Текст книги "Сокровище тамплиеров"

Автор книги: Джек Уайт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 42 страниц)

– Что ж... Как ты сам сказал, ты его не знал.

Голос Синклера был вкрадчивым, и Андре осталось лишь гадать, нет ли укора в этих словах.

– Скажи, как смерть магистра повлияла на положение твоего друга? – спросил Алек. – Ведь теперь, когда его опала позади, всё должно было измениться.

– Нет. У Гарри всё осталось по-прежнему. Он живёт отшельником среди братьев Храма. Поначалу многие сторонились его, чтобы не навлечь на себя неприязнь де Ридефора, а когда в октябре этого года магистр погиб, Дуглас понял, что уже привык к одиночеству и предпочитает уединение. Он помнит, как его избегали, и не хочет водиться с людьми лишь потому, что те больше не боятся де Ридефора. Когда я сюда прибыл, мы подружились, сам не знаю как, и с тех пор мы самые близкие друзья.

– И давно ты прибыл?

– Десять дней назад.

– Хмм. Знаешь, до меня доходили слухи о смерти де Ридефора. Я тогда был пленником, но весть о кончине магистра Храма разнеслась по всему сарацинскому миру и повсюду её встречали с ликованием. Мне известно, что де Ридефор был казнён, обезглавлен, но я понятия не имел, как он угодил в плен. А когда мне вернули свободу, он был уже давно мёртв и у меня нашлось множество более важных забот.

– Ну, нетрудно догадаться, как он угодил в плен: сам очертя голову полез в самое пекло.

Андре встал и направился туда, где у камня по-прежнему стоял меч Синклера.

– Можно мне взглянуть?

Алек кивнул. Андре вытащил меч из ножен и, держа длинный сверкающий клинок, продолжал:

– В тот день произошла стычка – яростная, отчаянная, но не настолько крупная, чтобы её можно было назвать сражением. Она неожиданно вспыхнула под стенами Акры: скорее случайное столкновение, чем плод стратегического замысла. И вот что странно – то была, насколько я слышал, единственная стычка, в которой Ги превосходно командовал и проявил себя с наилучшей стороны.

Андре отступил в сторону, взмахнул длинным мечом и медленно взвесил его на вытянутой руке, оценивая тяжесть и баланс.

– А ещё странно, что в тот день там находился и Конрад, причём эти двое ухитрились неплохо командовать вместе. Это было четвёртого октября тысяча сто восемьдесят девятого года – я точно запомнил дату, потому что именно в тот день погиб Жерар де Ридефор.

Сен-Клер печально улыбнулся, вернул меч в ножны и снова прислонил их к камню.

– Прекрасное оружие, – промолвил молодой рыцарь и сел. – В той схватке де Ридефор пошёл в свою обычную атаку – в лоб превосходящим... нет, многократно превосходящим силам вражеской конницы. Трижды за свою деятельность в качестве магистра Храма этот человек, лишённый крупицы здравого смысла, в слепой вере, что Господь совершит чудо, дабы защитить его и его правоту, бросал своих людей в самоубийственные атаки против неодолимого противника. И всякий раз сарацины просто расступались, окружали его рыцарей и засыпа́ли атакующих стрелами, а выживших истребляли, налетев всем скопом. Правда, Ридефор выжил и на сей раз, ему это всегда удавалось. Его взяли в плен, однако на этом его везение закончилось – сарацины, не раздумывая, казнили его.

– Sic transit gloria mundi[14]14
  Так проходит мирская слава (лат.).


[Закрыть].

– Что-то в этом роде. Он вам не нравился?

– Де Ридефор?

Алек Синклер скривился от отвращения.

– Не нравился. Я ему не верил и терпеть его не мог. Из-за него я потерял множество добрых друзей, ставших жертвами его тупого ханжеского упрямства и фанатизма. Ты можешь назвать это благочестивым рвением, а я назову дурацкой драчливостью и суеверным идиотизмом. Вот уж точно, Вепрь Храма! Кабан, да и только. Все его мысли были о Храме: о величии, велениях, догматах, нуждах Храма. За такими помыслами магистру было некогда даже помыться. Такая тропа слишком узка, чтобы всю жизнь следовать ею. Ну ладно...

Синклер хлопнул себя ладонями по бёдрам.

– Ты сказал, что действуешь по поручению совета. А когда ты был возвышен и где?

– Как и вы, в свой восемнадцатый день рождения. На собрании в Туре, в доме одного из членов совета.

– И когда ты решил вступить в Храм?

Андре неопределённо махнул рукой.

– Не то чтобы я сам это решил... Откровенно говоря, решение принял за меня король.

– Ричард Львиное Сердце? Сам? Впечатляет.

– Ничего впечатляющего. Он, в конце концов, мой сеньор. Его решению способствовали кое-какие особые обстоятельства, но это долгая история, и я расскажу её как-нибудь в другой раз. Сейчас есть вопросы поважнее. У меня имеются для вас депеши, в которых, как я понимаю, уйма всяких сведений и указаний. Они в моих седельных сумках, поэтому я отдам их вам, когда вернётся Гарри.

– Ты знаешь, о чём именно говорится в депешах?

– И да и нет. Они от совета. Мне вручили много посланий – среди них были и письма командору Иерусалима от его французского начальства, но больше всего депеш было для вас. Снаружи все они выглядят схоже, и я старался их не перепутать. Впрочем, различия имелись: депеши к вам помечены арабскими надписями, которые сразу не разберёшь.

– Ты знаешь арабский?

Изумление в голосе Синклера стоило тех трудов и того времени, которые затратил на учёбу Андре, и юноша позволил себе улыбнуться.

– Едва ли я читаю на нём намного лучше, чем говорю. А говорю я, по некоторым отзывам... ужасно.

– Ты учился не здесь?

– Не здесь. Меня наставляли учёные люди сперва в Пуатье, потом в Марселе.

Алек Синклер тут же сменил язык.

– Тогда расскажи, как тебя учили и чему? – спросил он по-арабски.

– Очень многому, широкому кругу предметов. Разумеется, я изучал Коран, слово Аллаха и его пророка – без этого браться за арабский бессмысленно. Затем мне рассказывали о разнообразии и сложности исламского общества, о различных течениях внутри его. Я могу со знанием дела, с разных точек зрения рассуждать о различиях между шиитами и суннитами.

– Поразительно!

Слушая кузена, Синклер ухмылялся, но сейчас его голос звучал совершенно серьёзно.

– Кузен, клянусь, это едва ли не худший арабский, какой я когда-либо слышал, даже от тамплиера-ференги. И почему тебя послали на мои поиски? Я имею в виду – почему именно тебя, а не кого-нибудь другого?

– Потому что в совете знают о нашем родстве и о том, что мы знакомы. О вас уже давно никто не слышал, поэтому стоило всерьёз задуматься – живы ли вы. Насколько я понимаю, братство доверило вам некое дело огромной важности, и вы занимались им в течение многих лет... Пока не разразилась война. А потом вы пропали. Моя задача заключалась в том, чтобы найти вас, получить собранные вами сведения и передать совету.

– Если это всё, что от тебя требовалось, ты зря учил арабский. Что ты знаешь о сведениях, которые я собирал?

– Ничего. Честное слово, ровным счётом ничего.

Синклер пристально вгляделся в Андре, потом отвёл взгляд.

– Если так, здесь кое-чего недостаёт... Кое-чего, о чём мы оба не знаем. Депеши, которые ты для меня привёз, – их много? Они тяжёлые?

– Да, тяжёлые, если учесть, что это просто пергаменты, вложенные в два больших кожаных футляра. Оба футляра набиты битком.

– Ага. И что бы ты стал с ними делать, если бы выяснилось, что я мёртв?

– Прочёл бы и попытался выполнить задание сам.

– Но тогда тебе пришлось бы начинать всё заново, с самого начала. А я работал над этим годами. Даже владея арабским, ты бы ничего не добился.

– Может, и так, но у меня были... У меня есть имена трёх людей, с которыми, как известно, вы были связаны в прошлом. Мне пришлось бы встретиться с ними и попробовать заменить вас или хотя бы попытаться найти какие-нибудь донесения, которые вы могли оставить... в тайных местах.

– Хмм.

Это прозвучало несколько высокомерно, но Синклер тут же перешёл к делу.

– Ладно, коли так, может, мне взять твои депеши, а потом каждый из нас отправится своей дорогой? Похоже, мне предстоит долгое чтение, и чем раньше я за него примусь, тем лучше. Свистни своему другу. Я проеду вместе с вами, сколько смогу, но мы расстанемся прежде, чем приблизимся к лагерю под Акрой. Не хочу, чтобы меня увидели. Когда я всё прочту и пойму, чего от меня хотят, я отошлю депеши обратно, чтобы ты тоже ознакомился с их содержанием. Ты, как и я, рисковал погибнуть, поэтому имеешь право знать о наших делах. Полагаю, братству что-то нужно от нас обоих, хотя пока можно лишь гадать, что именно. Вместе с пакетами я обещаю послать тебе указания насчёт следующего места встречи. А сейчас позови Гарри.

* * *

На протяжении мили-другой спутники разговаривали о пустяках, затем и вовсе умолкли, но молчание не тяготило их. Некоторое время тишину нарушал лишь стук копыт да поскрипывание кожаных сёдел, и Сен-Клер вдруг понял, что не слышит металлического позвякивания уздечек. Ни один из рыцарей не пользовался металлической уздой: по прибытии сюда они первым делом учились этому. Звук далеко разносился в пустыне, и в первые дни походов на Восток многих рыцарей погубил именно звон уздечек.

Андре отвлёк от размышлений его друг Дуглас, который откашлялся и заговорил:

– Могу я задать вопрос, сэр Александр? Вопрос, на который, наверное, не имею права?

Алек насмешливо взглянул на него.

– Хотите сказать, дерзкий вопрос? Задать-то его можно, но такое предисловие не сулит ничего хорошего. Поэтому, возможно, я предпочту промолчать. Что ж, спрашивайте.

– Я о ваших словах насчёт того, что вы не знали, встречаться с нами или нет. Вы начали с того, что в наши дни мало кому можно довериться. А потом упомянули, будто думали, что Андре рассказал в послании про свой нос, чтобы выманить вас из укрытия.

– Верно. И в чём заключается ваш вопрос?

Гарри возбуждённо воздел руки.

– Вы ведь монах, как я и Андре. Мы трое – тамплиеры, а это значит (если не считать стремления отличиться на поле брани), что мы не имеем причин соперничать или завидовать друг другу. Нет причин завидовать своим братьям, которые дали такой же обет нестяжания. Но вас послушать, так братья-храмовники желают вам зла. А если не они – то кто же? Погодите-ка...

Дуглас сбился, задумался, потом заговорил снова:

– Так вот чем я хотел спросить, брат Синклер: почему столь славный рыцарь, ветеран, столько лет проживший в здешних краях, так опасается своих же собратьев, что желает жить уединённо и скрытно? Да, таков мой вопрос.

– На этот вопрос, Гарри, в двух словах не ответишь, – промолвил после долгого молчания Алек. – Да, некоторые из моих товарищей-тамплиеров если и не желают мне худа, то и добра тоже не желают. Не вся наша армия состоит из давших обет бедности монахов, лишённых каких-либо амбиций. А я, хотите верьте, хотите нет, имею веские основания вести уединённый и скрытный образ жизни. Если вы, Гарри, дадите себе труд поразмыслить, вы поймёте, что мой путь не так уж далёк от избранного тамплиерами образа жизни. Я живу один, стало быть, почти всегда защищён от соблазнов. Я живу очень просто, питаюсь тем, что удаётся подстрелить, обменять или, реже, вырастить, и у меня полно времени для молитв и созерцания юдоли слёз, в коей мы живём. Живу, можно сказать, не как монах, а как аскет... Сдаётся даже, как отшельник.

Синклер умолк, позволяя молодым рыцарям поразмыслить над его словами.

– Большая часть проблем, с которыми я столкнулся в недавнем прошлом, коренится в том, что я побывал в плену у сарацин, – снова заговорил Алек. – Вы наверняка об этом слышали. Я сам об этом упоминал.

– Верно, – кивнул Андре.

– Так вот, именно в этом источник моих бед.

– В том, что вы попали в плен? – уточнил Сен-Клер. – Простите, но я, должно быть, недопонял. Каким образом то, что вы побывали в плену, может быть теперь источником ваших бед? Вы же не приняли ислам?

Вопрос, конечно, был задан в шутку, с наигранным возмущением, и Алек улыбнулся.

– Нет, не принял... Не совсем. Но я совершил нечто почти столь же предосудительное. В плену мне кое-что понравилось.

Андре покосился на Гарри, словно хотел убедиться, что его друг слышал те же слова, что и он.

– Понравилось? В плену?

– Я сказал – «кое-что».

– А можно узнать, что именно?

– Прежде всего люди, простые мусульманские поселяне. Женщины, старики, дети. Когда мы, франки, задумываемся о них – что бывает редко, поскольку всё наше внимание сосредоточено на мужчинах, воинах, – мы считаем, что все они кочевники, не имеющие постоянного жилища. Но отнюдь не все они кочуют. Селение, в котором меня держали, было процветающим, и племя, обосновавшееся там ещё при деде нынешнего эмира, разводило коз и возделывало землю. В большинстве деревень это обеспечивает жителям пропитание, остаётся даже кое-что на продажу. Селение, в которое я попал, основали над подземным источником, что давало возможность в изобилии выращивать финиковые пальмы, и тамошние селяне были зажиточными. В конце концов я привык к своей новой жизни, а чем больше присматривался к местным людям, тем больше проникался к ним симпатией. Никто из них и ведать не ведал, что я знаю их язык, и они разговаривали при мне, не таясь; это помогло мне как следует понять и узнать их. Я был пленником, и, само собой, меня приставили к работе. Такую работу в основном поручают рабам, хотя по большому счёту она не слишком отличалась от той, которую выполняли свободные люди. Все в селении были чем-то заняты, бездельников там не водилось. Поначалу за мной бдительно следили, с подозрением, враждебностью и, может быть, со страхом: а вдруг я впаду в безумие и однажды ночью, пользуясь тем, что большинство мужчин на войне, перережу во сне всю деревню? Но со временем все убедились, что я хорошо работаю и не представляю ни для кого угрозы. Тогда ко мне стали относиться получше и давали то лишний ломоть хлеба, то лишнюю миску похлёбки или пригоршню гороха. Один старик, которому я помог донести тяжёлую ношу, вырезал мне деревянное изголовье. Когда мне показалось, что время пришло, я сделал вид, что учу их язык, громко повторяя вслух некоторые слова и всячески демонстрируя стремление добиться правильного произношения. Честно говоря, я чувствовал себя виноватым. Припоминаю, как все радовались моим попыткам выучиться их языку. Они с удовольствием мне помогали, и уже через несколько месяцев я начал разговаривать с жителями деревни. Поначалу мне приходилось соблюдать осторожность, чтобы не вызвать подозрений своими слишком быстрыми успехами. Но всё прошло как надо, и в должный срок я уже мог толковать о многих вещах, хотя делал вид, будто ничего не знаю о Коране. Ведь я был ференги, чужеземцем, христианином. Ну а потом меня освободили, и я вернулся в Акру... Где и столкнулся с первыми трудностями.

Пришёл черёд Андре задать вопрос:

– Как? Почему? Что вы сделали?

– Да ничего особенного. Я никогда не был особо разговорчивым, больше слушал других, но если не соглашался с чем-то из услышанного – а такого было очень много, – то мнения своего не скрывал. И каждое произнесённое мною слово повторялось, перевираясь и искажаясь до неузнаваемости, навлекая на меня всевозможные обвинения. Стали поговаривать, что я спелся с врагом, что я любитель сарацин и больше не заслуживаю доверия, что меня нужно посадить в тюрьму, дабы я не заражал добрых христиан чумой моих еретических взглядов.

– Еретических? Неужто говорили именно так?

Синклер недовольно хмыкнул.

– Конечно, ещё бы. Но глуп тот, кто использует это слово, даже не зная, что оно означает, повторяя его за каким-нибудь разозлённым священником, желавшим кого-то припугнуть. Вы умеете читать, Гарри? А писать?

Гарри поморщился.

– Да, я могу написать своё имя и прочесть его. Но не более.

– В таком случае вы – редкостный грамотей, один на сотню ваших товарищей. Я знаю, что Андре умеет и читать, и писать, потому что он уже знал грамоту к тому времени, когда мы познакомились, а ему было всего десять лет. Но такие познания, как у Андре, – редкость среди всех, кроме церковников. Большинство рыцарей безграмотны, читать умеет разве что один из сотни.

Синклер на мгновение умолк, после чего заговорил с видом настоящего оратора. Он витийствовал, жестикулируя над ушами своего коня:

– Рыцарям нет необходимости уметь читать и писать. Да у них и нет на это времени. Их обучают только военным и боевым искусствам, и ничем другим они не интересуются до самой своей кончины. Будучи слишком тупыми, чтобы осознать и признать безмерность своего чудовищного невежества, желая выглядеть мудрыми, они повторяют высказывания других, зачастую точно таких же дремучих невежд, как они сами, да ещё и нередко искажают эти слова. Они сотрясают воздух воинственными глупостями, высказанными одними неучами и подхваченными другими. И всё это относится к подавляющему большинству воинов христианской армии. Нам говорят, что над нами поставлены лучшие, и призывают верить им, как светочам мысли. Но ведь эти «лучшие», увы, по большей части – те же самые рыцари, такие же безграмотные, как их подчинённые.

Синклер выдержал драматическую паузу и заговорил уже тише и совершенно серьёзно:

– И это приводит нас к клирикам, с виду смиренным, но, вне всякого сомнения, могущественным – священникам, церковникам, так называемым божьим людям. Уверен, от этого племени больше вреда, чем от всех остальных, вместе взятых, и именно они суть истинные злодеи нашего времени. Они тоже невежды, но совсем иного рода. Зловредные, жестокие и деспотичные, они полны самомнения и зачастую столь же трагически слепы и фанатичны, как самые невежественные из их паствы.

Гарри Дуглас с полуоткрытым ртом смотрел на Синклера округлившимися, полными ужаса глазами. Он как будто хотел, но не мог заговорить и в течение нескольких мгновений после того, как Синклер смолк, и впрямь пытался вернуть себе дар речи. Наконец Гарри справился с собой и поражённо спросил:

– И вы всё это выложили клирикам?

Уголки рта Алека приподнялись в намёке на усмешку.

– Нет, этого я не сделал. Зато заявил во всеуслышание, что, прожив не один год среди врагов, я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь из них ел человечину, противоестественно совокуплялся с животными или пытался прибегнуть к помощи дьявола, дабы тот принёс им победу над христианами. Я сказал, что мусульмане во многих отношениях ничем не отличаются от наших соотечественников и это удивительно и поучительно. Мусульмане любят своих детей, почитают старших, выполняют гражданские обязанности, платят подати своим правителям, а когда те призывают их, оставляют свои семьи и отправляются на войну. И я отказывался изменить своё мнение и признать, будто всё это мне почудилось. Это вызвало ярость и стремление отторгнуть меня от общества моих, как все считают, цивилизованных собратьев. Что ж, я и покинул его три месяца назад.

– Вы хотите вернуться сейчас, вместе с нами?

Синклер пожал плечами.

– Думаю, нет. Я пробыл в одиночестве почти столько же времени, сколько провёл в лагере после возвращения из плена. И я понял, что одиночество мне больше по вкусу. Кроме того, я не совсем одинок, во всяком случае, одиночество моё не постоянно. У меня есть друзья, которые то и дело ко мне наведываются.

Он огляделся вокруг.

– Смотрите, мы уже покинули то место. Меня всегда удивляло, как быстро в пустыне меняется пейзаж.

И верно – они и сами не заметили, как оставили позади поле с валунами. Теперь всадники ехали по голой песчаной пустыне, однообразие которой нарушали лишь редкие высохшие кусты; если тут и попадались камни, то не крупнее гальки размером с большой палец ноги. Впереди, примерно в миле от рыцарей, тянулся пологий песчаный подъём, ведущий к дюнам, но сейчас под копытами их коней была лишь голая земля да потрескавшаяся сухая глина. Позади чётко вырисовалась почти сплошная стена камней, казавшаяся некой рукотворной разграничительной чертой.

Неожиданно Сен-Клер почувствовал себя выставленным на всеобщее обозрение и очень уязвимым. Он остро осознал, что его окружает открытое пространство, и машинально выпрямился в седле, уронив руку на рукоять меча и подтянув ногу к висевшему на луке седла щиту. В тот же самый миг ехавший рядом с ним Гарри Дуглас проделал то же самое.

Алек Синклер скрыл улыбку и, пустив коня лёгким галопом, направил его туда, где вдали виднелись низкие с виду дюны под оседлавшими горизонт облаками.

Оставшийся позади Гарри пришпорил коня, чтобы догнать Синклера и умчавшегося вслед за кузеном Андре.

– Почему вы так не любите священников и епископов? – выкрикнул на скаку Дуглас. – Вообще-то я и сам о них не слишком высокого мнения, но вы, похоже, их просто ненавидите!

– Вы искажаете смысл моих слов, – бросил в ответ Синклер, едва взглянув на Гарри. – Я даже не упоминал священников и епископов. Я говорил – «божьи люди». А это куда более сложное и широкое понятие, чем священники и епископы.

Гарри резко придержал коня и с хмурым видом подождал, пока оба спутника не развернули лошадей и не вернулись к нему.

– А в чём разница? – осведомился он, когда они подъехали.

Теперь лошади троих всадников стояли треугольником, мордами друг к другу.

– Вы когда-нибудь видели муравейник, Гарри? – поинтересовался Синклер. – Потревоженный муравейник. Это хаос. Тысячи муравьишек снуют туда-сюда, стараясь спасти то, что они считают ценным.

– Да, я понимаю, что вы имеете в виду.

– Так вот, люди напоминают муравьёв. Они – существа общественные и без многого не могут обойтись. Едва ли не самым важным для людей является ощущение всеобщего порядка, соответствия жизни некоему замыслу. Это заложено в природе человека – искать всюду замысел и стремиться к порядку, этим пронизаны все наши действия. И ни в чём это не сказывается сильнее, чем в поклонении Богу. Господь, может быть, всемогущ и всеведущ, но его дела в этом мире вершатся людьми, и так было всегда. Вначале был только Бог, но едва созданный им первый человек осознал своё бытие, посредником между Господом и человеком стал первый священник, присвоивший себе право говорить с человеком от имени Бога. Причём говорить не бескорыстно, а извлекая из этого всевозможную выгоду. По прошествии недолгого времени все толкователи Божьего слова приохотились жить за счёт прочих людей. У себя дома, в Англии и во Франции, мы привыкли, говоря о божьих людях, иметь в виду Папу, его прелатов и священников. Немногие из нас задумывались о том, что на востоке, в Константинополе, существует другая церковь, тоже христианская, отличная от римской, но организованная и управляемая таким же духовенством. Римская католическая и Греческая ортодоксальная церкви служат будто бы одному и тому же Богу, но каждая ревностно оберегает свою паству, потому что божьи люди обеих церквей расходятся в толковании того, в чём состоит Божья воля и что именно угодно Господу. В результате мы видим, что предполагаемые братья во Христе убивают друг друга из-за того, что каждый считает лишь свою веру истинной, хотя суть различий между разными церквями простым людям зачастую неизвестна или непонятна. Эту ненависть друг к другу внушают христианам божьи люди, к которым народ обращается за наставлениями. Бог, если верить Писанию, учит милосердию, но у божьих людей на уме совсем другое. Они обращают людскую веру себе во благо.

Синклер перевёл взгляд с одного слушателя на другого.

– Так обстоит дело с христианством и его предполагаемым единством. Но давайте взглянем на ислам. Есть ли тут различия? Нет, в том смысле, о котором говорю я, никаких, поскольку и в исламе всем заправляют божьи люди. Они называют себя муллами, имамами, улемами и ещё множеством разных имён, но суть от названий не меняется. В них легко разглядеть всё тех же священников и епископов, и они готовы на всё ради власти над умами людей. Все они жаждут распоряжаться жизнями верующих и существовать за счёт простых людей и, разумеется, ожесточённо сражаются друг с другом за эти блага и преимущества. Едва стало известно о смерти пророка Мухаммеда, как его сподвижники перессорились из-за того, кто унаследует его духовную власть и станет верховным вождём ислама. Запомните это слово – «власть». Просто удивительно, как часто его приходится произносить, когда речь идёт о божьих людях. Итак, в настоящее время внутри ислама существуют учения шиитов и суннитов; и те и другие готовы перерезать друг другу глотки. Они искренне убеждены, постольку их учат этому божьи люди, что Аллах велик, Мухаммед – пророк его, а они его верные последователи, тогда как инакомыслящие (для суннитов это шииты, а для шиитов – сунниты) отринули божественную истину и во имя Всевышнего должны быть уничтожены. Ничего нового. С той же любовью относятся друг к другу римские католики и восточные ортодоксы. Нетерпимость, фанатизм и в результате реки пролитой крови – вот что присуще слепым приверженцам всех учений, и христианских, и мусульманских. Всех их роднит готовность подставлять шеи под пяту тех, кто претендует на право вещать от имени Бога. Вы хотели бы узнать о моих воззрениях больше, или я рассказал достаточно, чтобы побудить вас самим пораскинуть мозгами?

Синклер перевёл взгляд с Дугласа на Сен-Клера.

– Вы услышали достаточно? Прекрасно. В дальнейшем мы можем встретиться или не встретиться, но, если судьба всё-таки сведёт нас снова, я прошу не наводить меня больше на размышления о благочестивых божьих людях. Ну что, поехали? До конца пути ещё далеко.

* * *

На следующий день после того, как он нашёл Алека Синклера, Андре договорился со своим новым другом Гарри Дугласом осмотреть осадные сооружения – таких грандиозных сооружений Сен-Клер не мог себе даже вообразить. В первую неделю своего пребывания в Святой земле он не думал ни о чём, кроме поисков пропавшего кузена, поэтому у него просто не было времени толком оглядеться и познакомиться со здешней жизнью. Но сейчас он был потрясён размахом работ под Акрой.

Осада города продолжалась уже два года, и первоначальный яростный напор осаждающих давно выдохся. Осада превратилась в рутинное дело и для осаждённых, и для осаждающих, как всегда случается при затяжных военных действиях. Лишь иногда скучную обыденность разнообразили ожесточённые стычки между противниками.

Масштаб осадных сооружений был столь велик, что Андре было трудно его оценить и постичь стратегию обеих сторон. Сама Акра, которую упорно защищал разномастный сарацинский гарнизон, была одним из старейших портов Палестины. Город, заложенный столетия назад финикийцами, быстро превратился в процветающий торговый центр – многоязычный, многоплемённый, богатейший город, привлекавший купцов и торговые суда со всего мира. До захвата Саладином в 1187 году Акра славилась ещё и как несравненный город увеселений, предлагавший великое множество греховных удовольствий.

Под властью мусульман всё это изменилось. Увеселительные заведения исчезли за одну ночь, как будто их никогда не бывало, с христианских церквей были сняты кресты и колокола, мечети открылись заново, но прежде всего сарацинские завоеватели занялись укреплением оборонительных сооружений, и работы эти продолжались вплоть до самой осады.

Затем, когда двумя годами позже к Акре прибыла первая франкская армия под командованием Ги де Лузиньяна, всё круто изменилось. Христианский флот, состоявший главным образом из генуэзских и пизанских боевых кораблей, превосходивших по размерам арабские одномачтовые каботажные судёнышки и галеры, быстро установил господство на морских подступах к городу и начал морскую блокаду. Маленькой армии Ги осталось лишь блокировать Акру с суши, что, однако, оказалось легче задумать, чем сделать.

Город Акра представлял собой неправильный треугольник с крючкообразными выступами; море подступало к городу с запада и юга. У Акры имелись внутренняя и внешняя гавани, причём горловину внутренней перегораживала массивная цепь: когда её поднимали, она полностью преграждала кораблям вход на рейд. С суши город защищали высокие стены, усиленные барбаканами и башнями, расположенными так близко друг к другу, что с них можно было вести перекрёстный обстрел, держа под прицелом всё пространство под стенами.

Стены эти были возведены тамплиерами и госпитальерами, заправлявшими в городе перед хаттинским побоищем. В первые же дни осады атакующие франки на горьком опыте убедились, что их единоверцы строили на совесть и штурмовать эти стены в лоб попросту бесполезно.

Тогда к городу подтянули метательные машины и сосредоточили всю их мощь на сильном, но наиболее уязвимом участке защитных сооружений: северо-восточном выступе, ключевым пунктом которого являлась так называемая Проклятая башня. Однако военачальники, руководившие осадой, прекрасно сознавали, насколько сами христиане уязвимы для атаки с тыла. А такая атака была вполне возможна, если бы султан послал свою армию на выручку Акре. Именно для противодействия этой угрозе, как пояснил Сен-Клеру Дуглас, предназначался ров. Больше года христиане трудились не покладая рук, пока не проложили от моря до моря укреплённую валом траншею в две мили длиной, отрезав таким образом Акру от возможной помощи с земли.

Вскоре после этого к месту действия отряд за отрядом стали прибывать войска Саладина, однако они уже ничего не могли поделать с крестоносцами, которые, укрывшись в огромной траншее, с одной стороны штурмовали Акру, а с другой успешно сдерживали сарацин. Правда, в то время как франки взяли город в кольцо блокады, Саладин тоже проделал нечто подобное, перекрыв растянувшимися на три мили постами и патрулями все подступы ко рву и сделав невозможным снабжение христианской армии со стороны суши.

Лишь время от времени христианам удавалось доставлять провиант и снаряжение с морского побережья, но осадные позиции соединял с морем только узкий коридор, а сарацины всегда были начеку и всячески мешали любым попыткам выгрузить припасы на берег. Разумеется, снабжение всё же осуществлялось, к франкам прибывали обозы, но редко. И того, что привозили эти обозы, было явно недостаточно.

Но положение осаждённых было ещё тяжелее. По словам Гарри, за последние месяцы ряды осаждающих пополнились множеством воинов, явившихся со всех концов христианского мира, в то время как защитники крепости голодали, и было ясно, что долго они не продержатся. Двадцатого апреля 1191 года Филипп Август Французский прибыл под стены Акры и принял у своего племянника, принца Анри Шампанского, командование всеми силами осаждающих. Он устроил свой командный пункт напротив Проклятой башни и присоединил к и без того внушительному набору катапульт, баллист и требучетов привезённые им осадные машины, разместив их под защитой редутов из железа и камня.

Взбираясь на самый верх защищавшего ров земляного вала, обращённого к Акре, Андре и Гарри задержались и стали разглядывать французские катапульты, которые безжалостно швыряли глыбы размером с лошадь в стены Проклятой башни. По словам Гарри, башню назвали так из-за того, что именно в ней были отчеканены тридцать сребреников, полученных Иудой Искариотом. Но внимание Сен-Клера привлекло кое-что ещё: диковинное устройство, смахивавшее на отрезок огромной, распиленной вдоль трубы. Труба лежала на своей плоской стороне, её дальний конец упирался в подножие нависавшей над ней башни.