Текст книги "Сокровище тамплиеров"

Автор книги: Джек Уайт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 42 страниц)

– А где твой друг сейчас?

– Сгинул где-то в песках. Он тащил меня на волокуше две или три ночи – тогда из-за ран я почти всё время пребывал в беспамятстве, – а потом пошёл поискать воды, оставив меня спать в найденной им пещере. Когда я проснулся, бушевала буря. С тех пор я его не видел. Кто знает, где он сейчас. Я молюсь, чтобы он спасся, но надежды на это мало.

– И что ты будешь делать теперь? Куда двинешься, если уедешь отсюда?

– Не имею ни малейшего понятия. Возможно, мне просто некуда ехать.

Синклер хмыкнул с насмешливой досадой.

– Может, именно поэтому у меня нет особого желания пускаться в путь.

Неожиданно аль-Фарух властно поднял руку и склонил голову набок, словно к чему-то прислушиваясь. Синклер навострил уши, стараясь понять, что привлекло внимание сарацина, но кругом царило лишь безмолвие пустыни. Наконец сарацин опустил руку и покачал головой.

– Мне показалось, приближаются всадники.

Он глянул на Синклера и, высоко приподняв бровь, добавил:

– Однако, если ты надумал уезжать, советую сделать это сейчас.

Синклер повернул голову и уставился в сгущающиеся сумерки, немного удивившись тому, как быстро день подошёл к концу.

– Я думал об этом, – сказал он, не глядя на аль-Фаруха. – И вижу, что мне нужно принять решение. Недавно мы затронули вопрос о чести. Для меня в понятие «честь» входят обязанности, которые мы, франки, называем долгом.

Аль-Фарух кивнул с бесстрастным лицом.

– У нас тоже имеются обязанности. Некоторые из них более обременительны, некоторые – менее.

– Что ж. Раз эта, как ты сказал, «идея» тебе понятна, может, ты поможешь мне разрешить дилемму. День почти подошёл к концу, и, если я отправлюсь в путь, мне придётся ехать в темноте неведомо куда, не разбирая пути, с единственной целью – не попасть в руки твоих воинов и избежать плена. Той же цели я могу достичь, оставшись на месте, – если твои люди сюда не нагрянут. С другой стороны, если твои воины всё-таки явятся, я вполне могу наткнуться на них в темноте, пустившись в путь, – откуда мне знать, с какой стороны они прискачут? Моя дилемма состоит в следующем: если сейчас я поеду наугад по незнакомой пустыне, пытаясь избежать плена, сообразен ли будет такой поступок с правилами чести? Ведь мой долг предписывает мне хранить свободу. Буду ли я виноват в пренебрежении этим долгом, поступая опрометчиво и без нужды подвергая себя опасности? Ты понимаешь, что я имею в виду, мессир сарацин? Что правильнее с точки зрения долга – уехать сейчас в темноте, быть может себе на погибель, или рискнуть и остаться здесь?

Некоторое время оба молчали, потом Синклер продолжал:

– Кроме того, как я уже говорил, мне не по душе бросать тебя одного... Поэтому я решил остаться здесь до наступления утра. Потом, если твои люди не появятся, я устрою тебя поудобнее, отъеду подальше, чтобы не было риска попасть в плен, и подожду. Если твои спасители опять-таки не явятся, я вернусь и поем с тобой... Ведь ничего не изменится и я по-прежнему не буду знать, куда мне ехать.

Аль-Фарух пробежал кончиком среднего пальца по переносице и приложил палец к плотно сжатым губам.

– Почему ты говоришь, что не знаешь, куда ехать? Неужели ваши потери при Хаттине настолько велики?

Синклер встал, подошёл к скале, образовывавшей стену их маленького убежища, прислонился к ней и уставился в сгущающуюся ночь.

– Ночь здесь, в пустыне, наступает быстро, – заговорил он, не поворачивая головы. – В Шотландии, где я вырос, тусклый свет в это время года не угасает часами даже после захода солнца. Во французском языке для такого явления нет подходящего слова, но мы называем время между днём и ночью вечерней зарёй... Даже больше, чем наши потери, меня беспокоит само поражение при Хаттине. Поражение, а не потери, хотя, видит Бог, они ужасны. Насколько мне известно, ваш султан не из тех, кто может упустить возможность, дарованную ему Всевышним. А победа, которую он одержал при Хаттине, в его глазах выглядит именно так. Вот почему я подозреваю, что к этому времени Тивериада уже сдалась ему. Полагаю, люди Саладина заняли также Ла Сафури, а может, и Назарет. Будь я на его месте, во главе победоносной армии, сознавая, что силы франков если не уничтожены, то пребывают в состоянии хаоса, я бы немедля пошёл на Иерусалим.

Синклер выпрямился и снова повернулся к сарацину.

– Боюсь, из-за этого мне некуда бежать... Когда ты молился в последний раз?

Аль-Фар ух призадумался.

– Не так давно, в положенный час. Ты уже был здесь тогда, просто не ничего заметил.

– А разве тебе не положено молиться, обратясь к востоку? Сарацин улыбнулся.

– Аллах требует наших молитв, но в милосердии своём не настаивает, чтобы люди истязали себя, если они больны или увечны. Когда я поправлюсь, я буду молиться как подобает, а до тех пор – как смогу.

– Что ж... А когда ты в последний раз справлял нужду? Сарацин широко распахнул глаза, потом пожал плечами. – В то утро, когда уехали мои друзья. Но я мало ел с тех пор, поэтому настоятельной необходимости в том нет.

– Но ты поел сейчас. Ты сможешь передвигаться, если я тебя поддержу?

– Пожалуй, да.

– Хорошо. Твои друзья вырыли отхожую яму?

– Да, неподалёку, но всё же на подобающем расстоянии. Нужник в десяти шагах справа от укрытия.

– Если я помогу тебе туда добраться, ты справишься дальше сам?

– Да, справлюсь.

– Хорошо. Итак, если я помогу тебе встать и идти, ты не будешь пытаться меня убить?

В глазах сарацина промелькнул едва заметный намёк на улыбку.

– Уж никак не раньше, чем ты проводишь меня обратно, хоть я и дал клятву истреблять всех неверных при каждом удобном случае.

Синклер хмыкнул и шагнул вперёд, протянув здоровую руку.

– Да будет так. Давай посмотрим, удастся ли нам поднять тебя на ноги. Будь осторожен с моей левой рукой: она сломана так же основательно, как твоя нога, зато забинтована куда как хуже. Когда ты поднимешься, мы выйдем, и я оставлю тебя справлять нужду. Когда закончишь, кликни меня; я приду и помогу тебе вернуться.

Когда они покончили с делами в отхожем месте, совсем стемнело, и они снова устроились в образованное скальным выступом убежище. Некоторое время рыцарь и сарацин толковали о случайных, незначительных вещах. Но всё было спокойно, оба устали и были слабы, поэтому довольно быстро погрузились в сон. Засыпая, Синклер успел подумать, что не мешало бы ему проснуться пораньше и на всякий случай убраться подальше отсюда.

* * *

Синклер проснулся оттого, что рот ему закрыла мозолистая ладонь. Он дёрнулся, но тут же замер, почувствовав у горла холод ножа. Рыцарь лежал неподвижно в ожидании смерти. Рассвет ещё не наступил, Синклер слышал, что вокруг кто-то движется. Да, ему следовало предвидеть, что всё обернётся именно так.

– Кто этот неверный пёс? Перерезать ему горло?

Голос прозвучал прямо над головой Синклера, и рыцарь почувствовал, как лезвие сильней надавило на его горло. Удар ножа казался неминуемым, но, когда тамплиер сжался в ожидании неизбежного, прозвучал непререкаемо властный голос аль-Фаруха, и рука с ножом застыла.

– Нет! Не трогай его, Сабит. Он делил со мной хлеб и соль, и я его должник.

Человек по имени Сабит фыркнул и сел на корточки, убрав руку с лица Синклера. Однако нож от горла франка не убрал, хотя теперь не давил на рукоять.

– Как ты можешь быть должником ференги, амир?

В голосе Сабита звучало нескрываемое отвращение.

– Он неверный, ты не можешь быть связан с ним нашими священными законами. Что за смехотворная мысль!

– Ты считаешь уместным смеяться надо мной за то, что я проявляю милосердие, Сабит?

Сурового тона слов аль-Фаруха оказалось достаточно, чтобы Сабит убрал нож от горла Синклера.

– Нет, амир. Я лишь хотел...

– Ты лишь хотел оспорить моё решение, полагаю.

– Никогда, амир.

Сабит встал на колени и выпрямился, заглядывая в лицо своему господину.

– Я просто подумал...

– Странно, Сабит. Я и не подозревал, что ты умеешь думать. Но от тебя не требуется раздумий, лишь повиновение и верность. Ты согласен со мной?

– Как будет угодно амиру.

Синклеру не нужно было видеть лицо Сабита, чтобы понять, как тот пал духом.

– Превосходно. Теперь поблагодари Аллаха за его милосердие и моё хорошее настроение, а потом отведи ференги туда, откуда он не сможет услышать наш разговор. Он заявил, что не понимает нашей речи, но мне кажется, есть смысл проявить осторожность, поскольку нам многое нужно обсудить.

– Аллах акбар. Слушаю и повинуюсь, амир.

Когда Сабит поднялся на ноги, аль-Фарух перешёл с арабского на раскатистый, с сильным акцентом французский язык:

– Зря ты не уехал прошлой ночью, Лак-Ланн, ибо теперь ты пленник. Мой помощник Сабит – хороший человек, но он начисто лишён гибкости и широты взглядов. Он готов был перерезать тебе горло.

– Догадываюсь, – пробормотал Синклер, стараясь говорить невозмутимо. – Благодарю, что спас мне жизнь.

Он поколебался.

– Я слышал, как он называл тебя «Амир». Это что, твоё имя?

– Амир – не имя. Так звучит в их устах мой титул. Я их эмир, понимаешь? Мы живём далеко от других людей, изъясняющихся на нашем языке. Бедуины, владеющие чистым арабским языком, говорят «эмир», но в наших краях принято произносить «амир». А сейчас ступай с Сабитом. Он побудет с тобой, пока я посовещаюсь с командирами, ибо мой отряд прибыл сюда в полном составе. Они доложат мне обо всём, что произошло за последнюю неделю. А тем временем Сабит отведёт тебя в сторонку и приглядит за тобой, пока я не решу, как с тобой поступить. Иди с ним и благодари Аллаха за то, что мне удалось остановить руку Сабита, прежде чем он успел тебя убить. Теперь он больше для тебя не опасен.

– Благодарю ещё раз. Похоже, ты куда более влиятельный человек, чем мне показалось сначала. Что ж, пойду с твоим помощником.

– Ступай. Сабит тебе поможет. Помоги ему подняться, Сабит.

Последняя фраза была произнесена по-арабски. Сабит повиновался, и в разгорающемся утреннем свете Синклер наконец-то сумел его рассмотреть. Этот здоровенный детина с двумя глубокими желобками между кустистыми бровями, с крючковатым, как клюв, костистым носом носил островерхий шлем со свободно намотанной поверх складчатой белой куфией; концы куфии ниспадали так, что складки скрывали нижнюю часть лица. Правый глаз Сабита был закрыт чёрной нашлёпкой, от неё тянулся вниз ясно видный даже в тусклом свете багровый шрам, который терялся под слоями ткани, закрывавшей рот и подбородок.

Левой рукой поглаживая рукоять висящего на боку длинного, изогнутого меча, сарацин протянул другую руку и рывком поднял Синклера на ноги. Тому потребовалось несколько мгновений, чтобы восстановить равновесие, после чего тамплиер сделал первый шаг к выходу из убежища. Сабит шёл позади него, на всякий случай положив руку на плечо христианина.

Когда Синклер выбрался из тени на открытое место, вокруг воцарилась тишина. Он с любопытством огляделся по сторонам: на него при свете зари с не меньшим любопытством взирали более сотни людей, многие из них ещё даже не успели спешиться. Никто не промолвил ни слова, никто не шевельнулся, когда Сабит осторожно, пальцем, подтолкнул Синклера вперёд, но все взгляды следовали за франком. Тамплиер прошёл шагов тридцать вдоль основания утёса, и тут рука сопровождающего сжала его плечо.

Здоровяк указал на землю, недвусмысленно повернув руку ладонью вниз. Не дожидаясь дальнейших приглашений, Синклер уселся и прислонился к скале.

Он наблюдал, как двое людей аль-Фаруха, сплетя руки в подобии сиденья, вынесли своего эмира из ниши и остановились напротив воинов. Воины приветствовали командира громовым рёвом: не оставалось ни малейших сомнений, как его любят и почитают. Такой приём произвёл на Синклера должное впечатление, хотя недолгого знакомства с аль-Фарухом было достаточно, чтобы ничуть не удивиться такой встрече.

Зато храмовник удивился, когда всадники неожиданно расступились, пропуская пару великолепно подобранных белых коней, запряжённых в двуколку, каких Синклер никогда раньше не видел. То была лёгкая боевая колесница – нечто вроде помоста на колёсах с плетёными, как корзина, бортами. Колесница подъехала, и стало видно, что в ней имеется сиденье, позволяющее вознице удобно расположиться и править даже со сломанной ногой. Воин в пышном облачении подвёл коней поближе, а помощники аль-Фаруха подняли раненого и усадили на сиденье. Эмир помахал своим людям, что вызвало новый ликующий рёв.

Спустя мгновение аль-Фарух отдал тихий приказ, и отряд рассыпался. Большинство воинов, спешившись, собрались группами, а несколько – очевидно, командиры всех рангов – последовали за колесницей аль-Фаруха туда, где они могли посовещаться, не опасаясь быть подслушанными.

Синклер и не пытался прислушиваться: с его места всё равно ничего было бы не разобрать, даже если бы командиры орали во всю глотку. Он устроился поудобнее и приготовился ждать, чувствуя, как над ним возвышается грозный и бдительный Сабит, а набирающее силу солнце бьёт в лицо. Стараясь вести себя бесстрастно, Синклер прикрыл лицо складками куфии, которую предусмотрительно бросил ему детина, скрестил руки на груди и уронил голову, будто задремал.

Рыцарь встрепенулся, когда Сабит толкнул его ногой. Странно, он не собирался и в самом деле засыпа́ть! Сабит снова протягивал ему руку; тамплиер ухватился за неё, рывком встал, поправил лубок на раненой руке и последовал за своим могучим стражем. Аль-Фарух дожидался франка, сидя в колеснице. Шагая к сарацину, Синклер чувствовал на себе внимательные, настороженные взгляды.

Аль-Фарух торжественно кивнул рыцарю, пригладил бороду, пропустив её между большим и указательным пальцем, и заговорил по-французски:

– Итак, Лак-Ланн, похоже, ты справедливо беспокоился, есть ли место, куда ты можешь отправиться. Я поражён точностью твоего предвидения. Тивериада сдалась султану, как только там прослышали о его победе при Хаттине. Саладин со свойственным ему милосердием разрешил защитникам Тивериады уйти, не причинив им никакого вреда. Сафурия и Назарет, как ты и предсказывал, также сдались, и султан, да проливает и дальше Аллах на него свой свет, осадил Иерусалим. Он надеется вернуть себе этот город и загнать его защитников в море ещё до того, как мы туда доберёмся. Палестина, ваше Латинское королевство, снова принадлежит нам, освобождённая от ига франков. С благословения Аллаха мы очень скоро очистим от неверных и те земли, которые вы назвали Антиохией, Эдессой и Триполи. Наши земли объединятся под знаменем Аллаха от Северной Сирии до Египта.

Синклер выслушал всё это с непроницаемым лицом и кивнул.

– А как насчёт сражения, почтенный эмир? Ты знаешь размеры наших потерь?

– Знаю.

В голосе аль-Фаруха не было ни намёка на насмешку или злорадство.

– Пехота, поддерживавшая ваших рыцарей, полегла полностью, не спасся ни один человек. Что касается самих рыцарей, то из двенадцати сотен погибло больше тысячи. Ворон Керака, зверь, именуемый де Шатийоном, мёртв, Саладин лично убил его во исполнение своей клятвы.

Аль-Фарух умолк. Его взгляд стал острым, на лице появилось новое, не поддающееся толкованию выражение. Синклер собрался с духом, готовясь к тому, что могло сейчас произойти. Но услышал он вовсе не то, чего ожидал.

– Ещё мне сказали, что по личному приказу султана были преданы смерти более сотни захваченных в плен рыцарей Храма.

– Они казнили пленников? Я в это не верю. Саладину никогда не отмыть своё имя после столь жестокого злодеяния.

Правая бровь аль-Фаруха дёрнулась.

– Имя Саладина? Ты имеешь в виду его репутацию среди франков? Имя Саладина почитают последователи Аллаха, воины ислама. Для правоверных не важно, что скажут неверные об имени и репутации султана. Этот человек дал священную клятву очистить ислам от скверны франков и отдал приказ о казни рыцарей-храмовников, потому что считает их самыми опасными людьми на земле. Он издал указ, согласно которому впредь ни один пленный храмовник не будет отпущен на свободу – ни за выкуп, ни как-либо иначе, чтобы потом вновь сражаться против нас.

Растерянный Синклер, не найдя нужных слов, ограничился кивком.

– Ну и как ты теперь со мной поступишь? – спросил он. – Значит, мне тоже предстоит умереть?

Аль-Фарух хрипло коротко засмеялся.

– Умереть? Нет, ты не умрёшь. Я обязан тебе жизнью. Но ты будешь моим пленником, пока за тебя не дадут выкуп. Не волнуйся, – быстро добавил он, увидев, что Синклер застыл. – С тобой будут обращаться учтиво, но и ты не должен доставлять нам хлопот. Пока ты будешь у нас, мы выучим тебя нашему языку и познакомим со Словом Аллаха и его святого пророка Мухаммеда, благословенно будь имя его. Может, мы даже научим тебя мыться и одеваться, как это делают цивилизованные люди, – всё будет зависеть от того, как долго ты среди нас пробудешь. Пока же я поручаю тебя попечению Сабита. Ты увидишь, что он скор на расправу и возмездие, однако, если его не раздражать, не так уж суров. Конечно, его безмерно раздражает уже то, что ты – франк. Но я предупредил его, чтобы он держал себя в руках. Ступай с ним, но прежде усвой своё первое арабское выражение: «Салям алейкум». Буквально это означает «мир вам»; так правоверные говорят друг другу при встрече и расставании. Потому и я говорю тебе, пока мы не встретимся снова: «Салям алейкум».

– Салям алейкум, – отозвался Синклер, думая, суждено ли ему когда-нибудь увидеть свой дом.

Эти люди поверили, что его зовут Лаклан Морэй, а мессира Лаклана Морэя, шотландского рыцаря, не принадлежащего ни к одному ордену или союзу, никто выкупать не станет. Храмовника с таким именем не существует, орден не станет разыскивать Морэя, и даже братство Сиона вряд ли сможет узнать, что сталось с одним из его членов.

Сабит шагнул вперёд, положил руку на плечо рыцаря, и Алек Синклер послушно направился к лошади, приготовленной для него по приказу аль-Фаруха и дожидавшейся в окружении сарацинской стражи. Теперь Синклер окончательно осознал, что он – пленник.

ГРАФСТВО ПУАТУ,
1189—1190

ГЛАВА 1

Как раз перед тем, как Эктор потряс его за плечо, Анри Сен-Клер понял, что видит сон. Такие странные сны на пути к пробуждению начали регулярно посещать его с прошлого года, с тех пор как умерла его жена. Сновидение было полно тревожных, неясных, пугающих звуков – они были негромкими и доносились издалека, но явно несли в себе угрозу. Сен-Клер сознавал, что ему грозит опасность, но ничего не мог поделать, не мог даже шевельнуться.

Потом его сильнее встряхнули за плечи, и, проснувшись со сдавленным стоном, он увидел, что над ним стоит Эктор. В мерцающем свете свечи силуэт управляющего казался таким же угрожающим и неясным, как и звуки из недавнего сна.

– Мой господин! Мессир Анри, проснитесь.

Анри застыл, но память о ночном кошмаре постепенно развеялась, и Сен-Клер облегчённо вздохнул, узнав своего управляющего и увидев знакомую спальню. Протерев глаза, он рывком приподнялся на локте и всмотрелся в лицо разбудившего его слуги.

– Эктор? Что случилось? Который час?

– Далеко за полночь, мой господин, но к вам гости. Вы должны одеться, и побыстрее.

– Гости? Посреди ночи?

Сен-Клер отбросил одеяла, скинул ноги с кровати, но заколебался.

– Опять эти трижды проклятые священники? Ибо если это снова они, пусть отправляются в ад, и я попрошу дьявола закопать их поглубже в горячие уголья. Их ханжеское высокомерие...

– Нет, мессир Анри, это не священники. Это король. Он просит вас присоединиться к нему, да побыстрее.

– Король? – В голосе Анри прозвучало недоумение. – Король Франции? Капет? Филипп Август здесь, в Пуату?

– Нет, мессир, я имел в виду нашего герцога и короля Англии Ричарда, вашего сеньора.

– Ричард Аквитанский. – Голос Сен-Клера задрожал. – Ты смеешь называть его королём здесь, в моём доме? Да за подобную наглость его отец спустил бы шкуру с нас обоих! Произносить такое вслух...

Эктор понурился, раздосадованный своей оплошностью.

– Простите меня, господин. Дурная голова развязала дурной язык.

Анри поднял руку.

– Довольно! Ричард скоро станет королём Англии, но Генрих ещё не умер. А между тем его сын здесь, у моих дверей.

Эктор открыл было рот, собираясь что-то сказать, но рыцарь жестом остановил его.

– Нет! Помолчи и дай мне подумать. А пока молись небесам, чтобы они защитили нас от всякой напасти, ибо добрый ветер не принесёт к чужим дверям путника в такое время ночи, тем более Ричарда Аквитанского. Почему ты раньше не сказал, кто мой гость?

Мессир Анри лёг спать, не снимая рубашки и обтягивающих штанов, и теперь поднялся с кровати настолько быстро, насколько позволял немолодой возраст. Подойдя к чаше с водой, он поплескал себе в лицо, потёр глаза и щёки. Эктор предложил принести подогретой воды, но Анри лишь фыркнул и, взявшись за полотенце, велел подать свежее верхнее платье и плащ. К тому времени, когда Эктор достал одежду из изысканно украшенного шкафа, Анри привёл себя в порядок и сунул ноги в крепкие, проложенные войлоком сапоги.

– Сколько с ним людей? Это военный отряд?

– Нет, мессир. Он даже без свиты. С ним только один спутник из благородных и не больше десяти стражей. У меня сложилось впечатление, что они проделали долгий путь и направляются ещё дальше.

Управляющий подал сеньору длинное, до лодыжек, белое верхнее одеяние без рукавов и герба. Облачившись, рыцарь подпоясался кожаным ремнём и поинтересовался:

– В каком он настроении? Сердитый?

Эктор приподнял брови.

– Нет, мессир. Он кажется... возбуждённым и полным воодушевления.

– Не сомневаюсь, что это так.

Анри взял у Эктора свечу, высоко поднял её, наклонился и всмотрелся в зеркало из полированного металла. Окунув в чашу другую руку, он побрызгал водой на волосы и бороду, вытер их кончиками пальцев, а потом пятернёй расчесал и пригладил волосы.

– Но с какой стати он так воодушевлён? Вот что непонятно. Его порывы меняются каждую неделю. Интересно, куда его понесло теперь, да так, что путь пролёг мимо наших ворот. Он говорил что-нибудь об этом?

– Нет, сеньор. Мне он ничего не говорил.

– И то верно – не стал бы. Придётся мне пойти и спросить об этом самому.

Сен-Клер, осклабившись, кивнул своему отражению, повернулся спиной к Эктору, принял из рук управителя свой рыцарский плащ и широким жестом взмахнул им над головой; пышные складки безупречно ровно легли на плечи, а вышитый родовой герб Сен-Клеров оказался на левой стороне груди. Скрепив тяжёлый плащ застёжкой, рыцарь снова кивнул и решительным шагом направился к двери, собираясь спуститься по широкой каменной лестнице, что вела к главному залу, сейчас ярко освещённому и полному суетящейся челяди.

– Надеюсь, Эктор, ты велел подать Ричарду еду и питьё, прежде чем отправился за мной?

– Конечно, милорд, и разжёг огонь, как только он приехал.

– А комнаты для гостей приготовил?

– Их готовят сейчас, огонь уже развели, постельные принадлежности проветрили и подогрели. Ну а стража Ричарда размещена в конюшнях и на сеновалах.

– Молодец.

Сен-Клер остановился в преддверье зала, поправил плащ и сделал глубокий вдох.

– Что ж, выясним, чего хочет наш сеньор и господин.

* * *

– Ну и лентяй же вы, Анри! Клянусь ногами Господа, не больно-то вы спешили нас поприветствовать!

При появлении мессира Анри Ричард Плантагенет встал, уронив на блюдо кусок мяса, которое как раз ел, и вытер жирные руки о свою изрядно замызганную кожаную безрукавку. Хотя в словах его звучал грубоватый упрёк, он с явным удовольствием шагнул навстречу старому рыцарю и широко развёл руки, чтобы заключить его в сердечные объятия. Сен-Клер не успел опомниться, как уже оказался в медвежьей хватке, так что ноги его оторвались от пола. Ему ничего другого не оставалось, кроме как попытаться по мере сил сохранить в такой позе своё достоинство. К счастью, Ричард ограничился тем, что крутанул его разок, потом поставил на пол и, держа на расстоянии вытянутой руки, впился в Сен-Клера пронзительно-голубыми глазами.

– Вы прекрасно выглядите, мой старый друг. Таким я и надеялся вас увидеть, и это самая лучшая новость за много недель. Сколько же лет мы не виделись – семь? Восемь?

– Пять, мой сеньор, – пробормотал Анри.

Он улыбнулся, понимая, что Ричард Плантагенет прекрасно помнит, когда они в последний раз встречались, – помнит с точностью до одного дня.

– Но не прерывайте из-за меня свою трапезу, – продолжал Сен-Клер. – Вы, очевидно, проделали долгий путь и наверняка проголодались.

Он бросил взгляд вправо и увидел пару мокрых, заляпанных грязью дорожных плащей, брошенных на спинку высокого кресла, и два длинных меча, лежащих поперёк подлокотников. Только что кончившийся долгий апрель был отмечен нескончаемыми дождями и завыванием ветров, а наступивший несколько дней назад май обещал быть не по-весеннему суровым, ещё хуже апреля.

– Вы правы, старина, я голоден как волк.

Вернувшись к столу, Ричард взял оставленный им кусок дичи и, прежде чем вонзить в него зубы, махнул им в сторону своего спутника. Следующие слова были произнесены не сразу, ибо сперва пришлось прожевать мясо, но в конце концов Ричард с набитым ртом пробормотал:

– Вы ведь знаете де Сабле, полагаю?

Оставшийся на ногах рыцарь по имени де Сабле почтительно кивнул Сен-Клеру, который вежливо покачал головой и, шагнув вперёд, протянул руку.

– Нет, боюсь, что не имею чести быть знакомым с этим благородным господином. Но рад приветствовать его в моём доме, как и любого вашего спутника, мой сеньор.

Руки рыцарей соприкоснулись, глаза встретились. Де Сабле слегка улыбнулся, и его поначалу несильное пожатие стало крепче, когда он услышал приветствие Сен-Клера.

– Робер де Сабле, – представился гость. – Я анжуйский рыцарь, мессир Анри. Как и вы, вассал герцога Ричарда. Простите нас за поздний визит.

– Чепуха, – буркнул Ричард и тихонько рыгнул. – Простить нас? Чего там прощать, если мы лишь призываем к выполнению вассального долга? Анри, как он сам сказал, мой вассал и обязан служить мне мечом и советом. Если уж мне приспичило полуночничать, нет ничего дурного в том, что некоторым моим вассалам тоже приходится продрать глаза. Тем более раз в пять лет. Разве не так, Анри?

– Так, мой сеньор.

– «Мойсеньор», «мойгосподин», «мойсеньор». Помнится, раньше вы называли меня Диконом и лупили за всякую пустяковую провинность.

– Верно, мой сеньор. – Сен-Клер позволил себе слегка улыбнуться. – Но это было много лет тому назад, когда вы были мальчиком и, как все мальчишки, время от времени заслуживали хорошей трёпки. Теперь вы граф Пуату и Анжу, герцог Нормандии и Аквитании, лорд Бретани, Майена и Гаскони. Сдаётся, теперь мало кто осмелится назвать вас Диконом.

– Ха! – Глаза Ричарда блеснули от восторга. – Осмелится назвать меня Диконом? Мало кто осмелился бы произнести даже то, что вы сказали сейчас. Но я чертовски рад, что вам по-прежнему не занимать храбрости.

Он повернулся к де Сабле.

– У этого человека, Робер, я обучился всему, что мне известно об оружии и военном деле. Он преподал мне основы владения мечом, копьём, топором и арбалетом задолго до того, как в моей жизни появился Уильям, маршал Англии, который приучил меня каждодневно упражнять мускулы и неустанно стремиться к совершенству. Маршалу я обязан своей подготовкой в юности, но ещё мальчишкой я научился почти всему, что знаю, у Анри Сен-Клера. Я уже рассказывал вам о нём, Робер, но не могу не повторить: перед нами во плоти стоит человек, который сделал меня таким, каков я есть.

«Боже упаси!» – невольно подумал мессир Анри.

Ибо, хотя похвалы были лестными, многое в Ричарде Плантагенете смущало и даже возмущало старого рыцаря.

Да, он действительно научил его биться в сражении и на поединке, он нещадно муштровал мальчишку с восьми до четырнадцати лет, вдалбливая в него навыки владения оружием, но не из любви или восхищения, а из чувства долга. В то время Анри был главным военным наставником в войске матери Ричарда, Элеоноры, герцогини Аквитанской. Элеонора, которая была королевой Франции до того, как развелась с первым мужем и вышла замуж за короля Генриха Второго Английского, став таким образом королевой Англии, сохранила за собой Аквитанское герцогство – самое большое и самое могущественное феодальное владение во Франции. Некогда Элеонору называли могущественнейшей женщиной христианского мира, но многие её достоинства почему-то не передались её сыновьям. Ричард был её третьим сыном и, по слухам, любимчиком матери. Но хотя ещё в отрочестве он стяжал славу великолепного мастера клинка, бойца, не имевшего равных среди сверстников, некоторые черты характера этого молодого человека даже тогда вызывали возмущение и неприятие Анри Сен-Клера. Теперь же, встретившись со своим сеньором после пятилетней разлуки, старый рыцарь чувствовал, что не испытывает ни малейшего желания слыть (хотя бы по ошибке) человеком, который сделал Ричарда Плантагенета таким, каков он есть.

– Садитесь, старина, садитесь. Это ваш дом, а я здесь всего лишь гость. Так что садитесь, присоединяйтесь к трапезе и расскажите нам, что заставило вас уединиться тут на долгие годы.

Эктор выступил вперёд и выдвинул кресло из-за стола для своего господина. Мессир Анри сел, аккуратно расправив складки плаща, но не успел ничего сказать, как Ричард подтолкнул к нему тарелку.

– Давайте угощайтесь каплуном, – буркнул герцог. – Надо отдать вам должное – ваша кухонная челядь всегда на высоте. Никогда не пробовал более вкусного мяса. Приправы особые, что ли?

Ричард снова занялся своим куском; его короткая рыжая бородка лоснилась от жира. Де Сабле ел более изящно, смакуя дичь, но не разрывая её на куски.

Сен-Клер воспользовался возможностью рассмотреть второго гостя более внимательно. С виду рыцарю из Анжу было под сорок – он казался старше своего сеньора лет на пять. Благородные черты, ясные карие глаза над длинным прямым носом, тёмно-каштановая борода лопатой, не скрывающая квадратного волевого подбородка, – лицо суровое, заметил Анри, но с проблесками весёлости и сострадания. Хозяин дома невольно задался вопросом: что связывает этого человека с Ричардом Плантагенетом, одним из самых могущественных и самых безжалостных людей в христианском мире?

Анри пододвинул к себе деревянный поднос и угостился крылом холодного каплуна. Мяса в крылышке было мало, но рыцарь не чувствовал голода, да и мысли его были заняты другим: он пытался понять, что сулит ему этот неожиданный визит. Ему было просто не до еды.

– Я огорчился, узнав недавно, что ваш отец по-прежнему не провозглашает вас наследником. По моему разумению, этот вопрос должен был решиться уже давно.

– Точно, все мы на это надеялись, – согласился Ричард. – И по правде говоря, я и был наследником, пока старый кабан снова не передумал. Он – упрямая старая свинья, хотя и считает себя львом. Впрочем, клянусь божьей глоткой, я его допеку. Подождите чуток – и вы вместе со всем миром увидите: он до своей кончины провозгласит меня наследником трона Англии. А жить ему, по милости Господней, осталось уже недолго.