Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 61 (всего у книги 63 страниц)

– Ты собиралась уходить? – спросил я.

– Собиралась… только не думала, что придётся уходить сегодня.

– Куда?

– К сестре, в деревню.

– А почему сегодня?

– А ты сам как думаешь? – она прищурилась. – Пришёл ты, с пленными… как ты думаешь, когда патруль начнёт прочесывать дома?

Чёрт, вот тут я, конечно, не подумал… но…

– Как вы собирались уйти? – я кивнул на машинку. – Ты же явно её не бросишь?

Ответом был короткий кивок, после которого наступила тишина. Она не торопилась с ответом, поглядывая на моих пленников. Так что… ответ я услышал чуть позже, она шептала мне на ухо:

– Антон Рымша обещал нас вывести…

– Это кто?

– Колесник с улицы Бригидской. Он возит отремонтированные подводы на южную окраину. У него там мастерская… он обещал взять нас с отцом и машинку при ближайшем выезде. Но… придётся обратиться к нему сегодня.

– Рымша далеко?

– Через два огорода, – она говорила с удивлением, словно я должен был это знать. – Стас… из окна же видно…

«Чёрт… не хватало ещё, чтобы она засомневалась во мне… хотя, можно сослаться на контузию, если начнёт спрашивать».

– А ему можно доверять?

Она посмотрела на меня тем взглядом, который бывает у людей, переживших оккупацию.

– Стас, что с тобой? Твой дед же…

– Контузия, – тут же сообщил я. – У меня в башке – просто мясо, не иначе… в памяти… одна стрельба, да убийства врага… прости, я правда мало что помню, а если и помню, то кусками.

Через пять минут разговоров о жизни она отвела меня обратно на кухню и показала, где работает тот самый Антон. Из окна, выходившего в сад, действительно была видна мастерская, которая представляла собой приземистый сарай с двускатной крышей, отделённый от нас двумя огородами.

– Пусть твои люди уведут их отсюда, – она кивнула на пленных. – Стас… поехали с нами? Зачем тебе всё это? Люди… стрельба… пленные… Я знаю место, где нас примут и где мы будем в безопасности.

Глава 21

Я стоял у кухонного окна и смотрел на тот самый сарай с двускатной крышей, где ворота были распахнуты настежь. Да не просто так…

«Твою же ж…»

К этим воротам шли немецкие солдаты. Их было трое, ефрейтор, как я успел определить, шёл впереди, двое за ним, с карабинами на плечах. Шли не торопясь, по‑хозяйски, как ходят люди, которые знают, что здесь им никто не посмеет перечить. Ефрейтор указал на ворота мастерской, что‑то бросил через плечо, и один из солдат отделился, встал у забора, повернувшись лицом к улице. Второй остался у ворот.

– Марта, – я обернулся. – Солдаты идут к Рымше.

Она выронила полотенце, которым вытирала руки. И по одному выражению её лица было видно: в голове у неё промелькнуло лишь одно…

Всё, конец… никто никуда не поедет…

– Стас… – прошептала она и бросилась к окну, оттолкнув меня плечом.

Я не сопротивлялся. Она смотрела в то же окно, и пальцы её вцепились в подоконник.

– Нет, – она произнесла это ещё тише. – Нет, нет, нет… он же обещал. Нам нужно сегодня… а если…

«Хм, либо это просто проверка, либо он что‑то обещал. А может, что‑то натворил. Смысл паниковать?»

– Марта, выдохни и послушай меня, – я положил руку ей на плечо. – Сколько ему нужно, чтобы закончить подводы?

– Не знаю! Он сказал – к обеду будут готовы! Три подводы, одна со сломанной осью… и мы завтра… или послезавтра…

Она начала паниковать. Заикаться… трястись… Понимая, что сейчас она могла сделать какую‑либо дурость, я развернул её к себе и посмотрел прямо в глаза:

– Я уверен, они пришли за подводами, а не за ним. Он полезный человек, как и ты… понимаешь?

Она начала поскуливать.

– Пожалуйста. Просто успокойся!

– Ты не знаешь, – она аж зарычала. – Ты не знаешь, что они делают, когда им нужно что‑то срочное… ты не знаешь, ты не видел!

«Как это не видел? Всё я прекрасно видел…»

– Марта! – мне пришлось её встряхнуть. – Я знаю, что они делают. Я знаю лучше, чем ты думаешь! Но если мы сейчас выскочим туда всем скопом – мы погубим и Рымшу, и себя, и твоего отца. Понимаешь? Просто – успокойся, я сейчас что‑нибудь придумаю.

Тарасов стоял в дверном проёме, и по его лицу я видел: он считает ситуацию отстойной. И он был прав. У нас было четверо пленных, двое из которых связаны, один из которых – Шварц, которого ищет весь гарнизон. Соваться таким составом на разведку – это означало подписать себе смертный приговор.

Так теперь ещё солдаты у мастерской колесника, который – единственный человек, способный вывезти Марту с отцом и швейной машиной. А может, и нас тоже… и Мишу не волновала судьба Марты и её отца, я был уверен.

– Огромный риск, – коротко резюмировал Тарасов. – Делать нам там нечего.

– Если что‑то случится с Рымшей, – ответил я, не оборачиваясь, – Марта с отцом никуда не уедут. Ни сегодня, ни завтра. Ни вообще. А ещё есть шанс, что он сможет вывести нас всех, понимаешь?

Марта посмотрела на меня. Я видел, как она решала: верить или нет. Потом отвернулась к окну.

– Я должна хотя бы посмотреть.

– Нет, – сказал я. – Ты останешься здесь, со своим отцом, а мы сходим.

– Мы? – Тарасов приподнял голос.

– Все мы!

– И пленные тоже?

Я обернулся, посмотрел на сжатые кулаки Миши и понял: если я сейчас ничего не предприму, у нас будет масса проблем. Поэтому сделал пару шагов в его сторону, оттолкнул его к стене и прошипел на ухо:

– А ты что, не понимаешь ничего? Если мы оставим их здесь, с Мартой, кто‑то из этих ублюдков – прирежет её. Понимаешь?

– Мы можем…

– Нет, мы не можем, – перебил я его. – Ладно, если они сами ничего не предпримут, а если, пока нас не будет, сюда нагрянет патруль? Который и так в любое время может прийти. Они её повесят нахер!

– Стас, я…

– Молчи, – более грубо сказал я. – Я не верю ни одному из этих псов. Убил бы каждого, да каждый полезен по‑своему. А теперь сам посуди: до мастерской всего два огорода. С этими четырьмя ублюдками мы дойдём до неё за пять минут и при этом не попадёмся на глаза. Есть пути обхода. И если всё хорошо, мы будем знать, сможем ли мы выйти с ними, – кивнул на Марту. – Или нет. Но оставлять их здесь – ни в коем случае!

Тарасов посмотрел на меня так, будто я предложил ему переодеться в балетную пачку и сплясать на комендатуре. Потом посмотрел на пленных – Шварца, связанного, с кляпом; Краузе, раненого, бледного; Рота, который стоял у стены и, кажется, снова считал что‑то на пальцах здоровой руки; Келлера, который трясся.

– Четверо пленных, трое вооружённых, – загнул Тарасов. – Через два огорода, мимо немецкого патруля, в мастерскую, где уже стоит немецкий ефрейтор. Стас, ты серьёзно?

– Серьёзней некуда, Миша. Сидоров – на Рота. Тарасов – на Шварца. Краузе и Келлер идут сами. Связанные руки Келлера – под одеждой. Краузе хромает – это даже к лицу: раненый обер‑лейтенант возвращается с инспекции. Марта, – я повернулся к ней, – мы идём к Рымше. Если вернёмся – уходим на подводах. Если нет…

– Я не буду ждать, – она сказала это ровно, без эмоций. – Я знаю, что делать, и я пойду с вами!

Юзеф, её отец, появился в дверном проёме горницы. Он был невысоким, сухим старичком, с длинной седой бородой и руками, которые привыкли держать стамеску и рубанок. Он молча посмотрел на меня, на пленных, на дочь. Потом кивнул – один раз, коротко – и вернулся в сени.

Марта подхватила уже собранный узел. Юзеф остался в доме – с машинкой. Если Рымша согласится, вернёмся за ним и машинкой через сад.

– Слушаем меня сюда, господа фрицы, – начал я на немецком, обращаясь к пленным. – Если хоть одна сука… попытается сбежать сейчас, когда мы пойдём, или позвать на помощь, все четверо слягут в яме. Я не стану даже церемониться. Один тявкнул – все трупы.

– Мы и так, – оживился Рот. – Почти трупы.

– Почти, – кивнул я. – Но у вас есть шанс выжить и вернуться в свои дома, – тут я врал.

В общем, меня вроде как все поняли. Через минуту мы вышли через сад. Я шёл первым, за мной Сидоров с Ротом, потом Тарасов, который вёл Шварца на верёвке, пропущенной под мышками. Краузе хромал следом, придерживая Келлера за локоть. Келлер не сопротивлялся, он давно перестал сопротивляться чему бы то ни было.

Между нашим забором и мастерской Рымши лежали два огорода. Заброшенные, заросшие лебедой по пояс. Я шёл первым, раздвигая стебли руками, и чувствовал, как колючие семена цепляются к немецкому кителю. За мной – вереница людей в чужой форме, с чужими документами, с чужими лицами. Тело помнило этот путь: Стас бегал тут мальчишкой, лазил через заборы, дрался с соседскими пацанами за яблоки. Теперь он вёл группу захвата через те же огороды, и единственное, что связывало то время с этим, – грязь на коленях.

У стены мастерской я остановил всех, разумеется, молча. Одним жестом – поднял кулак вверх, и все замерли.

– Тарасов, – я говорил шёпотом. – Шварца отведи к стене и опусти ему башку. Если эта тварь рванёт – нож по глотке. Только специально не режь, этот ублюдок нужен нам живым, пока что.

Миша кивнул, затем усадил Шварца у кирпичной кладки, спиной к забору, и схватил его за волосы, опуская башку вниз. Келлера посадили рядом. Краузе остался стоять, привалившись к стене: его раненая нога не позволяла сидеть на корточках.

– Сидоров, – я повернулся к ефрейтору. – Этот, – кивнул на Рота. – Твой. Дёрнется, убивай.

– Как всегда, – буркнул Гена.

Я кивнул Марте, и мы двинулись к задней двери мастерской. Дверь была деревянной, с петлями, покрытыми ржавчиной. Я толкнул её, невольно съежился от скрипа… и тут Марта проскочила вперёд, я даже матюгнуться не успел. Но и удерживать её я тоже не мог.

В мастерской пахло деревом, стружкой, дёгтем и конским потом. Пол был усыпан стружкой, опилками и обрезками железа. У дальней стены стояли три подводы: две – готовые, одна – с вывешенным передком и снятым передним колесом. Возле неё, на расстеленной мешковине, лежали колесо, шпонка, гайка и молоток. Под навесом за воротами переступали три лошади: две уже в упряжи, третья привязана к столбу.

Антон Рымша стоял посреди мастерской. Он был широкоплечим мужиком, одетым в кожаный фартук поверх засученной рубахи. Лицо у него было как у кузнеца – крупное, жёсткое, шея – как у быка, не иначе! И он…

Реально спорил с немецким ефрейтором, который стоял у ворот и тыкал пальцем в подводы.

– Drei Wagen! Jetzt! – ефрейтор повторял это уже, судя по всему, не в первый раз. – Jetzt, versteht ihr?

Рымша отвечал по‑польски, медленно, с расстановкой, будто разговаривал с умственно отсталым ребёнком:

– Пане офицер, я не могу поставить колесо на сломанную ось. Её нужно сменить, потом посадить колесо, забить шпонку и затянуть гайку.

– …

– На это у меня уйдёт час, а может, и больше! – Он злился, очень сильно злился. – Если я сейчас поставлю колесо на эту ерунду, оно отвалится на первой версте, и ваша подвода перевернётся вместе с грузом! И тогда виноват буду я, пан офицер! А мне оно надо⁈

Ефрейтор побагровел. Он схватился за карабин и сделал шаг вперёд, но Рымша даже не отступил. Он наклонился, поднял с мешковины молоток и протянул его ефрейтору.

– Что, самый умный? Ну тогда попробуй сам, пан. Поставь его, а я на это посмотрю, и даже поддержу!

Ефрейтор посмотрел на молоток, на расколотый конец оси, на снятое колесо. Опустил руку с карабина. Он был солдат, а не колесник, и угрожать стволом сломанной оси было бессмысленно. Подвода не поедет от того, что ты в неё выстрелишь.

– Schnell, – бросил он и ткнул пальцем в своё запястье, где должны были быть часы. – Eine Stunde.

«Максимум час? Ну ладно…»

– Сделаю, что смогу, – ответил Рымша, и по его тону было ясно: сделает столько, сколько нужно, и ни минутой меньше.

Ефрейтор развернулся и вышел к воротам. Встал там, скрестив руки на груди, спиной к улице. Второй солдат остался рядом, а заднюю половину мастерской от них закрывали борта двух готовых подвод. Караулили.

Я выступил из тени за задней дверью. Рымша обернулся на скрип петли, и его рука скользнула к верстаку, где лежал тяжёлый молоток. Потом он увидел Марту.

– Марта? – он опустил руку. – Что ты тут… – и тут его взгляд скользнул по моему кителю, по знакам обер‑ефрейтора, по повязке на руке. Молоток снова оказался в руке.

– Пан Рымша, – Марта говорила быстро, тихо, по‑польски. – Это Стас. Стас Ковальчик. Он не немец. Он – наш.

Рымша смотрел на меня. Я видел, как он переводил взгляд с формы на лицо, с лица на форму. Потом – на заднюю дверь, в которую, один за другим, проскальзывали Сидоров с Ротом, Тарасов со Шварцем, Краузе, Келлер. Раненые, связанные, в чужой форме.

Рымша опустил молоток.

– Закрой проход, – сказал он Марте, кивнув на заднюю дверь. – Мешковина там, на гвозде.

Марта стащила с гвоздя тяжёлый кусок мешковины и набросила на проём двери. Рымша подошёл, поправил, прижал кирпичом снизу. Потом повернулся ко мне.

– Ковальчик, – он произнёс фамилию так, будто пробовал её на вкус. – Я знал твоего деда… где он?

– Далеко, вместе с внучкой, – сухо произнёс я.

– Это?

– Пленные.

– Только… четверо? А эти…

– Мои люди, – спокойно ответил я. – А четверо пленных пока живы только потому, что нужны.

Он внимательно посмотрел на немцев, потом сплюнул на землю:

– Убил бы… по башке молотом… – Затем посмотрел на меня. – Вы вооружены?

– Да.

– Раненые есть?

– Только среди немцев. Нам нужна помощь…

Я не договорил, ибо Рымша усмехнулся и начал вытирать руки о фартук. Делал это так долго… что я невольно задумался:

«Откажет?»

Потом посмотрел в сторону ворот, где стоял ефрейтор.

– Марту и Юзефа вывезу, – сказал он. – Это я обещал. Но прятать вооружённых и пленных… – он покачал головой. – Нет… ни за какие деньги, Стас. Даже из уважения к твоему старику.

– Хм.

– Что хмыкаешь? – нахмурился он. – Думаешь, я не хотел бы помочь? Хотел бы! Но у меня тут подводы для немецкой армии, у ворот стоят солдаты, а на улице – патруля просто хоть жопой жуй! Если он, – он кивнул туда, куда ушёл ефрейтор, – увидит лишних людей, мне конец! И вам тоже! Ты уже прости, но я жить хочу.

Я не стал спорить и не стал торговаться. Вместо этого задал вопрос:

– Сколько людей нужно, чтобы сдвинуть исправленные подводы? И какая из них должна уйти последней?

Рымша посмотрел на меня внимательнее. Он понял, что я не прошу укрытия – я предлагаю работу.

– Две подводы готовы. На каждую – по одному возчику. Третью… – он посмотрел на снятое колесо. – Третью доделать надо. Она уйдёт последней.

– Возчики есть?

– Были. Убежали, когда солдаты пришли. Остался я один.

– Значит, так. Ты, Сидоров и Тарасов – возчики, по одному на подводу. Я – сопровождающий обер‑ефрейтор, везу отставших людей к месту сбора транспорта. Пленные – работники и больные. Краузе, Рота и Шварца спрячем под брезентом, Келлера посадим рядом с грузом в рабочей одежде.

Рымша вытер пот со лба фартуком и посмотрел на ефрейтора у ворот. Тот стоял спиной, смотрел на улицу.

– Он пересчитает каждого, – сказал Рымша. – Он уже потребовал три подводы и по возчику на каждую. Если увидит больше…

– Он увидит ровно столько, сколько нужно, чтобы подводы поехали. Но если он спросит, кто эти люди, – я кивнул на дверь, за которой сидели пленные, – ты скажешь: работники, которых ты нанял для погрузки. Больные – которых везёшь по распоряжению комендатуры. Я подтвержу.

– А если он не поверит?

– Тогда мы уйдём силой. Но я предпочёл бы обойтись без этого.

Рымша долго смотрел на меня. Потом – на Марту, которая убирала инструмент с верстака, рассовывая стамески и молотки по ящикам с той суетливой торопливостью, которая выдаёт страх. Потом – на заднюю дверь, за которой шевелились тени.

– Ты понимаешь, насколько это рискованно? Ты понимаешь, что твои пленные немцы могут подать сигнал?

– Умрут в ту же секунду, – спокойно ответил я. – Они пуганые, и с нами они уже многое прошли. Не думаю, что им безразлична целостность собственных шкур.

– Ладно… но… инструмент, – он показал на ящик у верстака. – Я забираю его с собой. Что смогу унести – унесу, остальное – бросим.

– Договорились.

Я повернулся к остальным.

– Сидоров, Тарасов – на ремонт последней подводы. Помогаете Рымше. Я – в форме, изображаю сопровождающего.

Сидоров кивнул и первым вышел к подводам. Он осмотрел переднюю ось последней телеги, присел, провёл пальцами по расколотому дереву. Потом посмотрел на Рымшу.

– Запасная ось есть?

Рымша, уже тащивший из угла длинный брус, остановился.

– Есть. Вон там, за дровами. Я собирался менять целиком.

– Меняем, – подтвердил Сидоров. – Я помогу.

Гена… в некотором роде, преобразился. Не сразу, конечно. Сначала он стоял и смотрел, как Рымша примеряет запасную ось к подводе, проверяет посадку, качает. Потом снял китель, остался в гимнастёрке и начал работать: подкатил колесо, поднёс домкрат и встал с другой стороны.

Сидоров работал молча и правильно. Рымша, заметив это, перестал проверять за ним и занялся креплением оси.

– Колесо, – он кивнул на снятое колесо, лежавшее на мешковине.

Сидоров подкатил его, развернул и посадил на ось. Рымша проверил посадку, ударил молотком по шпонке, провернул. Колесо встало ровно, без перекоса. Рымша одобрительно хмыкнул и затянул гайку.

– Слесарь? – спросил он Сидорова.

– Бывший механик, – ответил Гена.

– Хорошо. Мне одного не хватало.

Марта тем временем возилась у первой подводы. Она присела на корточки, и в руках у неё оказались ножницы, нитки и иголка – всё это она достала из узла, который принесла из дома. Рымша вытащил из‑за дров поношенную рабочую одежду, и Марта быстро распорола несколько швов, прикидывая, что кому подойдёт.

– Марта, – я подошёл к ней. – Что с одеждой?

– На всех хватит, – ответила она, не поднимая головы. – Но кое‑что придётся перешить.

– Тарасов, – я повернулся к капитану. – Переодеваемся. Марта даст тебе куртку.

Марта достала из узла отцовскую куртку, с короткими рукавами. Тарасов посмотрел на неё, потом на меня, потом снова на куртку.

– Нет, – сказал он.

– Миша…

– Я в этом не пойду. Рукава – по локоть! Я в нём как обезьяна.

Марта, не прекращая шить, не поднимая глаз, протянула ему вторую вещь – платье, тоже из узла, тёмное, потёртое, с пуговицами до горла.

– Тогда платье, – сказала она. – Выбирай.

Тарасов уставился на платье, потом на куртку, потом снова на платье. Сидоров, который в этот момент держал гайку, пока Рымша затягивал болт, фыркнул. Гена отвернулся, но плечи его тряслись.

– Ты, блин, совсем… – начал Тарасов.

– Куртка или платье, – повторила Марта. – Третьего не дано.

Тарасов взял куртку. Влез в неё, с трудом продев руки в короткие рукава. Плечи натянули ткань, и куртка треснула по шву на спине. Тарасов выругался, но тихо. Автомат он завернул в брезент и положил на подводу, под край. Долго стоял и думал, а не зря ли?

Я видел его сомнения, поэтому подошёл и прошептал:

– Ты всегда сможешь его выхватить. Сейчас у нас есть шанс выйти отсюда без стрельбы. Понимаешь?

Он фыркнул, но кивнул.

Шварца и Келлера переодевали по одному: развязывали, стягивали форму, затем снова перехватывали руки спереди и прятали верёвку под рубахой.

Роту и Шварцу досталось кое‑что получше: поношенные штаны, рубахи и жилеты. Келлер получил такую же рубаху и такие же штаны, но они были ему велики. Краузе не переодевался, пока что. Его офицерская шинель и форма ещё могли понадобиться для легенды. А вот я… остался в немецкой форме. Я пока что типа обер‑ефрейтор, сопровождающий отставших.

– Сидоров, – я повернулся к Гене. – Свёрток с документами и оружием убери под брезент. И следи за ним! Понял? Если кто‑нибудь полезет под брезент – кричишь мне. На русском, там уже… можно будет не скрываться.

– Понял…

Глава 22

За Юзефом и машинкой всё‑таки вернулись. Когда подводы были готовы, Марта провела Сидорова и Тарасова обратно через два огорода. Юзеф успел снять саму машинку с чугунной станины: мужчины притащили основание, а он с Мартой – машинку и узлы. Рымша уложил всё на первую подводу, между ящиками, и накрыл мешковиной.

После этого я собрал всех. Посчитал, сколько нас в сумме, так, чтобы всё было наверняка… и по итогу, нас, точнее… «моих», было семь. Плюс Рымша, плюс Марта, плюс Юзеф. Итого: десять.

– Рымша, – я повернулся к колеснику. – У Шварца, Рота и Келлера запястья остаются стянутыми. Краузе идёт со свободными руками – ему ещё изображать офицера.

– А если увидят?

– Под одеждой не видно, но, если кто‑то из вражеских патрулей рыпнется, мол, проверить и что‑то ещё, мы будем стрелять. Это я тебе говорю, чтобы ты знал.

– Может, вы это как‑то сами? – протянул было он, но тут увидел физиономию Тарасова. – Ладно… предупреждён – значит вооружён.

– Именно.

Рымша приоткрыл дверь, посмотрел на ефрейтора у ворот. Тот по‑прежнему стоял спиной, скрестив руки.

– Мы разделимся, – неожиданно заявил он.

– Почему это?

– Инструмент, – он показал на ящик, уже собранный и перевязанный бечёвкой. – Его я забираю с собой. Ефрейтор потребовал, чтобы я ехал с подводами и остался при немецком транспорте. Я – мастер, мне велено сопровождать.

– И смысл разделяться?

– Да потому, – Рымша говорил тихо, почти шёпотом. – Что он пойдёт за мной! Вам будет проще от этого! Считайте, на старте на вас внимания не будет!

– Меня это не устраивает, – сухо парировал я. – Разделяться из‑за одного немца – глупо и бессмысленно.

– Я не хочу участвовать, – только было начал он, как я его перебил.

– Рымша, посмотри на меня! Форму видишь? Я знаю немецкий на отличном уровне, поверь, я смогу этого ефрейтору пояснить, что не его дело соваться к нам!

Он ничего на это не ответил, видимо, понял, что спорить со мной не имело никакого смысла. Так что всё было готово к выходу.

Перед выходом я ещё раз распределил места. Рымша вёл первую подводу: там лежали его инструмент и разобранная машинка. Тарасова я снял с вожжей – оставлять трёх связанных пленных без вооружённого человека было нельзя. Вторую взялась вести Марта, с лошадьми она управляться умела; рядом посадила Юзефа. Последней правил Сидоров. Краузе садился с ним на облучок, а под брезентом оставались Шварц, Рот и Келлер. Тарасов сидел там же и следил за всеми троими. Я должен был идти рядом.

– И что мы делаем? – озадачился Рымша. – У меня путь согласован… вы… куда вас?

– Пока туда, куда едешь, – спокойно пояснил я.

– На склады?

– Да, но если по пути будет безлюдный поворот, сворачиваем, снимаем ефрейтора без свидетелей и всеми тремя подводами уходим на южную дорогу.

– А если не получится? Если безлюдного поворота не будет? Что тогда?

– Тогда не дёргаемся и идём до складов по легенде. Там будем искать другой выход. Сейчас наша цель – покинуть эту точку, и чем быстрее, тем лучше.

Ефрейтор у ворот обернулся на скрип колёса: Рымша выкатывал первую подводу из мастерской.

– Ну и! – ефрейтор топнул ногой. – Готово? Где остальные⁈

– Две готовы, – ответил Рымша по‑немецки, с тем же тяжёлым, неспешным акцентом. – Третью загружаю. Пять минут.

– Быстрее! Подводы нужны для вывоза армейского имущества со складов на восточную дорогу! Вы – последний транспорт сегодня!

И ровно в этот момент я вышел к ефрейтору. Рядом со мной шлёпал, точнее, хромал Краузе. Когда нас увидел ефрейтор, он заметно охренел…

– Обер‑ефрейтор, – ефрейтор посмотрел на мою форму, потом на Краузе. – Как вы тут…

– Зашли с той стороны, – я махнул за спину. – Я посмотрел мастерскую, вы куда‑то выезжаете?

– В центр, на склады, – тут же пояснил тот. – Готовили подводы для нужд армии. А вы… кто это с вами?

– Обер‑лейтенант Краузе, – ответил я. – Мы вернулись с инспекции южного сектора, он, – я покосился в сторону Краузе и одним своим взглядом дал ему понять – ляпнет лишнего? Умрёт. – У нас раненые и контуженные, я сопровождаю его и отставших людей к месту сбора транспорта.

– Сборы… ах, нам же по пути! – начал было ефрейтор, но тут же сощурился, словно пытался что‑то понять в лице моего пленного.

Понимая, что сейчас может всё сорваться, я кивнул Краузе, и тот начал говорить. Он произнёс ровно те слова, которые мы отработали: инспекция, разрушенный пост, отставшие люди, место сбора.

Казалось бы, всё прошло как по маслу: ефрейтору понравилась наша история, вопросов толком он не задавал. Да к тому же у меня был путевой лист из комендатуры Шварца. Но когда начали вывозить остальные подводы и цеплять их к лошадям, ефрейтор нахмурился. Здесь были лишние люди. И дело было не в нас и моих людях.

– Это кто? – он ткнул пальцем в Марту и Юзефа, которые стояли у второй подводы.

Юзеф держал в руках свой инструмент: стамеску и маленький рубанок, завёрнутые в тряпку. Марта прижимала к груди узел с швейными принадлежностями.

– Возчики и работники, – ответил Рымша. – Мои.

– Слишком много, у нас тут свои, – он махнул рукой на меня. – Так что гражданские тут не нужны. Пускай остаются.

– Пан офицер, – Рымша прекратил запрягать лошадь и выпрямился. – Эти люди помогут… они…

«А что ты ему можешь сказать? Что они свои? Нет, он тебя нахер пошлёт… чёрт…»

Мне срочно надо было что‑то предпринять. Я хотел вывести как Марту, так и её отца… и всё складывалось не так, как планировалось…

Ефрейтор тем временем смотрел на Рымшу с неприкрытой злобой. Для него гражданские были мусором, лишним грузом. Да и «он не такси», если у него вообще было понимание этого слова. В целом договора на лишних не было. А ещё его злило то, что Рымша повернулся к нему спиной и продолжил возиться с упряжью.

– Обер‑ефрейтор, – он обратился ко мне как к старшему по званию. – Эти люди – с вами?

– Да, – ответил я. – Портниха и столяр. Их велено доставить на склады: её – к ремонту обмундирования, его – к починке ящиков и подвод. Инструмент при них. Обер‑лейтенант доложит коменданту.

Ефрейтор посмотрел на узел Марты, на завёрнутые инструменты Юзефа, потом на Краузе. Легенда была простой и совпадала с тем, что он видел. Через полминуты он кивнул. А после сел на последнюю подводу – ту самую, где под брезентом лежал Шварц. Карабин положил на колени.

Вот этого я не планировал. Никаких лишних ушей и всего прочего…

Шварц лежал позади ефрейтора, накрытый плащом, со связанными руками, спрятанными под тканью. Тарасов сидел на ящиках между ними, и автомат его лежал под свёрнутым брезентом, в полушаге от руки. Рот и Келлер устроились по другую сторону, между тюками; стянутые запястья скрывали рубахи и мешковина.

Я накрыл свёрток с документами своей шинелью и повернулся к Тарасову.

– Подвинься к больным, – сказал я громко, по‑немецки, чтобы ефрейтор слышал. – Им нужен воздух.

Тарасов не сразу, но понял. Затем, проследив за моим взглядом, осознал, как мы были близки к провалу. Он устроился так, чтобы загораживать Шварца от ефрейтора. Немецкий солдат сидел на том же тюке, с карабином на коленях, и смотрел на улицу. Он видел спину Тарасова и край брезента. Связанные руки Шварца, Рота и Келлера оставались невидимы.

Наконец подводы выехали из мастерской. Открыто, средь бела дня, с нежеланным провожатым на последней телеге.

Я шёл рядом с последней подводой, придерживая борт. Краузе сидел на облучке, свесив раненую ногу. Сидоров правил лошадью – неумело, но терпимо: на прямом участке хватало и этого. Марта правила второй подводой, рядом сидел Юзеф. Я видел, что она то и дело оглядывалась на ефрейтора, который ехал в нескольких шагах позади её отца и рядом со Шварцем.

Вскоре мы убедились в том, что улицы Гродно были ещё живы, а ещё… что здесь было очень много вражеских единиц…

Здесь было всё! Грузовики, подводы, солдаты. У одного перекрёстка стояла колонна пехоты – человек сорок, с ранцами и карабинами. Ждали команды. Офицер на коне рысил вдоль обочины, отдавая распоряжения. Никто не смотрел на три подводы с колесником и обер‑ефрейтором.

Да и к тому же Рымша вёл колонну с каменным лицом, не оборачиваясь по сторонам, словно свыкся с мыслью оккупации. У карьера Рымша обернулся и посмотрел на меня, ожидая команды. По нашей договорённости, мы должны были свернуть, чтобы… уйти. Все вместе.

И когда я кивнул, он натянул поводья, и подводы свернули вправо, на просёлок, шедший вдоль старого торфяного карьера, заросшего ивой. Ефрейтор не сразу понял перемены, а когда осознал, поднял голову.

– Куда? – он схватился за карабин. – Это не восточная дорога!

– Объезд, – ответил Рымша, не оборачиваясь. – Большая дорога перегружена. Обер‑ефрейтор велел направить на объезд. Через пять минут выйдем к складам. Поверьте, я знаю эту дорогу!

Ефрейтор посмотрел на меня, я тут же кивнул.

– Объезд, – подтвердил я. – Восточная дорога перегружена.

Он не поверил. Я видел это по его лицу: губы сжались, рука на карабине побелела. Тогда я достал маршрутный лист и развернул его так, чтобы он увидел заголовок комендатуры.

– Я отвечаю за доставку раненого офицера и сам выбираю безопасный маршрут. Вы отвечаете за подводы. Хотите оспорить – вернёмся в комендатуру вместе, и вы объясните, почему задержали обер‑лейтенанта.

Я не повышал голоса. Просто держал бумагу перед ним и ждал.

Ефрейтор посмотрел на маршрутный лист, потом на Краузе и сел обратно. Карабин остался на коленях. Только вот мой план сразу затрещал по швам. И здесь были солдаты! И много! Так что…

«Б… что нам делать?»

Даже несмотря на то, что мы чуть сделали дугу, исполнить план было не суждено. Мы даже здесь были как на ладони перед немецкими солдатами. И от мыслей – убить ефрейтора и сбежать, пришлось отказаться.

В общем, через карьер мы вышли к городскому складу… двор склада был забит: ящики, повозки, два грузовика, мотоцикл. Солдаты таскали мешки, ссорились, перекрикивались. Над всем этим хозяйством возвышался человек, который, я сразу понял, был куда опаснее ефрейтора.

Он стоял у штабеля ящиков, опираясь на палку. Он был хромым, но крупным, с такими руками, которым впору было гнуть подковы. Он говорил так, что вокруг него всё двигалось: грузчики бежали, возчики торопились, снабженцы замолкали на полуслове.

– Быстрее! – он увидел наши подводы и ткнул палкой в их сторону. – Так? Три? Отлично! Сюда!

«Твою мать…»

Подводы въехали во двор. «Бык» обошёл их, постукивая палкой по колёсам, проверил оси, заглянул под кузова. Потом начал приказывать:

– Две вести к дальней двери, – он указал палкой на противоположный конец двора. – Последнюю… к навесу. Она целее, а там у нас медицинское имущество.

Он начал распределять возчиков: одного – туда, второго – сюда, третьего – на разгрузку. Рымшу с первой подводой он хотел забрать на дальнюю погрузку, вторую отправить следом, а последнюю с пассажирами оставить у навеса.

Я подошёл к «своим», помог Краузе спуститься с облучка, тот охнул, когда раненая нога коснулась земли. Я показал фельдфебелю повязку.

– Это обер‑лейтенант Краузе, – сказал я. – Он тяжело ранен и ему нужна эта подвода, чтобы везти его дальше.

– Фельдфебель Курт Вельтер, – представился он. – Вы?

– Обер‑ефрейтор Эрих Бауэр, – ответил я именем из солдатской книжки, под которую был одет. – Сопровождающий.

Вельтер посмотрел на Краузе, на повязку, на меня. Он был человеком практичным и понимал: больной офицер с сопровождающим – это повод не трогать подводу. Он кивнул.