Текст книги "Сокровище тамплиеров"

Автор книги: Джек Уайт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 42 страниц)

Последовало долгое молчание. Наконец Андре спросил, как бы между прочим:

– А что вы думаете обо всём этом, отец? О том, что из евреев сделали козла отпущения? Вы поддерживаете идею Карела?

Они разговаривали уже долго, и теперь мессир Анри полулежал в кресле: его скрещённые ноги почти упирались в очаг, подбородок касался груди. Старый рыцарь приподнялся, сел прямее и поднял с пола свой кубок.

– По-моему, я всегда её поддерживал. – Он пригубил вино и поморщился. – Тьфу! Вино нагрелось... Стояло слишком близко к огню. – Анри поднялся и взял кубок сына. – Давай-ка. Кувшин, должно быть, ещё холодный. Ещё по кубку, перед тем как отправиться на боковую.

Когда он вернулся с полными кубками, Андре подбросил поленьев в огонь. Глядя на то, как разгорается пламя, молодой рыцарь принял у отца вино, а старший Сен-Клер снова уселся и продолжал говорить, как будто беседа и не прерывалась:

– Я не сомневаюсь, что из евреев сделали козла отпущения, хотя не могу сказать, почему и когда это случилось. Зато могу сказать, что так было не всегда. Иудеи испокон веку были любителями поспорить, они и между собой цапались задолго до прихода в мир Иисуса. Они всегда вели себя грубо и заносчиво, проявляя нетерпимость ко всем, кто не разделял их веры и не почитал их сурового, безжалостного Бога. Из хроник известно, что римляне презирали их за такое высокомерие и терпеть не могли из-за бунтов, беспорядков и прочих неприятностей, которые постоянно причиняли им евреи. В конце концов, Иудея была лишь крохотной провинцией великой империи римлян, однако именно там вечно происходило брожение, появлялись подстрекавшие невесть к чему проповедники... Словом, Иудея являлась неиссякаемым источником беспокойства и раздражения. Ну а когда мятежные жители Иудеи дошли до того, что поднялись против Рима с оружием в руках, терпение имперских властей лопнуло и решено было покончить с этим осиным гнездом. Легионы вступили в Иудею, захватили и разрушили город Иерусалим и подавили сопротивление с той беспощадностью, которую римляне всегда проявляли в подобных случаях. Евреи отчаянно сопротивлялись, засев в горных крепостях, но римляне осаждали и уничтожали эти крепости одну за другой. На подавление восстания ушли годы, но в конце концов все очаги мятежа были уничтожены. А поскольку именно вера объединяла непокорный народ и воодушевляла его на борьбу, римляне, всегда доводившие дело до конца, нанесли удар в самое сердце еврейской веры – снесли Храм Соломона и предали мечу всех священнослужителей. Оставшихся в живых жителей обратили в рабство и вывезли за пределы провинции, стремясь полностью очистить Иудею от евреев, чтобы те никогда больше не досаждали Риму. Но...

Старший Сен-Клер выпрямился ещё больше, засунул кончик мизинца в ухо, критически рассмотрел палец и вытер его о бедро.

– Но всё это было лишь карой за восстание против Рима. В глазах Рима такое наказание было совершенно справедливо, и оно не имело ничего общего с той бессмысленной ненавистью, которую питают христиане к евреям в наши времена.

Сделав маленький глоток вина, мессир Анри посмаковал его и добавил:

– А ведь именно от евреев мы узнали о Едином Боге. Христиане, Андре, обычно забывают, что знание о Боге, которого мы почитаем, пришло к нам прямиком из Писания, посланного Господом евреям. Мы должны быть благодарны им за это, за то, что они одарили нас верой. Но нет, мы предпочли в лучшем случае чураться их, а в худшем – оскорблять и преследовать. Карел как-то рассказал, что во время странствий судьба свела его с несколькими еврейскими семействами. Он считал, что это обычные люди, точно такие же, как христиане, только у них несколько иные взгляды на то, какое именно поведение угодно Богу. В конце концов, Иисус был евреем. «От этого всё равно никуда не деться», – частенько говаривал Карел. Так когда же произошёл перелом? Когда для христиан стало неприемлемым, что Иисус был евреем всю свою земную жизнь и остался им навсегда, ибо его отец – Бог Израиля? Как можно мечтать и говорить о возвращении в Сион – то есть в Иерусалим, пылко восхвалять библейский Израиль и притом ненавидеть евреев? «Где тут хоть какая-то логика?» – спрашивал Карел. Спрашивал об этом всех и каждого, кто проявлял хоть какой-то интерес к его рассуждениям.

Анри посмотрел на сына, словно надеясь услышать ответ. Когда стало ясно, что ответа ему не дождаться, он поднял руки с растопыренными пальцами, словно показывая, что эти мысли принадлежали Карелу, а не ему самому.

– Что ж, ответ Карела на этот, по сути, не имеющий ответа вопрос, состоял в том, что логика священников – «жреческая», как он её называл, – отличается от общечеловеческой. Для нормальных людей она неуловима и непостижима, потому что погребена во мраке задних проходов клириков.

Мессир Анри громко рассмеялся.

– Мне нравилось, когда он говорил такие вещи, хотя я всё время боялся, что к нам нагрянет шайка возмущённых епископов и нас обоих предадут церковному суду за ересь. Карел часто и настойчиво повторял, что священники редко бывают умными, ещё реже – образованными, но коварства большинству из них не занимать и пекутся они в основном лишь о собственных корыстных интересах. Большинство священников, утверждал Карел, – посредственности, которым никогда не стать епископами, прелатами или князьями церкви, а в клирики они подались потому, что родились младшими сыновьями и не могли рассчитывать на фамильное наследство. В молодости все они сталкивались с несложным выбором: стать рыцарем или надеть рясу. Те, для кого военная служба с её тяготами и риском была неприемлема, неизбежно избирали более лёгкий и простой путь: жить за счёт других. То есть принимали сан.

Анри выпрямился, залпом допил оставшееся в бокале вино, легко поднялся на ноги, подошёл к столу и поставил кубок.

– И это, мой сын, всё, что я могу рассказать тебе о евреях и моём отношении к ним, – сказал он, бросив взгляд на Андре, который по-прежнему сидел в кресле и смотрел на отца. – Помогло тебе что-нибудь из рассказанного мной решить дилемму с Ричардом?

– У меня нет никакой дилеммы, отец. Я просто не приемлю его поведение.

Брови мессира Анри слегка дёрнулись, что служило признаком раздражения.

– Сильно сказано, – заметил он.

– На лёгкие слова я не размениваюсь, – ответил Андре. – Дело не просто в том, что Ричард не любит евреев. Я говорю о бездумной и бесчеловечной жестокости, проявляемой исключительно ради удовольствия полюбоваться чужими страданиями.

Такого мессир Анри никак не ожидал. Он внимательно присмотрелся к сыну и, ничего не прочитав по его лицу, медленно направился обратно к огню.

– Будь добр, Андре, уточни, что ты имеешь в виду. Потому что обвинение в бесчеловечной жёсткости, проявляемой исключительно ради собственного удовольствия, – не шутка. Такими словами не бросаются. Изволь привести конкретные примеры.

– Что ж, в таком случае, возможно, вам интересно будет узнать, что королевская стража частенько рыщет по улицам, получив приказ Ричарда хватать любых евреев, какие подвернутся под руку, и тащить к нему, чтобы потешать его на пирах. Это уже не по-людски и против всех законов, но то, как он забавляется... Забава состоит в том, что им клещами выдирают зубы... все зубы.

За сим последовало долгое, напряжённое молчание. Андре в ожидании реакции отца напряжённо подался вперёд.

– Ты видел это? Ты был там? – спросил мессир Анри.

– Нет, отец, меня там не было. Я как будто обладаю счастливым даром отсутствовать, когда творятся подобные мерзости. Но такое случалось не раз, и мне рассказывали об этом люди, которые были тогда на пиру и слову которых я доверяю.

– Какие люди?

Андре пожал плечами.

– Например, рыцарь, с которым ты познакомился сегодня, Бернар де Тремеле.

– Так ты говоришь, что доверяешь ему?

– Всецело, отец. Я знаю его восемь месяцев, и он стал самым близким моим другом почти с первого момента нашей встречи.

Мессир Анри внимательно посмотрел на сына, слегка приподняв одну бровь.

– Это кажется мне странным... Обычно ты не заводишь друзей так быстро.

– Знаю. Но мы сразу понравились друг другу, возможно, из-за обстоятельств, сопутствовавших нашему знакомству. Так уж получилось, что мы оказались единственными молодыми людьми на весьма серьёзном сборище седобородых старцев. Тихонько пересмеиваясь, мы с Бернаром не могли не сблизиться. Вот он-то и поведал мне подробнейшим образом об издевательствах над одним незадачливым евреем... Думаю, не первым, который пострадал подобным образом. В то время меня не было в Лондоне, а когда я вернулся, Бернар рассказал мне обо всём, со всеми отвратительными подробностями. Он был потрясён, и его рассказ потряс и меня.

– И ты говоришь, что Ричард потворствует подобному безобразию?

Андре издал лающий звук, отдалённо напоминающий невесёлый смех.

– Потворствует? Лучше сказать – поощряет. Отец, таково представление Ричарда о весёлой забаве для его приятелей.

Андре на миг отвёл глаза, потом снова посмотрел на отца, который стоял как громом поражённый.

– Насколько я понимаю, первый раз всё вышло непреднамеренно, – сказал молодой рыцарь. – Как бы само собой. Кто-то из Золотого Клана стал сетовать, что задолжал денег одному еврею...

– Золотой Клан? Что это такое?

Андре, нахмурившись, покачал головой.

– Простите, отец, я должен был подумать, что вы, как человек далёкий от всех придворных непристойностей, можете этого не знать. С некоторых пор таким уничижительным названием в Англии именуют круг самых закадычных приятелей Ричарда, объединённых противоестественными склонностями, то есть отсутствием влечения к женщинам. Раньше их называли Позолоченными Меринами, пока кто-то не заметил, что они не мерины, а скорее жеребцы, только кроют не кобыл, а друг друга.

– Да, уж это точно. И что тот малый сказал о еврее?

– Что-то насчёт того, что проклятый иудей просто зубами в него вцепился. Но что бы он ни сказал, этого оказалось достаточно, чтобы Ричард пришёл в ярость. «Так давайте вырвем у сукина сына зубы!» – заорал он и повелел страже схватить еврея в его лавке и доставить в Вестминстер, в Королевский холл. В тот же вечер, за ужином, на глазах у всех присутствующих еврею вырвали зубы. Это развлечение, похоже, так понравилось королю и его приятелям, что с тех пор вошло в обычай. Как правило, если Ричарду или кому-то из гостей становится скучно, король приказывает схватить еврея – не разгневавшего кого-нибудь из придворных, а просто любого еврея – и тащить на расправу. Видимо, считается, что само еврейское происхождение является достаточным основанием для такой кары.

– Господь на небесах!

У мессира Анри отвисла челюсть; на ощупь нашарив спинку кресла, он снова сел.

– Это...

Старому рыцарю отказал голос: он шевелил губами, но не мог вымолвить ни слова. Наконец, тяжело сглотнув, он медленно покачал головой.

– Это бесчестно. И никто не пожаловался? А что же церковники?

Впрочем, едва задав вопрос, он махнул рукой.

– Нет, то была бы пустая трата времени и сил. Церковники ничего бы не сделали, разве что проблеяли поощрение. Но уж кто-нибудь из знати наверняка мог пожаловаться на произвол!

– Пожаловаться? – промолвил Андре Сен-Клер так, будто готов был рассмеяться или разрыдаться. – Кому им жаловаться, отец? Королю, на его же собственное поведение? Вы бы решились так поступить?

Он поднял ладонь, прежде чем отец успел ответить.

– Да, вы, возможно, и решились бы, но что бы из этого вышло? В лучшем случае вы бы вызвали гнев Ричарда и угодили в опалу, поскольку он счёл бы такой протест оскорблением. А в худшем... Кто знает? Это же Ричард Плантагенет! Кроме того, если бы вы об этом заговорили, все решили бы, что вы сошли с ума, коли вздумали защищать какого-то еврея. Ричард мог бы обойтись с вами как угодно, и никто бы не посочувствовал. Вы остались бы в одиночестве, осуждённым и королём, и большинством его подданных.

– Как и ты, если бы заговорил открыто.

Голос Анри, хоть и исполненный сожаления, звучал теперь сдержанно и спокойно.

– И что же ты будешь делать, сынок? Ясно, что нынешнее положение дел тебя не устраивает и ты не хочешь, чтобы всё оставалось по-прежнему.

Андре, однако, колебался.

– Нет, отец, не совсем так. И именно это делает мой выбор столь трудным. Вы, может, и считаете, что я не хочу, чтобы всё оставалось по-прежнему, но для меня это далеко не очевидно. Да, то, о чём я вам поведал, – отвратительно, но многое в моём нынешнем положении меня устраивает... Прежде всего то, чем я занимался в последние месяцы. Мне приходилось выполнять не так уж много поручений Ричарда, по большей части я получал распоряжения от де Сабле. Он достойный человек и, хотя связан с Ричардом, надо полагать, ведать не ведает обо всех мерзостях, которые мы сегодня обсуждали. Самое же страшное заключается в следующем: несмотря на гнусности, о которых я узнал в последнее время, я всё равно вижу в Ричарде многое, достойное восхищения. Он – необычный человек, незаурядный во всём, и в своих достоинствах, и в своих пороках. Да, он жесток и несправедлив по отношению к евреям, но у него не отнимешь мужества, воинского мастерства, полководческого таланта – многих черт, которыми я восхищаюсь и которыми хотел бы обладать сам. И похоже, его народ – весь народ, живущий в Нормандии, Англии, Бретани, Аквитании, Анжу и у нас дома, в Пуату, – любит его... Во всяком случае, когда его нет рядом.

ГЛАВА 6

После того как Андре Сен-Клер, уже поздно вечером, расстался с отцом, юноше было о чём подумать.

Сам того не сознавая, он стал подниматься по лестницам всё выше и выше, словно для того, чтобы посоветоваться с Небесами, и сам не заметил, как очутился на обнесённой зубчатым парапетом караульной площадке самой высокой башни замка Бодлер. Там его окликнул часовой. Андре ответил на оклик, назвал себя, подошёл к просвету между зубцами и вгляделся во мрак. Молодой рыцарь знал – стоит ему наклониться, и он увидит внизу угасающие костры армии Ричарда, целую реку тлеющих угольков вдоль извилистой Луары. Но далеко на западе не видно было ни зги. Подняв глаза и убедившись, что на небе нет ни луны, ни звёзд, Андре понял, что оно полностью затянуто облаками. С глубоким вздохом молодой человек повернулся, уселся между зубцов парапета и, скрестив руки на груди, погрузился в размышления.

На следующее утро он отправится с Ричардом и всем войском к бургундскому городу Везле – считалось, что там, в одной из усыпальниц, тысячу лет назад были захоронены мощи святой Марии Магдалины. Город находился в трёх днях пути на запад от Бодлера и был провозглашён сборным пунктом войск западных стран христианского мира ещё девяносто пять лет назад, в 1095 году. Тогда причисленный позже к лику святых аббат Бернар из цистерцианской обители Клерво отправил из Везле воинов в Первый крестовый поход – отвоёвывать Святую землю у мусульман, турок-сельджуков. Теперь, в июне 1190 года, силы могущественных христианских правителей вновь собирались в этом городе, дабы заручиться благословением святой матери-церкви.

Затем всему крестоносному воинству предстояло двинуться по реке Роне на юго-запад, в Лион. Из Лиона французский король и его сторонники направятся через Савойские горы к Турину, а оттуда – на юг, к Генуе: Филипп нанял для переправки своих войск на восток весь генуэзский флот. Силы Ричарда Плантагенета из Лиона двинутся прямиком на юг, через владения Ричарда, по реке Роне к Марселю, где их будет поджидать английский флот под командованием главного флотоводца мессира Робера де Сабле. Андре не сомневался, что посадка пройдёт гладко, ибо подготовка к ней велась давно, тщательно и с учётом всех возможных препон.

Несмотря на впечатление, сложившееся у старшего Сен-Клера после разговора с сыном, у молодого рыцаря не было никаких сомнений насчёт того, сопровождать ли Ричарда на войну. Андре Сен-Клер, которого год назад спасли от угрожавшего его жизни клеветнического обвинения троицы распутных священников, может, и отказался бы от похода, но сейчас на вершине башни замка Бодлер сидел совсем другой человек. За минувший год Андре сильно повзрослел, и если раньше, по наивности и юношеской пылкости, пожалуй, мог бы открыто выказать своё недовольство поведением короля, то теперь запальчивости и наивности у него поубавилось, зато рассудительности прибавилось.

После того как Андре встретился с Робером де Сабле и выяснил, что оба они принадлежат к одному и тому же братству, молодой человек, долгое время живший в захолустье, в отцовских владениях, и отошедший от дел ордена Сиона, заново осознал свой долг перед тайным обществом. Де Сабле положил конец его уединению: теперь Андре находился в постоянных разъездах, с виду связанных с огромными трудами де Сабле по подготовке флота. На самом же деле он служил курьером между де Сабле и другими членами правящего совета ордена Сиона, резиденции которых были широко разбросаны по территории бывшей Римской Галлии. За тысячу лет своего существования древний союз кланов, возникший в Пиренеях и Лангедоке, расселился по Аквитании, Пуату и Бургундии, а потом и ещё дальше – по Бретани, Нормандии, Пикардии. Однако, как бы далеко друг от друга ни жили дружественные семьи, они сохранили и своё влияние, и своё тайное братство.

Теперь, когда Андре, вместе с некоторыми другими членами братства (одним из них был его новый друг Бернар де Тремеле), стал курьером, связывавшим членов правящего совета, он не сомневался, что в будущем его примут в тамплиеры. Это было уже fait accompli[7]7
  Свершившийся факт (фр.).


[Закрыть], залогом тому служило расположение совета ордена Сиона – небольшой группы влиятельных людей, стоявших у истоков ордена Храма и направлявших его деятельность, хотя подавляющее большинство храмовников даже не подозревали о существовании такого совета.

Между тем обстоятельства возникновения сообщества рыцарей-монахов к 1118 году уже вошли в каноническую легенду. Каждый юноша, достигнув возраста, в котором мечтают о подвигах и приключениях, знал, что воин-ветеран Гуг де Пайен собрал крохотный отряд рыцарей – всего девять человек, считая его самого. Рыцари эти поклялись охранять и защищать христианских паломников от полчищ арабских разбойников, наводнявших дороги Святой земли и не дававших никому проходу. Назвавшись Бедными ратниками воинства Иисуса Христа, принеся монашеские обеты бедности, целомудрия и послушания, де Пайен и его люди поселились в городе Иерусалиме, в заброшенных конюшнях на Храмовой горе. От Храмовой горы и пошло название ордена храмовников. Несмотря на свою малочисленность и бесчисленные трудности, рыцари добились на избранной стезе больших успехов, уничтожив множество разбойничьих шаек. Впервые со времени захвата Иерусалима христианами в 1099 году дороги Иерусалимского королевства стали относительно безопасными.

Менее чем за два десятка лет со времени основания ордена, поддержанного Бернаром Клервоским, который собственноручно написал орденский устав, рыцари-монахи стяжали своей доблестью столь великую славу, что число желающих вступить в их ряды бессчётно возросло.

Сперва они были известны во всём христианском мире как рыцари Храмовой горы Иерусалима, потом – как рыцари-храмовники, или тамплиеры (или члены ордена Храма), но официально продолжали называться Бедными ратниками воинства Иисуса Христа и Храма Соломона. Вслед за этим духовно-рыцарским орденом появились и другие, самым крупным из которых стал орден госпитальеров, но рыцари Храма были первыми рыцарями-монахами, и слава их никогда не померкнет.

Так гласила легенда. Но, как нередко случается, правда заключалась в ином. Лишь члены братства Сиона знали, что де Пайен и его товарищи были братьями Сиона и что их послали в Иерусалим на поиски сокровищ. Согласно преданию, сокровища эти были спрятаны тысячу сто лет назад, когда римский полководец Тит, сын императора Веспасиана, разрушил Иерусалим и перебил его жителей. Имелись разные сведения о том, сколько тогда погибло народу, но мало кто сомневался, что было убито более шестисот тысяч евреев. Многие источники, по большей части римские хроники, называли и вдвое бо́льшую цифру. Но какая бы из этих версий ни была правильной, с тех пор евреи – те, кому удалось спастись, – лишились своей родины.

Однако, согласно хранившемуся в братстве преданию, которое и побудило направить в Иерусалим де Пайена и его товарищей, многие из еврейских священников – наследники первоначальной Иерусалимской общины, руководимой сначала Иисусом, а потом его братом Иаковом Праведным, – предвидели трагедию и смогли спастись от разрушения Иерусалима и последовавшей затем кровавой резни. У них не было возможности унести с собой все драгоценные знания, и, собрав хроники своей общины, евреи надёжно укрыли их от ненавистных захватчиков.

Эти люди (их ещё называли ессеями) благополучно выбрались из обречённого города и направились на юго-запад, в дельту Нила, Каир и Александрию, держась ради безопасности большими, но разрозненными группами. Миграция продолжалась годами: потом евреи двинулись на запад, через Африку, вдоль остававшегося по правую руку побережья Средиземного моря, и добрались до Геркулесовых Столпов. Они переправились через разделявший Африку и Европу пролив и оказались в Иберии, а из Иберии, задолго до того, как она стала Испанией, снова пошли на север. В конце концов они перевалили через Пиренеи и добрались до Галлии, где осели в области, известной ныне как Лангедок.

Ни на миг не забывая о своих корнях, беглецы были исполнены решимости рано или поздно вернуться на родину и отрыть своё наследие – погребённый в Иерусалиме клад. Однако, по велению императора, все вернувшиеся евреи подлежали казни, и спасшиеся прекрасно понимали, что выживут только в том случае, если сумеют скрыть своё подлинное происхождение. Чтобы добиться этого, они постарались слиться с местным людом, что оказалось не так уж сложно, ибо тогда, спустя менее ста лет после завоевания Галлии Юлием Цезарем, её население всё ещё представляло собой примитивное, нестабильное общество. Не зная, что их предки вернутся на родину только спустя тысячу с лишним лет, евреи готовились к возвращению – тщательно и методично.

Члены более чем тридцати семейств, первоначально поселившихся в Галлии и называвших себя дружественными семьями, образовали сообщество, которое легко вписалось в тогдашние племенные структуры и сохранялось на протяжении столетий. За это время каждая из семей выросла, став широко разветвлённым кланом. Ассимиляция прошла настолько успешно, что уже в четвёртом поколении лишь немногие избранные – и никто из посторонних – знали, что их семьи когда-то были еврейскими.

С распространением христианской веры и укреплением власти церкви потомки беженцев формально приняли христианство, но создали своё тайное братство, которое назвали орденом Воскрешения в Сионе. Под воскрешением предполагалось возвращение к своей истинной сущности и древней религии и, разумеется, обретение прежней родины, священного Иерусалима. Старейшины семей решили, что они, патриархи, станут единственными членами кланов, хранящими секрет принадлежности к избранному народу Израиля; даже иудейские обряды и церемонии проводились в строжайшей тайне от родных и близких – для их же собственной безопасности.

Однако шли годы, и, хотя община благополучно существовала, долгожданное возвращение всё откладывалось. Старейшинам пришлось определить порядок избрания новых хранителей тайны, дабы обеспечить передачу сокровенного знания из поколения в поколение. Считалось, что лишь один отпрыск мужского пола из каждого поколения семьи имеет право быть принятым в ряды братства. Причём решение о том, годится ли он в хранители, выносилось всем тайным обществом в соответствии с чётко разработанными правилами. Отпрыск мужского пола женщины, которая находила мужа не из представителей семей, не годился для вступления в братство. Но поскольку никто, кроме самих братьев, ничего об этом не знал, никто и не страдал от такого правила.

Помимо происхождения по прямой линии от дружественных семей обязательными условиями – sine qua non – вступления в братство являлись честь, прямота, честность, ум, порядочность, целеустремлённость и способность всегда, при любых обстоятельствах, строго соблюдать тайну. Поскольку семьи быстро разрослись, нехватки новых членов братства не ощущалось. Если ни одного представителя данного поколения какой-либо семьи не считали подходящим, вообще никого не избирали и право быть избранным переходило к следующему поколению, что никоим образом не сказывалось на репутации семейства.

Система была хорошо продумана и с самого начала прекрасно себя оправдала. Поскольку к кандидатам предъявлялись разносторонние и весьма высокие требования, отбор проходил неспешно и нового члена братства избирали только после долгого, внимательного наблюдения. Никто не мог стать избранным до достижения восемнадцати лет, но часто в братство принимали в куда более зрелом возрасте.

Когда избранника начинали готовить к посвящению, он не сразу догадывался, что происходит, хотя, конечно, понимал: его готовят к чему-то очень важному, к некоему серьёзному и секретному делу, а занимающиеся его подготовкой люди, его наставники и покровители, достойны глубочайшего уважения. Лишь пройдя посвящение (которое принято было называть возвышением) и став полноправным членом братства, новичок начинал понемногу понимать, что к чему... И только тогда до него доходило, что в своей семье он – единственный из ныне живущих, кому открыта тайна. Зачастую именно с этим новичку было труднее всего смириться. Вдруг оказывалось, что он в некотором смысле стал навеки чужим своей родне: ему была известна истина, которой он не мог поделиться с близкими. Больше того – он не имел права даже вскользь заговаривать о том, что отныне наполняло его жизнь, становясь всё более важным, в то время как его родные оставались в неведении.

До недавних пор Андре Сен-Клер вёл в отцовских владениях обычную жизнь молодого рыцаря и, хотя прошёл посвящение, не принимал участия в делах братства, поэтому все эти соображения не слишком его волновали. Но теперь обстоятельства изменились – и сегодняшний разговор стал ярким тому примером. Молодого брата Сиона как громом поразила мысль о том, что, по иронии судьбы, его отец даже в страшном сне не смог бы увидеть, какое прямое и непосредственное отношение имеет к нему самому обсуждавшийся вопрос о евреях. Мессир Анри Сен-Клер, благородный анжуец, чрезвычайно гордился своими корнями, своим происхождением из старинного, знатного рода. Он ничуть не кривил душой, когда говорил, что не имеет предубеждений против евреев, его сын ничуть в этом не сомневался. Однако Андре знал: хотя его отец говорил совершенно искренне, он был бы оскорблён и возмущён до глубины души, услышав, что в его жилах течёт еврейская кровь, а его предки были иудейскими священниками. И уж, конечно, для него была бы совершенно неприемлема мысль о том, что его сын может не только верить в своё еврейское происхождение, но и строить в соответствии с ним свои жизненные планы. Случись старику узнать всё это, он никогда бы с этим не смирился, и Андре оставалось лишь стиснуть зубы и смириться с положением дел, изменить которое было не в его власти.

Вырывание зубов у евреев было, разумеется, отвратительным, но далеко не самым страшным проявлением королевской жестокости. Андре рассказал о подобных случаях лишь потому, что они должны были произвести на отца должное впечатление благодаря своей бесстыдной наглядности. Сам Андре прекрасно знал, что подлинное злодейство состоит не в представлениях на королевских пирах, а в беспощадных, безжалостных гонениях на евреев, развернувшихся в последние полгода по всей Англии.

Всё началось в день коронации Ричарда, третьего сентября минувшего, 1189 года, на коронационном пиру. Пир был примечателен (или, как говорили многие, скандален) тем, что на холостяцкую попойку не пригласили ни одной дамы, включая вдову покойного и мать нынешнего короля. Уже к концу сборища, когда все гости основательно напились, явилась делегация еврейских купцов с подарками и добрыми пожеланиями для новоиспечённого монарха. Но при входе в Королевский холл их остановили, подарки отобрали, а самих делегатов раздели, избили и вышвырнули на улицу. Погнавшаяся за ними с улюлюканьем толпа преследовала несчастных до самого еврейского квартала Лондона, а ворвавшись туда, принялась поджигать дома.

Никто не предпринял попыток остановить бесчинства, пока пожар не начал распространяться на соседний, христианский квартал. На следующий день Ричард демонстративно проигнорировал это беззаконие, хотя и приказал отправить на виселицу нескольких мародёров, грабивших загоревшиеся дома христиан. Архиепископ Кентерберийский, со своей стороны, не только не сказал ни единого слова в защиту злосчастных евреев, но и заявил: если они предпочли отвергнуть учение Христа, они должны быть готовы к тому, что к ним будут относиться как к пособникам дьявола.

Неудивительно, что народ последовал воодушевляющему примеру короля и архиепископа, и по многим крупным городам Англии прокатилась волна погромов, причём жажда пустить кровь «распявшим Христа» подхлёстывалась истеричным стремлением отвоевать Святой город у безбожных сарацин.

Накануне Пасхи, за месяц до своего возвращения в Анжу, Андре был послан с поручением в королевский арсенал города Йорка. Во время случившихся там возмутительных событий он находился в пути, но, когда прибыл в Йорк, все только и говорили, что о недавних событиях.

Спасаясь от разъярённой толпы, пять сотен местных евреев – мужчин, женщин и детей – укрылись в укреплённом Йоркском замке, а когда погромщики окружили твердыню, крича, что евреям «не укрыться от кары», беглецы, дабы избегнуть пыток и издевательств, покончили жизнь самоубийством. Все пятьсот человек.

Андре, конечно, знал, что вспышки беспричинной жестокости время от времени случались и у него на родине. Но в Англии они происходили с таким размахом, так часто и с такими кровавыми последствиями, что настроили молодого человека против этой страны, а роль, которую играл в постыдных событиях недавно коронованный монарх, отбивала у Андре всякое желание поддерживать Ричарда, участвуя в его военных авантюрах. Лишь несравненно больший долг – братские обязательства перед орденом Сиона – мешал юноше навсегда расстаться с Англией и с её монархом. Однако, даже сознавая, как важно и необходимо то, что он делает по поручению братства, Сен-Клер с трудом преодолевал своё отвращение к королю. Ему приходилось носить маску, притворяясь полным воодушевления, что было отнюдь не просто.