Текст книги "Сокровище тамплиеров"

Автор книги: Джек Уайт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 42 страниц)

ГЛАВА 4

Анри Сен-Клеру понадобилось не так уж много времени, чтобы понять, сколь велика жертва, принесённая им его неугомонному сеньору, Ричарду Плантагенету.

Не прошло и нескольких дней после встречи рыцаря с королевой Элеонорой, как он уже был выше головы завален обязанностями, связанными с его должностью главного военного наставника, и вскоре перестал замечать, как стремительно бегут дни и недели.

Кульминация наступила месяц спустя: он получил приказ немедленно прибыть к Ричарду в Англию. С этого момента Сен-Клер уже не принадлежал себе.

– Что значит «немедленно»?

Анри лишь бегло просмотрел только что распечатанный и развёрнутый свиток, но сразу понял – это категоричный, не допускающий возражений приказ.

Рыцарь-госпитальер, доставивший депешу, с бесстрастным лицом пожал широкими плечами и, не промолвив ни слова, глазами указал на свиток в руках Анри. Сен-Клер вновь взглянул на послание.

– Понятно. Здесь всё сказано. Что ж, тогда лучше присядьте, а я прочитаю это как следует, чтобы ничего не упустить. Вы сегодня ели? Скорее всего, нет.

Анри повернулся к Эктору, который стоял у двери, наблюдая за господином в ожидании распоряжений.

– Принеси еды и питья для мессира...

Сен-Клер снова повернулся к рыцарю.

– У вас есть имя, мессир, или, вступая в орден, вы отказываетесь и от имени?

– Меня зовут Готье, мессир Анри. Готье де Монтидидье.

– Монтидидье, говорите? В таком случае мы, должно быть, слышали друг о друге.

Анри подошёл к креслу у камина, жестом попросив рыцаря сесть напротив.

– Один из ваших предков, как и один из моих, был среди основателей Храма. Вы об этом знаете?

– Знаю.

– Почему же вы тогда носите чёрную мантию госпитальера, а не белую Храма?

Губы Монтидидье изогнулись в улыбке, он слегка наклонил голову к плечу.

– Может, мне так нравится. Но, по правде говоря, я следую уставу блаженного Бенедикта с отрочества. С рождения я остался сиротой и воспитывался в монастыре в Англии. Поэтому, достигнув возраста, когда можно стать рыцарем – а мой отец был рыцарем и погиб в сражении ещё до того, как я родился, – я, естественно, вступил ряды госпитальеров.

– Да, наверное, это было естественно... Эктор, подай еды и питья мессиру Готье де Монтидидье и пригляди за тем, чтобы были накормлены все его люди. Сколько с вами людей, мессир, и где они сейчас?

– Шесть человек, мессир Анри, все они во внутреннем дворе, ждут от меня дальнейших указаний.

– Что ж, эту ночь они проведут под моим кровом, а дальнейшее будет зависеть от того, что именно имел в виду мой сеньор, написав «немедленно». Сейчас я внимательно перечитаю послание, разберусь в нём и тогда смогу дать вам ответ.

По правде говоря, мессир Анри давно готов был в любой момент отправиться в путь. Он позаботился о своих владениях и своих людях, поручив на время своего отсутствия управлять всем старшему брату покойной жены – человеку, которого знал много лет и которому доверял. И вот время пришло: Ричард лаконично предписывал Сен-Клеру как можно скорей отбыть вместе с мессиром Готье де Монтидидье в Англию, чтобы приступить к выполнению обязанностей главного военного наставника войск Аквитании.

Этот тонкий нюанс отнюдь не ускользнул от внимания любопытного рыцаря. При первой встрече об Аквитании вообще не было речи: ему предписывалось занять должность главного военного наставника при Ричарде – ни больше ни меньше. Вроде то была пустяковая деталь, поскольку герцогом Аквитанским являлся именно Ричард, но старый рыцарь понимал: когда речь заходит об официальных должностях, мелочей и случайностей не бывает. Он догадывался, что после возвращения Ричарда политическая ситуация в Англии изменилась, причём изменилась в корне. Впрочем, новая должность вовсе не вызвала у Сен-Клера негодования, даже больше пришлась ему по душе – хотя бы потому, что он уже занимал её много лет, служа герцогине Элеоноре. Куда приятней быть главным военным наставником войск Аквитании, чем войск англичан, лопочущих на каком-то невразумительном наречии.

Андре в письме вообще не упоминался, но старшего Сен-Клера это не удивило. С тех пор как Андре встретился с рыцарем де Сабле, он редко бывал дома и, судя по всему, с воодушевлением готовился к вступлению в ряды рыцарей Храма. Анри рассчитывал встретиться с сыном в Англии, а пока радовался, что молодому человеку ничто не угрожает и тот, похоже, доволен жизнью.

Рыцарь выпустил конец свитка, и упругий пергамент свернулся в трубочку. Держа в пальцах послание, Андре взглянул на Монтидидье.

– Почему вас прислали сюда, мессир Готье? Почему Ричард поручил вам явиться за мной, да ещё в сопровождении шести человек? Неужели он считает, что я не могу путешествовать в одиночку?

– Вряд ли он так считает, мессир Анри. По моему разумению, король хотел, чтобы мы с вами некоторое время провели вместе и побеседовали в пути.

– Побеседовали? О чём? Я вовсе не хочу унизить и оскорбить вас, мессир Монтидидье, но сомневаюсь, что у нас с вами много общего. При такой разнице в возрасте мы вряд ли сможем стать близкими товарищами.

– Это верно, но, возможно, король считает, что я мог бы рассказать вам кое-что полезное. Дело в том, что я недавно вернулся из Святой земли, где был ранен в великом сражении при Хаттине. Король полагает, что мои рассказы могут показаться вам интересными.

Теперь Анри посмотрел на госпитальера куда более уважительно.

– Пожалуй, так оно и есть. Господу ведомо, я нуждаюсь в любой помощи, которую он может мне послать. Но как вам удалось уцелеть в тот день при Хаттине? Мне говорили, Саладин убил всех захваченных в плен членов военных орденов, и храмовников, и госпитальеров.

– Это правда. Я видел, как они умирали, и ожидал, что меня постигнет та же участь, ибо был серьёзно ранен. Но мне удалось уцелеть – меня, лежавшего среди убитых, приняли за мертвеца. Когда стемнело, я сумел отползти в укрытие. Я получил стрелу в пах, так что надежд на спасение всё равно было мало, однако у меня достало ума снять с себя мантию рыцаря ордена и натянуть простую, коричневую, снятую с убитого воина. На следующее утро я сдался в плен. Сарацины обращались со мной хорошо, вылечили мою рану и в конце концов вместе с четырьмя другими пленными рыцарями освободили за выкуп. Мне повезло.

Двери открылись, появился Эктор в сопровождении двух слуг, которые несли подносы с едой и вином. Слуги расставили содержимое подносов на одном из столов и удалились, не поднимая глаз. Сен-Клер посмотрел сперва на еду, потом на Монтидидье.

– Что ж, мастер Монтидидье, король оказался прав. Мне действительно будет полезно побеседовать с вами, причём обстоятельно и подробно. Вы – первый встреченный мною человек, побывавший в тот роковой день у Хаттина.

Сен-Клер встал и жестом указал на стол.

– Угощайтесь, а потом Эктор проводит вас в спальню, где вы сможете несколько часов отдохнуть. Я распоряжусь, чтобы вашим людям дали приют. Позже мы встретимся снова, но сейчас я покину вас: у меня много дел, которые необходимо завершить до отъезда. Мы отправимся в путь послезавтра на рассвете. Ну а пока мой дом – ваш дом.

Анри наклонил голову и вышел, закрыв за собой двери. Госпитальер остался наедине с едой и вином, но спустя мгновение Сен-Клер вернулся.

– Прошу прощения, мессир Готье, а как вы сюда добрались? Каким следовали путём?

– Западным, – с набитым ртом пробормотал госпитальер. – Высадился в Ла-Рошели, потом следовал по дороге на северо-восток: через Ниор, далее – в Пуатье. А после двинулся сюда, на северо-запад.

Сен-Клер кивнул.

– Самый удобный путь. Так гораздо короче, чем путешествовать на северо-запад через Нант и Сен-Назер. И сколько времени вы сюда добирались?

– От Ла-Рошели? Пять дней... сегодня пошёл шестой. Мы делали каждый день по двадцать миль, оставаясь в дороге от рассвета до заката.

– Хмм. Что ж, обратный путь займёт у нас больше времени. Я возьму с собой четырёх человек и повозку для пожитков – значит, нам придётся двигаться не быстрее, чем едет повозка. Если повезёт, будем делать по пятнадцать миль в день.

– Итак, семь дней.

– Да, но не больше. Сколько, по-вашему, нам придётся ждать корабля?

– Вообще не придётся. Корабль уже нас ожидает – тот, что доставил меня сюда. Он пробудет в Ла-Рошели ещё четырнадцать дней, и если за это время мы не явимся, отплывёт без нас: все решат, что нас уже нет в живых.

– Понятно. Значит, придётся поторопиться и приложить все усилия, чтобы остаться живыми.

Сен-Клер кивнул, словно соглашаясь с собственными мыслями, и снова вышел.

* * *

Анри Сен-Клер стоял на корме корабля, который вёз его вместе с другими крестоносцами из Ла-Рошели в Англию.

Около полутора часов назад ветер неожиданно начал стихать.

Склонившись над поручнем правого борта, рыцарь смотрел на морскую воду. Чтобы удержать равновесие, он пошире расставил ноги, чуть согнув их в коленях, и зацепился сгибом правого локтя за туго натянутый канат, уходящий к облакам парусов. Палуба то и дело норовила уйти из-под ног, но рыцарь уже приспособился к качке, и она почти не беспокоила его. Вытянув шею, он восхищённо наблюдал за вздымающейся и опадающей водой, которая дышала, словно живая.

Море то подступало совсем близко – так что, наклонившись, его можно было коснуться рукой, то отступало, обнажая деревянные борта корабля, а с кормовой надстройки выглядело таким же далёким, как земля с крепостной стены. Судно словно зависало в воздухе, но набегала следующая волна и захлёстывала палубу.

Анри знал, что на шкафуте команда корабля трудится не покладая рук, стараясь вычерпывать морскую воду быстрее, чем она прибывает, но сейчас ситуация была не такой опасной, какой была всего лишь час назад. Тогда вокруг завывал штормовой ветер, взметая брызги и пену, и судно шло сквозь завесу непроглядного тумана. Час назад Анри не смог бы вот так стоять у борта и любоваться волнами. Теперь же волны, хотя всё ещё большие, плавно вздымались и опадали, лишь по бокам обшитые клочьями пены.

– Шторм стихает. А ещё недавно мне казалось, что нам конец.

Монтидидье подошёл и остановился рядом. Судно снова качнулось, и он ухватился рукой за натянутый канат.

Старый рыцарь заметил, что туман почти рассеялся, хотя низкие свинцовые тучи всё ещё застилали горизонт и линия, где сходились небо и море, терялась в унылом сером мареве.

– Слава богу, что шторм не продлился долго, – сказал Сен-Клер. – Призна́юсь, сидя в трюме, я тоже мысленно прощался с жизнью.

Он обвёл взглядом палубу и улыбнулся слегка натянутой улыбкой.

– Но мне пришлось подняться сюда, на палубу, чтобы ублажить желудок. Внизу было до того шумно и так воняло рвотой, что я не смог там оставаться. И вот ведь как получилось: только нас с вами не выворачивало наизнанку, только мы двое не вопили как резаные, хотя и считали, что погибнем.

Мессир Анри отпустил канат и сел, прислонившись спиной к борту.

– Идите, присядьте рядом. Тут, конечно, мокро и неудобно, но места получше сейчас не найти. Наш с вами разговор был прерван штормом, и как раз на самом интересном месте.

Монтидидье отпустил канат и осторожно присел плечом к плечу с Сен-Клером, который, громко кряхтя, пытался устроиться поудобнее.

– Ох, – пробормотал мессир Анри. – Вот так будет лучше. Конечно, сидеть на голых досках жестковато при моих-то старых костях, но, честно говоря, это не слишком высокая цена за возможность побыть на свежем воздухе и не блевать, как остальные. Как вы считаете, мы сбились с курса? Я давно не видел земли.

– И я тоже не видел, поэтому задал вопрос капитану. Тот ответил, что нас отнесло на запад, в Атлантику, но мы по-прежнему движемся строго на север. Сейчас, когда ветер утих, мы будем идти под вёслами и в скором времени снова увидим сушу. А потом опять поплывём на северо-запад, пока не обогнём Бретонский мыс. Оттуда – на север, до Шербура, а к северу от Шербура уже можно будет увидеть побережье Англии. Я спросил капитана, сколько времени это займёт, а тот в ответ лишь пожал плечами и сказал, что всё зависит от погоды и ветров. Может, доберёмся за неделю, а может, за три. Но в любом случае нам придётся бросить якорь в Бресте[6]6
  Брест – один из важнейших портов Франции на Атлантическом океане.


[Закрыть], чтобы запастись свежим провиантом, потом направиться в Шербур... А уж оттуда до Англии всего один день пути.

– Иными словами, мы должны набраться терпения и смиренно переносить всё, что пошлёт нам судьба. – Сен-Клер поёжился и плотнее завернулся в мокрый плащ. – Что ж, думаю, нам с вами повезло хотя бы в том, что у нас есть о чём поговорить и мы не потратим время зря.

Уже не в первый раз его тряхнул озноб, и рыцарь, дрожа, подумал, что если не избавится от мокрой одежды, то рискует слечь с простудой. Молодым, конечно, всё нипочём, но он слишком стар для подобных передряг.

Чувствуя, как онемели и затекли мышцы, Анри опёрся одной рукой о плечо Монтидидье и не без труда поднялся на ноги.

– Это безумие – мокнуть и мёрзнуть вот так, – промолвил он. – Внизу, на койке, у меня есть чистая сухая одежда. Я собираюсь снять эти насквозь промокшие тряпки и надеть что-нибудь тёплое. Советую вам сделать то же самое. Давайте, вот вам рука.

Госпитальер ухватился за руку Анри и легко встал.

– Согласен. Я чувствую себя так, будто провёл в сырости и холоде всю жизнь, хотя и знаю, что мокну только с прошлой ночи.

Он помолчал.

– Но, если мы с вами узнаем друг друга получше, пожалуйста, напоминайте мне время от времени, что у меня нет никакого желания провести ещё одну ночь в кромешной тьме корабельного трюма посреди разыгравшегося в море шторма. Итак, давайте обсушимся как следует и снова встретимся здесь в ближайшие полчаса.

Лишь через час Сен-Клер появился на палубе, где его дожидался госпитальер. Анри задержался, зато обсох, согрелся и, пожалуй, впервые за последние дни почувствовал себя совсем хорошо. Пока он находился внизу, ветер разорвал тяжёлую завесу облаков, сквозь прореху выглянуло солнце. Качка стала заметно меньше, и команда, налегая на вёсла, вела судно вперёд, наперекор утихомиривающимся волнам. Анри с удовольствием отметил, что палуба под ногами начала подсыхать.

Моряки были заняты своими делами, и, когда два рыцаря прошли мимо крепкого вахтенного, державшего румпель и следившего за курсом, тот не обратил на них внимания. Отойдя на такое расстояние, чтобы можно быть вести разговор, не опасаясь быть подслушанными, воины уселись бок о бок на каких-то свёртках – то ли сетях, то ли парусине – и завели разговор. Некоторое время они беседовали лишь на общие темы, но Анри не терпелось узнать побольше подробностей, и вскоре они перешли к сути дела.

– Вчера, перед тем как шторм вынудил нас прервать беседу и убраться с палубы, вы говорили, что королям, которые поведут нас в Святую землю, придётся смириться с тем, что стоит им поперёк горла. Что именно вы имели в виду?

Лицо Монтидидье помрачнело.

– Именно то, что сказал. Воинство, которое сейчас собирают в Британии и во Франции, – не настоящая армия. Это множество разрозненных, самостоятельных отрядов и ополчений во главе с собственными вождями и командирами. У каждого такого предводителя – свои амбиции и цели, каждый старается добиться своего, опередив всех остальных. Но королей, принцев, герцогов, графов нужно как-то убедить, а при необходимости и вынудить смириться с тем, что ждёт их по прибытии в Святую землю. Я говорил с большинством из них и рассказал о своих соображениях, о том, что мне известно, что я видел собственными глазами. Но из всей этой знатной братии только Ричард Плантагенет обратил внимание на мои слова, остальные и слушать меня не захотели. У них были собственные соображения и собственные ложные убеждения.

– И эти убеждения – в чём они заключаются? – поторопил Сен-Клер, когда госпитальер умолк. – У меня есть кое-какие догадки на сей счёт, но мне бы хотелось, чтобы вы их подтвердили или опровергли. Итак, в чём состоят их заблуждения?

– О, это полная глупость.

Монтидидье извлёк из ножен длинный узкий кинжал и принялся чистить остриём ногти.

– Какая именно глупость?

Монтидидье угрюмо насупился, потом резко выпрямился, вдохнул и шумно выдохнул, стряхнув с себя гнев так же быстро и легко, как иной мог бы стряхнуть плащ.

– Право, мне стоит быть поумнее. С чего мне сердиться на вас, если вы тут совершенно ни при чём? Во всяком случае, пока. Но потом и вы станете к этому причастны, можете мне поверить.

Монтидидье снова сунул кинжал в ножны и скрестил руки на груди.

– Все считают, что эту войну, как и все прочие известные им войны, выиграют конные рыцари.

– А вы бы хотели, чтобы они думали иначе?

– Конечно! Потому что я желаю увидеть разгром мусульман и нашу победу, а не наоборот. А чтобы мы победили, надо убедить наших вождей, что они ошибаются! Причём изменить не только их точку зрения, но и методы и тактику ведения боевых действий. Если этого не сделать, все погибнут быстро и бесславно, потому что нынешняя война на Востоке не похожа на те войны, к которым они привыкли. Да, каждый вспоминает множество сражений, выигранных конными рыцарями; но все эти сражения велись здесь, в христианском мире, да и размах их был невелик. По большей части то были просто раздоры между жадными сеньорами из-за спорных земель.

Монтидидье посмотрел Сен-Клеру в глаза.

– Такой войны, которая ведётся сейчас в Палестине против мусульман, против Саладина, никогда ещё не бывало. Уж поверьте мне, мессир Анри: она идёт в другом мире, где всё не похоже на то, к чему мы привыкли здесь. Известные нам правила ведения войны там неприменимы. Вы ведь никогда не бывали в Святой земле?

– Нет, не бывал. Когда затевался прошлый поход, меня удержал дома долг перед герцогиней Элеонорой, а другой возможности мне пока не представлялось.

– Так я и думал... Что ж, поверьте мне на слово – Святая земля совершенно не похожа на знакомый вам мир. Хоть её и называют Святой землёй, Бог ведает – ничего святого там нет. Тем, кто мнит себя сейчас вождями христиан, никогда не понять этой земли, нечего и пытаться. Они слишком молоды, чтобы помнить уроки Первого и Второго крестовых походов, они слишком невежественны, чтобы поинтересоваться условиями, в которых им придётся воевать, – например, тамошним ландшафтом и климатом. Бо́льшую часть Святой земли занимает бесплодная пустыня, враждебная и жестокая, как и населяющие её люди. Эта пустыня крайне опасна для вновь прибывших. Там случаются ужасные песчаные бури, которые налетают внезапно и погребают под собой целые деревни – да что там деревни! – порой целые армии. Бури столь неистовые, что подгоняемый ветром песок может сорвать плоть с костей живого человека, если тот ничем не прикроется. Но есть кое-что пострашнее буйства природы: люди. Ибо обитатели той земли под стать ей самой. Это свирепые, неумолимые воины, которые живут и дышат верой в своего бога и его пророка, Мухаммеда, и готовы с радостью за них умереть. Мусульманские воины – сарацины, мусульмане, арабы, бедуины, называйте их, как хотите, – могут взять верх над самыми лучшими из нас, Анри, хоть мне и досадно это признавать. А ещё на их стороне огромное численное превосходство. В последнем сражении они выставили десять воинов против каждого франка – неудивительно, что из наших уцелел лишь каждый двадцатый.

Последовало долгое молчание. Сен-Клер обдумал услышанное от госпитальера и поднял руку, будто собирался задать вопрос.

– Я верю в правдивость ваших слов хотя бы потому, что слышал от других похожие рассказы. Но несмотря на факты и логику, размеры наших потерь просто не укладываются в голове. Чтобы погибли девятнадцать человек из каждых двадцати? Как может любая армия, даже хорошо обученная и фанатичная, одержать такую победу?

– Обстрел.

Его собеседник проговорил это так глухо, что Сен-Клер подумал, не подвёл ли его слух.

– Я, наверное, ослышался. Вы сказали «обстрел»?

Монтидидье снова взглянул на него ясным, уверенным взглядом.

– Да, так я и сказал. Обстрел... стрелами, если хотите точнее.

– А, стрелами, выпущенными из лука!

Лицо Монтидидье стало жёстким и гневным.

– Ну да, верно. Стрелами, выпущенными из луков. Они убивают нас стрелами. Стрелы летят как град, непрерывно, со всех сторон. А потом, ночью, сарацины расстреливают наших коней, зная, что рыцарь в доспехах беспомощен, если его вынудить сражаться пешим, стоя по колено в песке. Стрелы, мастер Сен-Клер. Враги осыпали нас стрелами, чтобы лишить силы духа, нагнать страху и в конечном счёте уничтожить, толкая на отчаянные шаги, которые мы никогда бы не сделали при иных обстоятельствах. И мы были беспомощны против стрел.

– Знаю и не думаю смеяться над вами. Кое-что об этом я слышал и раньше, просто снова задумался о глупости папского запрета на метательное оружие в христианском мире. Этот запрет дорого обошёлся нам при Хаттине. И всё же как только стрела сорвалась с тетивы, она потеряна. Её больше нельзя пустить в ход. А вы говорите о неимоверном количестве стрел. Нет ли здесь некоторого преувеличения?

– Да, так должно показаться всякому, кто там не был. Вы не первый, кто подумал об этом и задал мне такой вопрос. Но я видел всё собственными глазами.

Гибким движением госпитальер поднялся на ноги, подошёл к борту, взялся обеими руками за поручень и стоял, глядя на воду, пока Сен-Клеру не показалось, что его собеседник уже сказал всё, что хотел. С тех пор как ветер стих, волны делались всё ниже и судно двигалось куда ровнее. Тучи над головой почти рассеялись, вечернее солнце клонилось к западному горизонту, который был теперь ясно виден.

Готье долго молчал, но потом снова повернулся к Сен-Клеру и, опершись локтем о поручень, спросил:

– Вы когда-нибудь видели верблюда, мессир Анри?

Анри кивнул.

– Да, несколько раз – и одногорбого, и двугорбого. Один малый каждый год, на праздник летнего солнцестояния, привозит в Пуатье передвижной зверинец со множеством диковинных животных. Люди толпами приходят посмотреть на них и с готовностью выкладывают деньги за такое зрелище.

– Значит, вы знаете, что верблюд – вьючное животное, очень крупное, невероятно сильное и способное переносить большие тяжести на огромные расстояния. А стрелы практически ничего не весят. Даже колчан, полный стрел – с парой десятков и более, – ничтожный груз по сравнению с мечом или топором. А теперь скажите: сколько, по-вашему, тщательно уложенных и связанных в пучки стрел может перевезти верблюд?

Сен-Клер тяжело вздохнул.

– Не имею понятия. Но, судя по вашему тону, больше, чем я могу вообразить.

– Гораздо больше. Такой груз может иметь ограничение лишь из-за объёма связок стрел. А теперь представьте количество аккуратно связанных стрел. В каждой связке их двадцать пять, и такая связка толщиной примерно с два кулака.

Госпитальер продемонстрировал, что имеет в виду, сведя вместе сжатые кулаки.

– Представьте клети или корзины, изготовленные из дранки и прутьев, шириной в длину стрелы и достаточно длинные и глубокие, чтобы в них уместились в ряд десяток связок. Связки укладываются в четыре слоя. Итак, каждая такая клеть, лёгкая, но крепкая, выдержит тысячу стрел. А привязать по шесть подобных клетей на каждом боку верблюда – нехитрое дело. Таким образом, всего одно животное может перевозить двенадцать тысяч стрел.

Сен-Клер пожал плечами и развёл руками.

– Впечатляющие подсчёты, с ними не поспоришь, – тихо промолвил он. – Если, конечно, им есть где взять эти двенадцать тысяч стрел.

– Есть ли у них стрелы? Мессир Анри, армия, победившая нас при Хаттине, состояла почти из одних только лучников – конных лучников, верхом на жилистых, худощавых лошадях, которые были гораздо меньше, быстрее и проворнее наших коней. Каждый лучник привёз с собой собственные стрелы – три или четыре колчана, никак не меньше. Но Саладин всё предусмотрел заранее и точно знал, что нужно делать. За несколько месяцев до Хаттина он призвал воинов из Египта и Сирии, из Малой Азии и прочих своих владений и в то же время задал работу всем мастерам своей державы, заказав им невиданное количество стрел. Эти стрелы он повелел доставить туда, где собирал воинство.

– И все эти стрелы были погружены на верблюда?

– Нет, мессир Анри. Это составило бы всего двенадцать тысяч стрел. К тому времени, как сарацины выступили против нас и подошли к Тивериаде, чтобы осадить её, войско Саладина сопровождал караван в семьдесят верблюдов, нагруженных запасными стрелами. Мне неведомо, сколько всего стрел было у мусульман, но, когда бойня при Хаттине подошла к концу, они хвастались, что превратили неверных свиней из рыцарей и воинов в дикобразов. Я никогда в жизни не видел ничего, что могло бы сравниться с ураганом стрел, который обрушился на нас в тот день.

– Семьдесят навьюченных верблюдов... Откуда вы знаете?

– Я был в плену у них и знаю их язык. Я слышал, как они говорили об этом и о том, как нелегко было собрать после сражения выпущенные стрелы.

Теперь Сен-Клеру стало вовсе не по себе.

– Постойте! Я не уверен, что правильно понял ваши слова. Вы хотите сказать, что христианская армия при Хаттине была уничтожена издалека? Что противник даже не вступил в рукопашный бой? Если да, то ваши слова идут вразрез со всем, что я слышал прежде об этом сражении. А как же подвиги отдельных рыцарей и атака храмовников?

– Какая атака? – горько усмехнулся Монтидидье. – Храмовники не устремлялись при Хаттине ни в какую героическую атаку. Сблизиться с противником было всё равно что пытаться поймать дым. Враги имели над нами огромный численный перевес, но даже не пытались смять нас, а лишь кружили, как пчелиный рой, истребляя нас стрелами и рассыпаясь, стоило попытаться пойти на сближение. Они отъезжали на безопасное расстояние, а если какой-нибудь наш отряд увлекался преследованием и удалялся от основных сил, его отреза́ли от своих, окружали и поголовно истребляли, расстреливая с флангов. Рыцари-храмовники удерживали тыл. После нескольких попыток завязать бой они поняли, что происходит, и, надо отдать должное их здравому смыслу, отступили, чтобы соединиться с защитниками лагеря короля на возвышенности. Но люди короля поставили палатки между главными королевскими силами и тамплиерами, и последним пришлось лавировать под обстрелом, проезжая между палатками, сталкиваясь друг с другом, а ноги их коней запутывались в верёвочных растяжках. Может, каким-то рыцарям и удалось в тот день сойтись с врагом лицом к лицу, но за малочисленностью их быстро перебили. И не было ни одного крупного отряда, который сумел бы навязать сарацинам рукопашную схватку. Нашей пехоте – а в ней насчитывалось почти двенадцать тысяч человек – позволили пройти прямо сквозь ряды противника. Это была всё та же тактика: сарацины просто разъехались в стороны, пропустили наших людей, а когда те стали спускаться к озеру, налетели отовсюду и истребили, расстреляв с флангов. Никто не выжил. Такова – кто бы что ни говорил – подлинная история битвы при Хаттине. Мы беспомощно сидели в сёдлах, а нас расстреливали, как мишени. Враги превосходили нас не только числом, но и тактическим умением, а наши командиры оказались бессильны перед полководческим даром противника. То был бесславный день для всего христианского мира.

Госпитальер отвернулся и в сердцах сплюнул, давая волю переполнявшему его отвращению и гневу.

– «Командиры», назвал их я. Ха! Да простит меня Господь, но даже вожаки крысиной стаи командуют толковее, чем это делали наши вожди при Хаттине. Самонадеянность, тупость, невежество и непомерная гордыня – этого было у них в достатке, но способности командовать, вести за собой людей я что-то не приметил. Господи, помоги нам всем, если у нас достанет глупости ещё раз ввязаться в подобную авантюру!

– Вы хотите сказать, что такое может случиться снова? Монтидидье, приподняв брови, посмотрел на Сен-Клера. – А вы сомневаетесь? Что с тех пор изменилось? Самонадеянных старых боевых жеребцов вроде де Ридефора больше нет, но их заменили такими же глупцами, только помельче. Клянусь, мессир Сен-Клер, если мы будем вести предстоящую войну столь же самонадеянно и глупо, Саладин использует ту же тактику, что и раньше, с тем же самым результатом. Вот почему нужно убедить королей в необходимости перемен.

Сен-Клер открыл было рот, собираясь заговорить, но снова его закрыл. Госпитальер ждал.

– Есть один... – Анри откашлялся. – Есть один вопрос, который я должен задать ради собственного спокойствия. Имеется ли хоть малейшая возможность по-другому объяснить поражение при Хаттине? Списать его на превратности войны? Сойдись мы с сарацинами в другом месте или в другой день – не сложилось бы тогда всё по-другому?

Его собеседник уверенно покачал головой.

– Нет. Может, ход сражения и отличался бы в деталях, но итог был бы точно таким же. На следующий день после сражения, пятого июля, когда сарацинские лекари обрабатывали мои раны, капитулировала находившаяся в осаде Тивериада. Ничего удивительного, поскольку накануне её жители наблюдали со своих стен бойню при Хаттине. Пять дней спустя, в десятый день месяца, пала Акра. А потом, один за другим, очень быстро, армия Саладина захватила Наблус, Яффу, Торон, Сидон, Бейрут и Аскалон. Всё это хорошо укреплённые города. После этого в руках христиан остались только порт Тир и город Иерусалим, не считая нескольких отдалённых, разбросанных замков, которые всё ещё держались. Затем, в сентябре, Саладин взял и Иерусалим. И ни одно из этих событий не было случайным.

– Да...

Сен-Клер поднялся на ноги и потёр ладонями глаза. Готье ждал, пока он поразмыслит. Наконец старый рыцарь сказал:

– Я не король. Но отныне я буду поддерживать вас.

Он зашагал по палубе и остановился у поручня правого борта спиной к Монтидидье, молча глядя на далёкий горизонт.

Госпитальер постоял ещё немного, глядя на понурившегося Сен-Клера, потом ушёл.

* * *

– Раны Христовы, Анри, скажите мне прямо! Будь мне нужны завуалированные намёки и тайны, я бы вызвал священника. Вы мой военный наставник, и я требую прямых речей, а не петляния вокруг да около. Сегодня утром вы ознакомились с тем, как мы собираемся переправить армию в Святую землю. Но всё ещё ни словом не обмолвились насчёт того, как, по-вашему, нам надлежит действовать, когда мы наконец прибудем на место и столкнёмся с мусульманским воинством Саладина. Как нам следует поступить, чтобы не разделить участь Ги де Лузиньяна и войска Иерусалимского королевства? Проклятье, старина, мне нужен совет сведущего человека, прежде чем я смогу разговаривать об этом с остальными. Если у меня не будет чётких ответов на все вопросы, Филипп Французский начнёт выть, что я не гожусь в командиры.

Конечно, Ричард был прав. Как герцог Аквитании, король Англии и один из предводителей нового похода с целью отвоевания Святой земли, Ричард имел право рассчитывать на откровенность своего недавно назначенного главного военного наставника. Ему нужно было точно знать, какие меры собирается предпринять Сен-Клер, чтобы у христианского воинства появилась надежда на победу над полчищами Саладина.