Текст книги "600 школьных сочинений"

Автор книги: Е. Левина

Безусловно, стихи Маяковского носят отпечаток неординарности и многим непонятны и до сегодняшнего дня.

Одно из таких произведений поэта – поэма «Облако в штанах». Прежде всего читателя удивляет ее название. По какой причине она названа именно таким образом? Поэт задумывал дать поэме название «Тринадцатый апостол», но в условиях строжайшей критики Маяковскому пришлось изменить его.

Никакие попытки смягчения не помогли изменить сущность произведения, заключенную в отрицании ранее существующих основополагающих законов мира. Строки поэмы буквально кричат: «Долой вашу любовь», «Долой ваше искусство», «Долой ваш строй», «Долой вашу религию». Все эти отрицания и создают структуру композиции поэмы.

Следует также отметить, что Маяковский определяет свое произведение как катехизис, то есть оно практически все построено в форме вопросов и ответов:

 
Будет ли любовь или нет?
Какая —
Большая или крошечная?
 

Можно отметить, что Маяковский в этой главе не ставит вопрос о любви, не рассуждает о ней. Он всего лишь пытается заглушить в себе это чувство, отрицая его как таковое. По-видимому, рана от неразделенной любви столь глубока, что проще ее игнорировать: нет чувства, нет боли. Здесь проявляется сочетание качеств, присущих Маяковскому – поэту и человеку, – «грубости и лирики». Вторая глава посвящена искусству. Маяковский критикует все, что было создано ранее. Но это критика косвенная, выраженная в восхвалении себя самого:

 
Славьте меня!
Я великим не чета.
Я над всем, что сделано,
Ставлю «nihil».
Ничего не хочу читать.
Книги?
Что книги!
 

Маяковский призывает отказаться от непонятных и далеких народу тем, надо найти с массой общий язык, как бы трудно это ни было. Для него гораздо важнее душа народа, а его грамотность, просвещенность уходят на второй план.

Другие строки подтверждают, что главным Маяковский считает внутреннее состояние человека, а не его внешний облик:

 
Плевать, что нет
у Гомеров и Овидиев
людей, как мы,
от копоти в оспе.
Я знаю —
солнце померкло б, увидев
наших душ золотые россыпи.
 

Вышесказанным в очередной раз подтверждается теория сочетания в творчестве Маяковского лирики с грубостью. Поэт считает, что рабочие люди, грубые внешне, имеют нежную, тонко чувствующую душу. Выявить душевые струны читателя – задача поэта. Поэт, в его понимании, выполняет важную общественную роль, на нем лежит огромная ответственность:

 
Как вы смеете называться поэтом
и, серенький, чирикать, как перепел.
Сегодня
надо
кастетом
крошиться миру в черепе.
 

Политические «выкрики» изобилуют в главе, которую можно образно назвать «Долой ваш строй». Выстраивается своеобразная историческая цепочка политических лидеров, которых критикует Маяковский: «На цепочке Наполеона поведу, как мопса», критикуются далее «железный Бисмарк», «генерал Галифе», миллиардер Ротшильд и, наконец, завоеватель Мамай и предатель Азеф.

В четвертой главе поэмы соединены все отрицания, противопоставлением проходит ожидание поэтом великих потрясений в жизни народа. Поэт выступает в этой главе как новый апостол, воспевающий перемены к лучшему.

Поэма Маяковского «Облако в штанах» затрагивает наиболее значимые проблемы жизни общества. Поэт ищет новое духовное начало, которое поднимет дух простого люда, поможет справиться с бедствиями, постигшими великую страну.

Стихотворение «Послушайте!» написано в 1914 году. В стихах этого периода внимательный читатель увидит не только фамильярные, пренебрежительные интонации, но и, присмотревшись, поймет, что за внешней бравадой – ранимая душа. Стихотворение-крик души поэта. Оно начинается просьбой, обращенной к людям: «Послушайте!» Таким восклицанием каждый из нас очень часто прерывает свою речь, надеясь быть услышанным и понятым. Лирический герой стихотворения не просто произносит, а «выдыхает» это слово, отчаянно пытаясь обратить внимание живущих на Земле людей на волнующую его проблему. Это не жалоба на «равнодушную природу», это жалоба на человеческое равнодушие.

Весь строй речи в стихотворении «Послушайте!» именно такой, какой бывает, когда, ведется острая дискуссия, полемика, когда тебя не понимают, а ты лихорадочно ищешь аргументы, убедительные доводы и надеешься: поймут, поймут. Вот только объяснить надо как следует, найти самые важные и точные выражения. И лирический герой их находит.

Накал страстей, эмоций, переживаемых нашим героем, становится так силен, что иначе их не выразить как только этим многозначным емким словом «Да?!», обращенным к тому, кто поймет и поддержит. В нем и обеспокоенность, и забота, и сопереживание, и надежда…

Если бы у лирического героя совсем не было надежды на понимание, он бы так не убеждал, не увещевал, не волновался… Последняя строфа стихотворения начинается так же, как и первая, с того же слова. Но авторская мысль в ней развивается совершенно по-другому, более оптимистично, жизнеутверждающе по сравнению с тем, как она выражена в первой строфе. Последнее предложение вопросительное. Но, в сущности, оно утвердительно. Ведь это риторический вопрос ответ не требуется.

Располагая стихи “лесенкой”, он добился того, что каждое слово становится значимым, весомым.

Некоторые думают, что стихи В.М. надо кричать, надрывая голосовые связки. У него есть стихи для «площадей». Но в ранних стихах преобладают интонации доверительности, интимности. Чувствуется, что поэт только хочет казаться грозным, дерзким, уверенным в себе. Но на самом деле он не такой. Наоборот, М. одинок и неприкаян, и душа его жаждет дружбы, любви, понимания.

Поэтические приемы, используемые В.М. в этом стихотворении, на мой взгляд, очень выразительны. Фантастика (“врывается к богу”) естественно сочетается с наблюдениями автора над внутренним состоянием лирического героя. Ряд глаголов: «врывается», «плачет», «просит», «клянется» – передает не только динамику событий, но и их эмоциональный накал. Ни одного нейтрального слова, все очень и очень выразительны, экспрессивны, и, мне кажется, само лексическое значение, семантика глаголов-действий указывает на крайнюю обостренность чувств, испытываемых лирическим героем. Основная интонация стиха не гневная, обличительная, а исповедальная, доверительная, робкая и неуверенная. Можно сказать, что голоса автора и его героя зачастую сливаются полностью и разделить их невозможно. Высказанные мысли и выплеснувшиеся, прорвавшиеся наружу чувства героя, бесспорно, волнуют самого поэта. В них легко уловить ноты тревоги («ходит тревожный»), смятения.

Лирический герой стихотворения «Послушайте!» есть тот «кто-то», для кого без звездного неба немыслима жизнь на Земле. Он мечется, страдает от одиночества, непонимания, но не смиряется с ним. Отчаяние его так велико, что ему просто не перенести «эту беззвездную муку».

Стихотворение «Послушайте!» – развернутая метафора, имеющая большой иносказательный смысл. Кроме насущного хлеба, нам нужна еще и мечта, большая жизненная цель, духовность, красота. Нам нужны звезды – «жемчужины», а не звезды-«плевочки». В.М. волнуют вечные философские вопросы о смысле человеческого бытия, о любви и ненависти, смерти и бессмертия, добре и зле.

Пройдут годы, утихнут страсти, российские катаклизмы превратятся в нормальную жизнь, и никто не будет считать В.М. только политическим поэтом, отдавшим свою лиру лишь революции. На мой взгляд, это величайший из лириков, и стихотворение «Послушайте!» – истинный шедевр русской и мировой поэзии.

Русский символизм – это попытка найти ответы на вопросы, которые задавала эпоха. Когда-то Бальмонт сказал: «Реалисты всегда являются простыми наблюдателями, символисты – всегда мыслители… Наслаждайтесь в символизме свойственной ему новизной и роскошью картин. Если вы любите впечатление сложное, читайте между строк, – тайные строки выступят и будут говорить с вами красноречиво».

Мережковский, Брюсов, Андрей Белый, Соловьев, Блок, Иванов замахнулись на преображение жизни с помощью искусства. В их творчестве присутствует символ как особый вид образности.

Владимир Соловьев считал, что смыслом жизни является единство всего сущего с Богом. Возвышенное и низменное всегда соотносимо друг с другом. Его образы очень часто достигают космического масштаба. И чтобы передать эту космичность, поэт прибегает к символике. Например, в стихотворении 1892 года Соловьев вопрошает:

 
Милый друг, иль ты не видишь,
Что все видимое нами —
Только отблеск, только тени
От незримого очами.
 

Этот поэтический шедевр иллюстрирует единство «трескучего житейского шума» и «торжествующих созвучий»; «все видимое» предстает лишь отблеском того «неземного света», того «созвучия вселенной», которое сокрыто от людей, и лишь поэт в минуты откровения, подаренные ему Музой, получает возможность постичь гармонию «незримого» мира. И зачастую этим гармоническим началом является любовь.

 
Милый друг, иль ты не чуешь,
Что одно на целом свете —
Только то, что сердце к сердцу
Говорит в немом привете?
 

Соловьев служит не «Афродите мирской», а «вечной женственности». «Эгоизму земли», «трескучему шуму жизни», видимому, которое часто искажено, противопоставляется любовь духовная, высшая, любовь как песчинка космоса.

Всего три четверостишия, каждое из которых заканчивается вопросом; повторяющееся тире в строфах как бы заостряет наше внимание на том, что отблески, тени, шумы жизни – это нечто второстепенное. Слово «только» усиливает это впечатление. Этой же цели служит своеобразная «анафора», которая прослеживается не внутри одной строфы, а во всех трех четверостишиях одновременно.

Сначала поэт говорит о видимом (использует глагол, обозначающий это действие, существительное, называющее видимое, «отблески», «тени», которые герой видит), затем – о слышимом (здесь уже слова «слышишь», «шум», «трескучий», «отклик», «созвучия» – все это иллюстрирует слуховое восприятие), а в последней строфе Соловьев прибегает к чувству (разговор двух сердец невозможно ни увидеть, ни услышать, а только почувствовать).

Однако, несмотря на противопоставление идеала и хаоса, Соловьев в большинстве своих стихотворений использует символы для выражения единства земного с неземным (одно одухотворяет другое): «вечная женственность», «душа мира», «золотистая лазурь», «первое сияние всемирного и творческого дня», «неземной свет», «созвучия вселенной».

Образы-символы Владимира Соловьева оказали большое влияние на Блока. «Стихи о Прекрасной Даме», будут сопровождать Блока всю его жизнь. Впоследствии он будет судить себя за отступничество от своего идеала. Но, тем не менее, Владимир Соловьев, как литературный наставник, остается с Блоком до конца жизни.

Начало века – тревожное время, когда в жизнь человека грозно врывается машина, города становятся средоточием всей людской деятельности. Человек отрывается от природы, а, следовательно, теряет связь с вечным, прекрасным. Не случайно в творчестве многих поэтов появляется урбанистическая тема, другие же с грустью отмечают, что соревнование природы и машин оказывается не в пользу первой («Сорокоуст» Есенина). Осмысляя такое положение вещей, В. Соловьев напишет строки, пронизанные искренней болью:

 
Природа с красоты своей
Покрова снять не позволяет,
И ты машинами не выудишь у ней,
Чего твой дух не угадает.
 

И в то же время здесь звучит гордость за то, что природа все равно будет главенствовать над человеком со всеми его техническими достижениями, пусть даже путем великой катастрофы, но она вернется на «круги своя».

Символизм стал качественно новой романтической ступенью в поэзии, и эта поэзия должна была отразить скрытую отвлеченность и очевидную красоту мироздания.

В. Брюсов

Чеканный, сжатый, твердый, словно кованый стих, скульптурно выпуклая четкость образов, краткая, стремящаяся к афоризму фраза – это все несомненно бросается в глаза читателю, даже впервые взявшему в руки книгу Брюсова. Величав и торжествен строй его поэзии. У Брюсова как будто трубный голос, медное звучание. Недаром его называли поэтом «бронзы и мрамора». В стихах Брюсов художник. Он обожает меру, число, чертеж. В этой расчерченной вымеренной архитектонике, где словно действуют резец и молот, – сила Брюсова. У него своя, чуть громоздкая поступь, свой, резко обозначенный лик. Уподобляя себя пахарю, он не без вызова писал:

 
Вперед, мечта, мой верный вол!
Неволей, если не охотой!
Я близ тебя, мой кнут тяжел,
Я сам тружусь, а ты работай!
 

Выступив в литературе в конце прошлого века, Брюсов быстро занял достойное место среди поэтов-символистов. Более того, он стал их теоретиком и лидером. Однако, в отличие от собратьев по цеху, чей взгляд на поэзию у поэта носил мистический оттенок, поэтическое мышление Брюсова в основе своей носило конкретный, реалистический характер. Все это вместе с рационализмом и даже некоторым холодом составляет неповторимый стиль его поэзии. Отстраненный, отягощенный псевдонаучными выкладками и гипотезами. Иногда в настоящее время это выглядит наивным и забавным, иногда убеждает и потрясает своей глубиной:

 
Быть может, эти электроны
Миры, где сто материков,
Венцы, паденья, царства, троны
И память сорока веков.
Еще, быть может, каждый атом
Вселенная, где сто планет.
Там все, что здесь в объеме сжатом,
И даже то, чего здесь нет.
 

Конечно же читать Брюсова сегодня, пережив эпоху Мандельштама, Бродского, Пастернака, откровенно говоря, скучновато. Кажется, все при нем: и талант, и способность сочинять, и глубокомысленная поза мудреца и философа, и роковой профиль. Однако недаром Вл. Соловьев, которого Брюсов не спросясь называл учителем, писал по поводу стихов новоиспеченного поэта-символиста в одной из своих статей: «Общего суждения о г. Валерии Брюсове нельзя произнести, не зная его возраста.

Если ему не более 14 лет, то из него может выйти порядочный стихотворец, а может и ничего не выйти. Если же человек взрослый, то, конечно, всякие литературные надежды неуместны». Оставив этот пассаж на совести Соловьева, хочется все же заметить, что рассудочная поэзия Брюсова не цепляет душу. Да, конечно, его стихи читаются. И при известном прилежании можно за час, скуля и позевывая, одолеть его книжку, погрузиться в мир его рифм, удивиться всем этим «лаврам – ихтиозаврам», «гам – пополам», «булки – переулки», «знамя – пламя» и «трон – Ассаргадон». Потом, закрыв сборник, понять, что, несмотря на чеканность, сжатость и твердость кованого стиха, по сути своей брюсовская поэзия – это антипоэзия. Ее голос доходит до нас из некоего параллельного мира. Она существует вне образов. Она за пределами естественного и легкого дыхания. Все в ней придумано, все искусственно и поэтому – безрадостно.

Однако не бывает книг бесполезных. Даже самая дрянная достойна прочтения. А книги Брюсова далеко не самые плохие. В них множество мелких, отдельных удач – строчек, слов, иногда отдельных четверостиший:

 
Нас немного осталось от грозного племени
Многомощных воителей, плывших под Трою,
И о славном, о страшном, о призрачном времени
Вспоминать в наши дни как-то странно герою.
 

Или вот еще, совсем торжественное и пафосное, но с божьей искрой:

 
Я – вождь земных царей и царь, Ассаргадон.
Владыки и вожди, вам говорю я: горе!
Едва я принял власть, на нас восстал Сидон.
Сидон я ниспроверг и камни бросил в море.
 

Такие стихи выпирают, словно скалы в безбрежном океане уныния. Но именно благодаря им все здание брюсовской поэзии, изрядно обветшав и порушившись во многих местах, продолжает привлекать внимание, словно некая руина, памятник литературным излишествам эпохи.

Цветаева М

Марина Цветаева – одна из талантливейших поэтов первой половины XX в. Илья Эренбург писал: «…Цветаева была человеком больщой совести, жила чисто и благородно, почти всегда в нужде, пренебрегая внешними благами существования, вдохновенная и в буднях, страстная в привязанностях и в нелюбви, необычайно чувствительная…»

Любовь к поэзии проснулась у Цветаевой рано. Еще будучи совсем юной, она тайком от семьи выпустила свой первый поэтический сборник «Вечерний альбом». Отзывы на эту книгу были весьма благосклонными, что вселило в юную поэтессу уверенность в своих силах.

В частности, Максимилиан Волошин так охарактеризовал сборник: «Это очень юная и неопытная книга. Многие стихи, если их раскрыть случайно, посреди книги, могут вызвать улыбку. Ее нужно читать подряд, как дневник, и тогда каждая строчка будет понятна и уместна». Действительно, поэзия Цветаевой – это своеобразный дневник, где нашли отражение все значительные события ее непростой жизни:

 
Красною кистью
Рябина зажглась.
Падали листья.
Я родилась.
 

Встреча с будущим мужем Сергеем Эфроном перевернула всю жизнь Марины. «В Крыму, где я гощу у Макса Волошина, я встречаю моего будущего мужа, Сергея Эфрона. Нам 17 и 18 лет. Я обещаю себе, что, что бы ни случилось, я никогда с ним не расстанусь». Они не просто любили, они боготворили друг друга. Вот какие строки Цветаева посвятила своему любимому человеку:

 
Есть такие голоса,
Что смолкаешь, им не вторя,
Что предвидишь чудеса.
Есть огромные глаза
Цвета моря…
 

Когда началась гражданская война, Сергей воевал на стороне белых. Это обстоятельство поставило Марину практически в безвыходное положение, ведь ее в любой момент могли арестовать большевики, несмотря на то, что она приветствовала обе революции:

 
Волочится кровавым волоком
Пурпур царей.
Греми, греми последний колокол
Русских церквей!
 

На войне Сергей пропадает без вести. Для Цветаевой это было тяжелое и страшное время, когда она, с двумя детьми на руках, прозябала в голодной Москве.

Вскоре от голода, не дожив даже до своего трехлетия, погибает вторая дочь Цветаевой и Эфрона – Ирина. Даже невозможно представить себе горе матери, потерявшей своего маленького ребенка, свою кровиночку:

 
Светлая – на шейке тоненькой —
Одуванчик на стебле!
Мной еще совсем не понято,
Что дитя мое в земле.
 

Просто поражаешься, как эта слабая, хрупкая женщина могла перенести все невзгоды, выпавшие на ее долю! К тому же долгие семнадцать лет она жила вдали от Родины, в эмиграции.

Именно за границей, в Праге, нашелся ее любимый муж. Вот Цветаева и решилась на эмиграцию, ведь приезд Сергея в Россию был просто невозможен. Вдалеке от Родины Марина Цветаева продолжает много писать. Именно в это время появляются стихи о собратьях-поэтах. Особенно восторгал поэтессу Блок, которого она боготворила.

В 1939 г. Цветаева возвратилась в Советский Союз вместе с мужем, дочерью и сыном. Вскоре мужа и дочь арестовали. Началась Великая Отечественная война. Все эти трагические события неумолимо толкали Цветаеву к тому страшному решению, которое она приняла и осуществила 31 августа 1941 г., – она покончила с собой.

 
Мне так же трудно до сих пор
Вообразить себя умершей,
Как скопидомкой-мильонершей
Средь голодающих сестер.
Что сделать мне тебе в угоду?
Дай как-нибудь об этом весть.
В молчанье твоего ухода
Упрек невысказанный есть…
 

Так отозвался Борис Пастернак на ее гибель. И действительно, даже сегодня этих итогов еще никто не подвел и вряд ли когда-нибудь подведет, ведь поэзия Цветаевой – огромный мир, поражающий своим вселенским размахом и блестящим талантом.

Тема родины в творчестве писателей начала XX века занимает центральное место. Наиболее ярко это проявляется в произведениях поэтов и прозаиков, не принявших революцию и покинувших Россию, чтобы вдали от родного дома воспевать многострадальную страну, обращая к ней свои сокровенные мысли и переживания. Одним из таких поэтов была Марина Цветаева.

Судьба поэтессы М. Цветаевой сложна и многообразна. Она начала писать очень рано, в шестнадцать лет, однако уже тогда ее внутренний мир поражал своим богатством и многогранностью.

Уже в раннем творчестве М. Цветаевой отмечались мотивы печали и безысходности. В дальнейшем они все более усиливались. Поэтический стиль Цветаевой сформировался под влиянием богатейшей поэтической культуры последнего десятилетия «серебряного века». В тридцатилетнем возрасте Цветаева вместе с семьей была вынуждена покинуть Россию. Тоска по ней отражена в таких произведениях, как «Родина», «Челюскинцы», «Тоска по Родине». Однако было бы неправильно считать, что тема родного края стала актуальной для Цветаевой только с момента ее выезда за границу. Поэтесса переживала за свою страну всегда, жила ее победами и падениями, однако к чувству любви с годами примешивалась горечь – сильная и мучительная.

Некоторые современники пытались обвинить поэтессу в измене России, хотя она никогда не забывала грязных и шумных городов, тихих деревень и полей своей страны. Ее любовь была неизменна. Подтверждение тому находим в цикле «Стихи о Москве», который был написан за несколько лет до эмиграции.

В нем еще нет той безысходной тоски, которая возникнет в творчестве поэтессы в последующие годы. Напротив, стихотворение свидетельствует о надеждах и привязанности Цветаевой к своей Родине, которую олицетворяет образ столицы.

 
Москва! Какой огромный
Странноприимный дом!
Всяк на Руси – бездомный.
Мы все к тебе придем.
 

Цветаева ощущает себя частью столичного города. Ее душу переполняет любовь к Москве, она возвеличивает ее: «Возношу тебя, бремя лучшее». Столица связана для поэтессы с понятием духовного мира, отсюда частота использования в описании города слов религиозной тематики: купола, венец, церкви, колокольный звон… Москва отождествляется с божественным градом, который не может быть предан забвению.

 
Семь холмов – как семь колоколов,
На семи колоколах колокольни.
Всех счетом: сорок сороков, —
Колокольное семихолмие!
 

Отношение Цветаевой к Москве предполагает ее осознание значительного нравственного долга по отношению к любимому городу. Подобно тому, как венчаемые перед алтарем повторяют за священником клятву, произнося слова: «И в горе, и в радости…», так же и Цветаева признает за собой желание быть с Москвой не только во времена ее царствования, но и в период горестей. «…Где и мертвой мне будет радостно», – говорит она, о неразлучности с древней русской столицей.

Марина Ивановна связана с «дивным» и «мирным» градом неразрывными узами, поэтому в стихотворении она благословляет своих потомков на союз с Москвой. Таким образом, она дает понять, что столица находится вне времени, она вечно молода, и всегда есть и будут люди, воспринимающие ее как верную подругу, мать. Она готова передать Москву последующему поколению со священным трепетом в сердце, «с нежной горечью», как сама признается, но при этом старается показать пример того отношения, которое непременно должно присутствовать у потомков. Сама же Марина Ивановна надеется остаться с Москвой и после своей смерти.

 
По улицам оставленной Москвы
Поеду – я, и побредете – вы.
И не один дорогою отстанет,
И первый ком о крышку гроба грянет, —
И наконец-то будет разрешен
Себялюбивый, одинокий сон.
И ничего не надобно отныне
Новопреставленной болярыне Марине.
 

Москва всегда ассоциировалась у русского человека с понятием Родины, а в ее названии сливалось великое множество духовных аспектов. Мне кажется, что и Марина Цветаева, говоря о столице, имела в виду Россию в целом, и ее отношение к стольному граду является отголоском благоговейного трепета перед родным отечеством, которое всегда было для нее сферой действия священного долга.