на Большую землю.
– Как же, помню. Но в нашем госпитале его нет, вероятно, увезли дальше. А что еще пишет?
– На Малой земле снайперы действуют вовсю! Каждый день десятки гитлеровцев отправляют на тот свет! И еще пишет, что во всех частях проводятся смотры художественной самодеятельности.
– Под огнем, – покачал головой замполит. – Ну и братва там!
– Он помолчал немного, потом спросил: – Напишешь ей, что лежишь в госпитале?
– А стоит ли?
– Пожалуй, не стоит. Не надо расстраивать. Ей и без того несладко. А может быть, тебе хочется, чтобы она приехала проведать тебя? Это можно устроить.
– Пока не надо, – торопливо отозвался Новосельцев. – А вообще подумаю.
Глянув на часы, замполит поднялся.
– Засиделся… Сегодня же у меня семинар агитаторов. Всех благ тебе. Бывай.
Когда он ушел, Новосельцев снова вынул письмо. Таня писала о том, что очень и очень любит его, тоскует. Хотя бы скорее стали они мужем и женой.
За два года войны он впервые получил от нее такое письмо. Не то что раньше: «Сейчас война, не до любви». Значит, что-то произошло, если случилась такая перемена в ее убеждениях. Виктор был склонен видеть причину в том, что Тане невыносимо тяжело на Малой земле, где даже закаленным матросам подчас невмоготу.
«Родная моя Танюша, – думал он, – что тебе приходится переносить. Как я буду беречь тебя!»
Выйдя из беседки, он побежал разыскивать бумагу и чернила, чтобы написать ответное письмо.
Ночь опять была бессонной. Виктор вставал, зажигал свет, читал и в который раз садился за письмо.
Под утро заснул. Когда проснулся, сразу взялся перечитывать то, что написал ночью. Остался доволен. Смастерил конверт, запечатал и надписал: «Малая земля, лично снайперу Татьяне Левидовой». А сверху приписал: «Срочно».
Насвистывая, он подошел к зеркалу, причесался. Подмигнул себе, улыбнулся и тут же испуганно закрыл рот: какая уж тут улыбка без зубов.
«Ну и вид, – огорчился Виктор, – на люди стыдно показаться, а если покажешься, то рта не раскрывай. Тоже мне жених!»
Он отправился разыскивать зубного врача.
К концу дня пришел Школьников. Он принес с собой гитару.
– Вручаю тебе подругу моряка, – весело сказал он, протягивая ее Виктору. – Замполит поручил передать тебе и велел играть не менее часу каждый день и петь.
– Вот только с пением вряд ли что получится, – возразил Виктор.
– Это почему же?
Новосельцев приподнял верхнюю губу.
– Ах да, – спохватился Школьников, – у тебя ж зубы выбиты. Не беда. Пока и так можно, потом вставят металлические.
– Мне красивые надо, золотые…
– Золотые – это уже после войны, а пока и так хорош будешь, тебе ведь не жениться, не на свидание идти.
– В том-то и дело, что жениться, – вздохнул Новосельцев.
Школьников разинул рот и какое-то мгновение не мог выговорить ни слова.
– Жениться? Когда же успел найти невесту? Здесь, в госпитале? Что-то быстро. Впрочем, ты же катерник – мастер быстрого хода.
– Напрасно остришь, Володя.
– А кто такая?
– Таня.
– Это та девушка-снайпер, которая тебя два года за нос водила. Значит, дала согласие?
– Как возьмем Новороссийск, так и поженимся.
– И будете вместе?
– А вот это неизвестно.
По лицу Школьникова скользнула тень.
– А я вот не пойму – женат я или холостой. Помнишь, занимал у тебя деньги на подарок для Маргариты? Сопровождал тогда транспорт до Батуми. Как ошвартовался, так к ней. Встретила приветливо. И мамаша ее тоже. Но теплоты никакой. Не чувствовал я себя мужем. Предлагал аттестат. Отказалась. А живут бедно. Комнатушка малюсенькая. Провожали меня до пирса. Могла бы хоть при расставании поцеловать. Не поцеловала. Ну, скажи, что это за жена?
Новосельцев пожал плечами.
– Не пойму я вас.
– Я и сам не пойму, – махнул рукой Школьников.
Некоторое время оба молчали. Новосельцев взял в руки гитару, тронул струны, но тут же отложил ее.
– У кого это я видел часы с золотой цепочкой, – нарушил молчание Школьников. – Надо припомнить. В военное время такая роскошь ни к чему.
– Может, у Уздякова, – высказал предположение Новосельцев.
Школьников криво усмехнулся и махнул рукой.
– Был Уздяков и весь вышел.
Новосельцев удивленно посмотрел на него.
– Как это – вышел?
– Арестовали его. Проштрафился.
– Вот это новость! – ахнул Новосельцев. – Что же натворил?
– Всему виной одна блондинка. Уздяков к ней со всей душой, а она оказалась шпионкой. На допросе призналась, что Уздяков выбалтывал ей секретные сведения… Штрафной роты не миновать, – заключил Школьников.
Несколько мгновений оба молчали, потом Школьников помимо воли зевнул и бросил смущенный взгляд на Новосельцева:
– Недоспал малость…
Новосельцев посмотрел на него и решительно заявил:
– Топай на корабль, Володя. Не ровен час, окажешься в этом госпитале.
Только сейчас он увидел, как осунулся Школьников. Китель висел на нем мешком, нос заострился, тонкие губы стали еще тоньше.
