Текст книги "Нас ждет Севастополь"

Автор книги: Георгий Соколов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 50 страниц)

– Нет, Галочка, я бы на твоем месте поступила так же, – отвечала Таня. – Мои родители погибли при бомбежке в Севастополе. Я тоже дала тогда клятву отомстить.

– Я завидую тебе. Ты уничтожила столько фашистов, что диву даешься. Как выздоровеешь, ты научишь меня снайперскому делу.

– Обязательно. Будем вместе в засады ходить.

– Выздоравливай быстрее, сестричка.

Она опять целовала Таню в щеку, совала ей в руку сухарь или кусочек сахару, которые приберегала для нее, и уходила.

Однажды Галина прибежала радостно взволнованная. Поздоровавшись, весело спросила:

– Слышали, мальчики?

– Слышали, слышали, – раздались голоса. – Поздравляем, Галочка.

– И вас, боевые друзья, поздравляю! Как видите, помнят нас. Поэтому давайте не унывать, а верить в то, что наши тяжелые испытания закончатся.

Сегодня утром начальник медслужбы майор Чернов сообщил, что Указом Президиума Верховного Совета СССР группе десантников, в том числе Галине Петровой, присвоено звание Героя Советского Союза. Он сказал также, что многие десантники награждены орденами Ленина, Красного Знамени, Отечественной войны. Почти все раненые, находящиеся в подвале, были награждены.

Подсев к Тане, Галина достала из кармана кусочек колбасы.

– Это тебе. Вчера командир дивизии поздравлял нас, ну и угостил. А я приберегла для тебя. И поздравляю тебя с орденом Красного Знамени.

В тот вечер Галина размечталась о послевоенной жизни.

– Мы обе с тобой недоучившиеся студентки. Кончится война, что будем делать? Конечно, будем учиться на врачей. После войны будет много инвалидов, просто больных. Люди голодали, душевно переживали, а это, конечно, отразится на их здоровье. Я вот только никак не решу, кем быть – детским врачом или хирургом.

– Я на хирурга, – подала голос Таня. – Давно решила.

– А я все раздумываю. Давай будем учиться в одном институте. Согласна? Вот будет здорово! Две фронтовые подруги сидят на одной студенческой скамье. Девчонки нам завидовать будут, а парни станут нам объясняться в любви. А мы носы задираем: дескать, с наше повоюйте, хлебните столько, сколько мы, и так это снисходительно скажем: «Мальчики, вы по химии хвосты имеете? Или отстаете по латыни? Можем подтянуть вас до уровня передовых студентов. Чур только не лениться».

– Ох и фантазерка ты, – невольно улыбнулась Таня. – Дожить надо…

– Доживем, сестренка, – убежденно заявила Галя. – И в воде мы не утонем, и в огне мы не сгорим.

– Так то в песне…

– И в жизни будет так. Я, Танечка, убежденная оптимистка. Верю в лучшее, о плохом стараюсь не думать. В Геленджике у меня была подруга Ольга Потоцкая. Когда мы расставались, я заявила ей, что или погибну, или вернусь героем. Ну и, как видишь, пуля меня не взяла, а Звезду Героя получила. Но, между нами говоря, стесняюсь я. Ну какая я героиня? Просто добросовестно отношусь к своему делу. Моя обязанность лазить по полю боя и оказывать раненым помощь, вытащить из-под огня и доставить в санчасть. Иногда, конечно, приходилось ложиться за пулемет, стрелять из автомата, носить на передний край боеприпасы. Так ведь без этого не обойдешься. Ребята поздравляют меня, а я смущаюсь. Настоящие-то герои – это они.

После ее ухода Таня попыталась сесть. Но закружилась голова, и она опять опустилась на жесткий матрац.

«До каких пор будем мы тут лежать? – в отчаянии подумала она. – Скорее бы что-то происходило – плохое или хорошее, а так продолжаться не может, не хватит сил выдержать».

Тридцать пять мучительных дней и ночей. Тридцать пять…

Сегодня у Тани было особенно тягостное настроение. Почему именно сегодня? Об этом она не задумывалась. Видимо, просто круглая цифра произвела впечатление. А может быть, потому что томило какое-то предчувствие.

После того как матрос из-за занавеси сказал: «Терпи, сестренка, ведь ты морячка» и она замолкла, раздался голос лейтенанта Литова:

– Мы должны приготовиться к худшему. Обстановка нам известна. Гитлеровцы хотят ликвидировать наш плацдарм. А силы десантников тают, пополнения мы не получаем. Что нас ждет?

Все промолчали, только послышалось несколько тягостных вздохов.

Лейтенанта Литова и помкомвзвода Павла Федоренко принесли в подвал на третьи сутки после высадки. Все это время они пролежали на ничейной земле. На рассвете после первой десантной ночи мимо них проходили немцы. Они видели три неподвижные фигуры десантников. Окровавленный лейтенант лежал с раскинутыми в стороны руками. На его ногах убитый Немов, рядом с лейтенантом в скорченном виде Федоренко. Один немец склонился над Немовым, сбросил его с ног лейтенанта и ухмыльнулся: «Капут!» Они сочли убитыми всех троих. К вечеру, когда пошел холодный дождь, Литов и Федоренко пришли в сознание. Но ни тот, ни другой не могли даже повернуться. У Федоренко были ранения в голову, шею и бедро. Осколком ему выбило зубы. У Литова перебиты ноги и одна рука. Позже на его теле насчитали восемнадцать ран. Запорошенные и слипшиеся от крови глаза не раскрывались. Лейтенант решил, что ослеп. С трудом ему удалось раскрыть правый глаз. «Что будем делать?» – тихо спросил его Федоренко. «Будем ждать», – ответил лейтенант. Но ни в этот вечер, ни ночью, ни следующим днем они не дождались помощи. Они не знали, что их уже не ищут, считают погибшими и посмертно представили к награждению орденами. Весь второй день они лежали в полубессознательном состоянии, совсем обессиленные от потери крови, жажды и холода, обреченные на смерть. На третью ночь Федоренко, слух которого обострился, услышал приглушенную русскую речь. Это матросы подбирали трупы своих товарищей.

Напрягая голос, он закричал: «Братки, помогите!» Его голос, тоненький и дребезжащий, услышали.

Справа от Литова лежал командир взвода автоматчиков младший лейтенант Стронский. Это его взвод поддерживал роту Литова в первую десантную ночь. Его тяжело ранило днем, когда взвод отражал контратаки гитлеровцев.

Молчание, наступившее после слов Литова, нарушил Стронский:

– Что ж, приготовимся к худшему. Будем говорить прямо.

Что нас ожидает, если гитлеровцы займут Эльтиген? Расстрел или плен. На эвакуацию надеяться нельзя. Не придут корабли.

– А может, и придут, – с надеждой подал кто-то голос.

– Получится то же, что и на Херсонесе. Сколько там осталось нашего брата, – раздался еще один голос. – Видимо, так оно и есть, что, когда лес рубят, щепки летят. Пушечного мяса, одним словом, на войне не жалеют.

– Ты не прав, Семен, – уже тверже заговорил Литов. – Война есть война, без потерь она не бывает. Не всегда все получается, как хотелось бы командующему армией или фронтом. На этот раз нас постигла неудача. Не нам разбираться в причинах. Разберутся кому положено. А мы свой долг перед Родиной выполним, краснеть не придется. Теперь нам остается одно – достойно встретить то, что нас ожидает. Со смертью мы не раз встречались, не нам бояться ее. Ну, а если плен, то будем и там вести себя, как подобает советским людям. Одним словом, товарищи, наберемся мужества, не забудем, что мы моряки.

«Он правильно говорит, – подумала Таня, – нам грозит смерть или плен».

В подвал доносился грохот от взрывов бомб и снарядов. Все раненые знали, что несколько дней назад гитлеровцы возобновили атаки против десантников, бросили против них танки и самолеты. Новости с передовой раненые узнавали от старшины роты Несвата, который часто приходил проведывать своего командира роты лейтенанта Литова, от врачей, сестер, от вновь прибывших раненых. Поэтому они были в курсе почти всех событий на плацдарме, хотя о некоторых имели превратное представление.

– Что было, то было, что будет, то будет, – изрек один раненый и предложил: – Споем для успокоения души. – И, не дожидаясь согласия, затянул дребезжащим голосом:

 
Споемте, друзья, ведь завтра в поход…
 

Кто-то подхватил басом, потом присоединились еще голоса, и вскоре запели все, кто мог. Пела и Таня. Она пела, закрыв глаза, и песня уносила ее далеко из сырого подвала, и ей казалось, что в ослабевшее тело вливаются силы. Таня даже поднялась и села. Голова не кружилась, и боль в ранах как будто утихла.

В подвал вбежала медсестра Шура Меркулова и остановилась. Видимо, она хотела что-то сказать раненым, но, удивленная, замерла, прислонившись к стенке. И не пошевельнулась до тех пор, пока не был спет последний куплет.

Закончив петь, все затихли, словно унесенные песней в воспоминания. Тем громче прозвучал голос Шуры:

– Убита Галя Петрова.

– Когда, как? – раздались вопросы.

– Бомба упала около санчасти. Галю сразу наповал…

– Бедная дивчина…

Таню будто иголкой кольнуло в сердце. Она откинулась на спину, губы ее дрогнули. «Бедный Костик», – сразу подумала о сыне Гали.

– Помните, ребята, как неделю назад она прибежала к нам, – сказал кто-то. – Осколок от снаряда попал ей в ногу. Сама вынула осколок, залила рану йодом, забинтовала. Мы предложили ей тогда полежать немного, а она ответила: «Мне, ребята, некогда вылеживаться, дел много…»

– Девка была что надо, – раздался другой голос.

– Загубили такую дивчину…

Таня слушала и не слушала. Она будто оцепенела. Перед ее глазами стояла Галина, она видела ее ослепительно белые зубы и большие глаза удивительной голубизны. Но в глазах не было веселья, в них застыло немое недоумение и обида. Было какое-то странное несоответствие беспечной улыбки на губах с выражением глаз. Потом образ Галины потускнел, а перед глазами появился голубоглазый мальчик – сын Гали, которого Таня никогда не видела, но почему-то ясно представляла, какой он есть. Похож, очень похож на маму. И вдруг перед глазами Тани всплыло искаженное от ярости лицо гитлеровца. Оно все ближе и ближе… «Теперь не вырвешься, – злорадно шипит он. – Ухлопали мы твою подругу, теперь за тебя примемся. Тебя будем резать на кусочки…» Он вытянул жилистые руки, чтобы схватить ее. Таня пыталась отодвинуться, но чувствовала, что не может двинуть ни рукой, ни ногой. А жесткие пальцы уже схватили ее за горло…

Таня пришла в себя от сильного взрыва, потрясшего подвал. Поблизости упала вражеская бомба. Погасли коптилки. Кто-то истошно завопил:

– Дайте свет!

– Без паники, товарищи, – раздался спокойный голос дежурной медсестры. – Будет свет.

Когда коптилки опять засветились, Таня попросила воды. Выпив, она почувствовала облегчение.

К вечеру стрельба и взрывы затихли.

– Не прошли, – со вздохом облегчения сказал Литов. – Еще один день наш.

– Эх, подбросили бы сюда свежую бригаду морских пехотинцев, – сказал кто-то.

– Если бы…

Все, конечно, понимали, что пополнения не будет. Основной десант на Керченском полуострове прочно закрепился, не сумев, правда, освободить Керчь, а вспомогательный десант в Эльтиген сыграл свою роль, и судьба его предрешена. Эвакуировать остатки десанта нет возможности, ибо гитлеровские корабли блокировали Керченский пролив. Остается одно из двух: либо десантники будут драться до тех пор, пока все не погибнут, либо попытаются прорваться по суше на соединение с основным десантом. Но в том и другом случае судьба тяжелораненых будет трагической.

Да, это понимали все находившиеся в подвале и иллюзий не строили.

Это могло случиться сегодня. Но не случилось. Устояли. А завтра?

Таких подвалов с тяжелоранеными было несколько. В них находились не десятки, а сотни матросов, солдат, офицеров. Каждый из них думал мучительную думу о том, что ожидает его.

Каждый мысленно прощался с родными, любимыми. И каждый перебирал в памяти свою прошлую жизнь.

И каждый хотел жить.

В подвал спустился старшина Несват. Он пробрался к лейтенанту Литову, опустился перед ним на колени. Литов увидел в его глазах слезы.

– Что с тобой? – удивился он.

– Пришел проститься, – выговорил наконец Несват. – Уходим на прорыв.

– Когда?

– Сегодня ночью.

– А раненые?

– Легкораненых, которые могут идти, возьмем с собой.

– Все понятно. Что ж, старшина, прощай.

Несват склонился над ним, поцеловал в губы.

Когда он ушел, в подвале воцарилась напряженная тишина.

Нарушил ее Литов:

– Пожелаем ребятам удачи. Трудно им придется. За ночь надо пройти более двадцати километров. И не просто пройти, а с боем.

– Рискованное дело задумали.

Подал голос младший лейтенант Стронский:

– Утром к нам пожалуют немцы. Как встречать будем? Хлебом-солью? – Помолчав, закончил: – Достойно, как подобает морякам, встретим все, что нас ожидает. Поклянемся, товарищи.

– Клянемся, – раздались голоса.

В подвал вошла медсестра Шура Меркулова, высокая, худая, с изможденным лицом.

– Кто может идти, поднимайтесь наверх.

С полу встали, покачиваясь, четыре человека. Встал еще один и вытянул вперед руки.

– Помоги мне, Шура, – сказал он. – Я слепой. Идти могу, но ничего не вижу.

Шура подала ему руку.

Встав на ступеньку, Шура обвела взглядом лежащих, их исхудалые лица, и закрыла лицо руками.

– Боже мой, – вырвалось у нее, – боже мой, на кого мы вас покидаем! Простите, товарищи…

По ее лицу катились слезы.

Таня пыталась встать. Но это ей не удалось. Подломились колени, закружилась голова, и она упала лицом вниз на жесткий матрац. До нее донеслись слова Литова, сказанные нарочито грубовато:

– Не задерживайся, Меркулова, мы все понимаем. Прощай.

«Вот и все», – пронеслось в голове у Тани.

В 22 часа две тысячи изможденных месячной блокадой, ослабленных голодом моряков и пехотинцев во главе с командиром дивизии Гладковым – это все, что осталось от дивизии, гвардейского полка и батальона морской пехоты, – пошли в последнюю атаку.

Вверх взвилась красная ракета.

Необычной была эта атака – без артиллерийской подготовки, без выстрелов и криков. Пользуясь темнотой, десантники бесшумно подошли к передовой противника. Оборону тут занимал румынский пулеметный батальон.

Весь день румынские пулеметчики вели огонь по северной части плацдарма, где оборонялись моряки. Враги знали, что десант обескровлен, что десантники голодают, не имеют в достаточном количестве патронов и гранат, что многие из них ранены. Немецкое и румынское командование считало, что дни десанта сочтены, еще день-два – и остатки десанта будут уничтожены, сброшены в море, взяты в плен. Гитлеровцы не предполагали, что десантники решатся пойти на прорыв. Появление штурмовых групп перед окопами было полной неожиданностью для них. Матросы и солдаты прыгали в окопы без выстрелов, орудуя штыками и прикладами.

Это был жестокий бой за право на жизнь. Каждый десантник знал: если сейчас не сломят вражескую оборону, на рассвете придется или сдаваться в плен, или принимать пулю от врага, или тонуть в холодном Керченском заливе. Выход был один – пробиться любой ценой через вражеские укрепления.

Рукопашная схватка длилась недолго. Десантники уничтожили всех вражеских солдат и офицеров перед фронтом прорыва. Румыны так и не успели открыть организованную стрельбу. Только на некоторых участках затявкали пулеметы, застрочили автоматы, но их быстро приглушили.

Во вражеской обороне образовалась широкая брешь. В нее хлынули колонны десантников. Последними прошли раненые, их вела медсестра девятнадцатой маневренно-хирургической группы Черноморского флота Шура Меркулова.

А там, где была оборона моряков, раздавалась пулеметная стрельба. Это девять моряков, во главе которых был раненый парторг первой роты, главстаршина Игорь Анненков, прикрывали отход десантников. По южной окраине плацдарма вела интенсивный огонь наша артиллерия с Таманского полуострова.

Всю ночь гитлеровцы были в неведении.

А между тем десантники без дорог, по степи, изрытой балками, по непролазной грязи, в темноте прошли более двадцати километров и на рассвете оказались на окраине Керчи. Их появление вызвало панику среди гитлеровцев. С ходу десантники овладели сильно укрепленной высотой – горой Митридат – и южным предместьем Керчи.

Это был героический подвиг. Они ушли с Эльтигенского плацдарма непокоренными, совершили стремительный двадцатикилометровый ночной марш до Керчи, сокрушив на своем пути вражеские заслоны, овладели важным укрепленным пунктом – горой Митридат. Сделали это не свежие отборные части, а истощенные голодом, изнуренные тяжелыми боями солдаты и матросы, их не поддерживали артиллерия, танки, самолеты, у них были только винтовки, автоматы и гранаты. Поистине нет предела мужеству, стойкости и выносливости советского воина!

Не верили гитлеровские генералы и офицеры в то, что десантники способны на такой беспримерный прорыв. Они рассчитывали 7 декабря окончательно расправиться с ними. Уверенность так была крепка, что они в ночь на 7 декабря, когда десантники уже подходили к Керчи, разбросали с самолетов листовки, адресованные десантникам, занимавшим оборону на Керченском полуострове, со следующим содержанием:

«Особое сообщение!!!

Части 18-й армии, находившиеся на предмостном укреплении южнее Керчи, у Эльтигена, уничтожены концентрированной атакой немецких и румынских войск… Солдаты Крымского фронта! Вы и теперь еще верите, что у нас недостает сил, чтобы подготовить и вашему предмостному укреплению в Бакси ту же самую судьбу?

Пусть это особое сообщение будет вам предупреждением, пока вас не постигла участь бойцов Эльтигена. Поэтому спасайтесь, пока не поздно!

Германское главное командование в Крыму».

Когда рассвело и начались бои на горе Митридат, гитлеровцы не знали, кто атаковал их.

Они поняли, в чем дело, лишь тогда, когда их части предприняли очередной штурм в Эльтигене. Самолеты бомбили пустые позиции, артиллерия обстреливала окопы, в которых не было ни одного бойца. Потом пошли танки и пехота. Не встречая сопротивления, танки дошли до поселка и остановились. Ни одного советского десантника – ни живого, ни мертвого. Кругом тишина. Лишь в северной части плацдарма строчил пулемет. Там отбивались Игорь Анненков и его товарищи, оставшиеся прикрывать отход.

Теперь гитлеровцам стало все понятно.

К разрушенному дому, в подвале которого лежали Таня, Литов и другие моряки, подошел немецкий танк. Для острастки он сделал по дому несколько выстрелов из орудия. Никто не отозвался.

Тогда дом окружили. В подвал полетела граната. Одна разорвалась у порога, не задев никого. Потом румынский солдат пустил в темноту очередь из автомата. Пули задели лежащего с краю матроса, и он закричал:

– Раненые тут!

Кто-то крикнул:

– Здесь раненые, не стреляйте!

Три румынских солдата спустились в подвал и осветили фонариками лежащих на полу. Один сказал:

– Достреливать придется.

– Пусть этим займутся немцы. Я в раненых стрелять не буду, – отозвался другой.

– И я, – сказал третий.

– Пойдем доложим.

Немецкий обер-лейтенант, которому румыны доложили о раненых, распорядился обыскать все подвалы и вынести оттуда всех, кто там находится.

К полудню около разрушенного здания школы было собрано более двухсот раненых десантников. Большинство из них лежали на земле, не в силах стоять. Лежала и Таня. Рядом с ней находились еще пять раненых девушек-десантниц. У всех напряженные лица, все молчат. Перед ними враги, враги заклятые. Каждый знал, что от фашистов пощады не будет. Еще несколько томительных минут ожидания – и гитлеровцы начнут расстреливать.

Но почему они медлят?

Около раненых стояли два советских врача – у мужчины были погоны капитана медицинской службы, у женщины – лейтенанта. Они не ранены, могли уйти с десантниками на прорыв. Долг врача заставил их остаться.

К девушкам подошел румынский солдат, обвел их взглядом и покачал головой.

– Нехорошо делает Сталин, – сказал он по-русски, картавя. – Женщины созданы для любви, а не для войны. Нехорошо, нехорошо…

– Что ты понимаешь! – с презрением процедила одна девушка, глядя на него с ненавистью.

Она чем-то напоминала Галину Петрову. Была такой же светловолосой, голубоглазой, с высоким белым лбом, только более рослая. У нее забинтована нога и кисть руки.

Румын выдержал взгляд. Он хотел еще что-то сказать, но его отозвал офицер.

– Потешиться над нами хотят, – услышала Таня чей-то раздраженный голос. – Жаль, гранатами мы не запаслись, а то потешили бы гадов.

– Помолчи.

– Чего они тянут? – с надрывным стоном вырвалось у лежащей рядом с Таней девушки.

– Без паники, сестренка, – повернулась к ней Таня. – Они нас сначала накормят, перевяжут раны, а потом расстреляют.

– А зачем так? – девушка широко открыла глаза.

На Таню тоже нашло отчаяние, но и появилось желание говорить зло и насмешливо. Умирать – так с музыкой, красиво. Глядя на гитлеровских солдат и офицеров, она думала: «Не увидите, фашисты, наших слез, не будем молить о пощаде».

Приподнявшись, Таня сказала девушке, похожей на Галину Петрову:

– Передайте дальше: если начнут в нас стрелять, будем петь «Варяг».

Она проследила глазами, как раненый передавал другому ее слова. После этого откинулась на спину, закрыла глаза.

К школе подъехали три легковые машины. Офицеры скомандовали «Смирно». Из машин вышли шесть офицеров, среди них выделялся высокий сутуловатый полковник с резкими чертами лица и мохнатыми бровями, из-под которых смотрели острые, буравящие глаза.

Из последней машины вышел представитель гестапо Майзель, одетый в черную шинель. У него белое, выхоленное лицо, с темными усиками.

Подойдя к полковнику, Майзель кивнул в сторону раненых:

– В противотанковый ров или в пролив сбросим?

Подполковник не ответил, только сдвинул брови, шагнул к раненым. Офицеры двинулись за ним.

Не дойдя до раненых шагов десять, он остановился и долгим, изучающим взглядом обвел лежащих на земле.

Неожиданно один матрос с перевязанной головой вскочил, шагнул навстречу полковнику и рванул на себе тельняшку.

– Стреляй, гад, тут, у родного моря! – закричал он.

Полковник не отступил, спокойно проговорил по-русски:

– Без истерики, моряк. Вы герои и не унижайте свое достоинство. Расстреливать не будем. Отправим в лагеря, где вас будут лечить.

Матрос отступил шаг назад и растерянно оглянулся на товарищей. Грудь его тяжело вздымалась.

Приподнявшись на локте, Литов сказал ему:

– Обождем, что дальше будет.

Капитан медицинской службы поднял руку и заговорил:

– Разрешите, господин полковник, обратиться к вам?

Полковник подозвал его к себе.

– Говорите.

– Я врач. Совесть мне и моему коллеге не позволила бросить раненых. Мы просим вас отнестись к раненым гуманно, так, как этого требуют международные законы.

На тонких губах полковника появилась усмешка.

– Мы оценим ваше благородство, господин врач. Вы уже слышали, что я сказал. Так и будет. – Полковник обернулся к офицерам и распорядился: – Построить солдат.

Он поднялся на танк. Метрах в десяти от машины выстроились несколько сот немецких и румынских солдат. Справа лежали раненые.

– Солдаты! – зычным голосом начал полковник. – Поздравляю вас с победой. Вы славно воевали – и вот результат: советский плацдарм ликвидирован. Та же участь постигнет и плацдарм на Керченском полуострове. Фюрер приказал нам защищать Крым, как свой родной дом. Мы выполним его приказ. Крым будет закрыт на надежный замок. Но для того, чтобы выполнить приказ, надо воевать еще лучше.

Он повернулся в сторону раненых и, указывая на них, сказал:

– Перед вами лежат настоящие герои. Они сражались исключительно стойко – и мы отдаем им должное. Мы солдаты, мы ценим храбрость даже в противнике. Вот эти раненые, сраженные немецким оружием, показывают нам пример. Если бы каждый немецкий и румынский солдат сражался так же, как они, то мы давно бы разгромили советские войска, заняли Москву и наступил бы конец войне. Я знаю, каждый из вас мечтает вернуться домой. Но это возможно в том случае, если мы победоносно окончим войну. А чтобы ее быстрее окончить, надо напрячь все силы для победы. Я призываю вас быть такими же храбрыми, как вот эти советские десантники… пустившись с танка, полковник распорядился погрузить раненых на подводы и отправить в Керчь.

Через несколько минут легковые машины покинули Эльтиген. Майзель ехал в машине полковника.

Полковник был доволен своей речью, и Майзель, выслушав ее одобрил. Сначала он полагал, что раненых десантников необходимо пристрелить и сбросить в Керченский пролив. Пусть волны выбрасывают их трупы на Таманский полуостров и устрашают тех, кто намеревается сунуться в Крым. Сейчас он думал иначе. Майзель знал, что из Берлина пришла директива усилить политическую и воспитательную работу в войсках. В штаб армии уже прибыла пропагандистская группа. В директиве упоминалась Брестская крепость. Когда крепость все же была взята, немецкое командование с почестью похоронило защитников крепости, а оставшимся в живых воздали должное как героям, был митинг, на котором немецких солдат призывали быть такими же храбрыми, как защитники крепости. Потом этих живых героев отправили, конечно, в концлагерь и скорее всего сожгли в печах Майданека или Освенцима.

В конце дня в Эльтиген прибыли десятки подвод. Раненых грузили на них навалом. Таню и еще трех девушек положили на одну подводу. Ездовым оказался тот самый румынский солдат, который говорил, что девушки созданы для любви. На вид ему было лет сорок, щеки заросли щетиной. Он сутулился и все время курил трубку.

Почти на всех подводах слышались стоны раненых, отчаянная ругань. Руганью отводили душу некоторые матросы, которым было невмоготу терпеть боль.

Девушки боль переносили молчаливо. Только одна причитала:

– Что нас ждет? Что нас ждет?..

На всех подводах ездовыми были румыны. Когда обоз двинулся, подвода с девушками оказалась последней. Всю дорогу солдат молчал, ни разу не обернулся к девушкам, лишь изредка понукал лошадь. Но когда обоз приблизился к Керчи, он остановил лошадь, слез с повозки и зачем-то принялся осматривать колеса. Тем временем обоз проследовал дальше.

Выпрямившись, солдат посмотрел вслед удалившемуся обозу, потом повернулся к девушкам.

– Мы туда не поедем, – сказал он по-русски.

– А куда? – насторожилась Таня, наблюдая за солдатом.

– Я знаю куда, – ответил солдат, вынимая трубку изо рта.

Он не спеша постучал трубкой о подводу, выбивая пепел, набил табаком, закурил и только после этого заговорил:

– В лагере плохо, можно умереть. В Керчи отдам вас надежным людям. Они спрячут вас. – Неожиданно он улыбнулся: – Согласны? Или везти в лагерь?

Девушки враз торопливо ответили:

– Согласны.

Было уже темно, когда подвода въехала в город. Румын свернул в какой-то переулок.

Таня лежала на спине, устремив взгляд в небо. По нему плыли клочковатые тучи, обнажая то в одном, то в другом месте звезды.

«Которая из них моя? – подумала она. – А может, моя уже закатилась?»

Около кирпичного одноэтажного дома подвода остановилась, кто-то открыл ворота, взял под уздцы лошадь, ввел во двор. Кто-то другой поспешно закрыл ворота.

Солдат вполголоса заговорил с подошедшим к нему человеком в гражданской одежде.

Все девушки подняли головы, настороженно осматриваясь кругом. Куда привез их румынский солдат? Что их ожидает?