Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 63 страниц)

Глава 5

Округлив глаза, он опустил готовые к захвату руки и сделал медленный шаг в сторону. И когда я снова сорвался с места, прокричал мне в спину:

– Псих!

Псих? Пускай будет так…

Я уже почти выскочил к тому переулку, где мы с дедом и Зоськой рванули на станцию, когда воздух снова содрогнулся. Сначала – просто нарастающий гул, а вот затем – переходящий в жужжание, от которого аж зубы начинали стучать. Я и без подсказок понял: самолёты. Память, мать её.

Задрал голову и увидел, как по небу сквозь багровое зарево пожаров шли тёмные чёткие силуэты. По направлению к вокзалу. И это были не наши.

И тут же из-за угла вывалилась толпа красноармейцев. Их было человек десять, а может, и больше. Видок потрёпанный, лица злые, часть из них вообще без пилоток. Один тащил на себе пулемёт, а рядом, не отставая, бежал здоровяк-второй номер, в руках у него была винтовка, на плечах крест-накрест болтались сумки с запасными дисками. Другой боец тащил раненого, взвалив того на плечо.

– Отходим! – орал красноармеец с окровавленной тряпкой на пол-лица. – К Лососне! Шевелитесь, мать вашу!

– Лососна… – только и вырвалось у меня.

Один из бегущих, пацан совсем, на ходу махнул мне рукой:

– Братишка, беги за нами! Ходу! Немцы скоро в город придут!

Они пронеслись мимо, а я стоял как вкопанный. Внутри всё… да не знаю даже, как описать. Провалилось? Да, скорее всего, так. И всё из-за одной-единственной чёткой мысли: «времени больше не было».

Если фрицы уже рвались в город, то какой там заслон на Лососне? Его просто скоро не будет! Ну, продержатся час, ну, может, минут сорок – и всё, хана!

Я не успел уйти… но ноги всё равно развернули к дому. Потому что с голыми руками, без ствола, патронов и… без этого рыжего котёнка я до Лососны не доползу.

Когда я влетел во двор, то сразу понял: что-то здесь не так. Нет, дом был целым, соседский уже догорел, новых прилётов не было, но вот калитка была распахнута настежь. А я прекрасно помнил, как дед её запирал!

Но сейчас она висела на одной петле, словно её с ноги выбивали.

«Твою же мать…»

Мой план забрать ружьё медленно таял… но ещё же не всё потеряно? Кто додумается рыскать в полу сарая?

Понимая, что я зря паникую, медленно направился на территорию дома. Вскоре осторожно подошёл к крыльцу. А там на досках чётко отпечатались чьи-то следы. Они были большими, грязными, размер обуви был гораздо больше, чем у меня или у деда.

Дверь в дом была приоткрыта. Я заглянул внутрь – бардак: шкаф распахнут, вещи свалены на пол, стул опрокинут. На столе следы пальцев, испачканных чем-то тёмным.

«Мародёры, – пришла догадка. – Деньги, еда… искали, сволочи, чем поживиться…»

Но меня сейчас больше волновал не дом, а сарай.

Я бесшумно выскользнул обратно во двор и прижался к стене. Из сарая доносился шум. Кто-то сопел, хрюкал, как кабан в поисках желудей. И периодически матерился. Глухо так, вполголоса.

– Куда ж ты, старый чёрт… – бубнил голос. – Знал ведь, куда прятать. У, тварь…

Голос был знакомый, хотя я слышал его впервые.

Память Станислава мгновенно выдала «информацию». Дядька Гриша. Сосед с параллельной улицы. Пьяница, бабник и редкостный урод. Работал грузчиком на рынке, а когда напивался, мог обворовать кого угодно. Дед его терпеть не мог. И Гриша деда ненавидел, потому что дед как-то при всех отвесил ему пинка, когда тот пытался своровать дрова из нашей поленницы.

Он видел, как мы возвращались во двор. Как дед прятал ружьё. Как уходили.

Я скрипнул зубами. Времени не было. Шагнул к сараю, замедлился, поглядывая на дверь, и…

– Эй, ты, – громко сказал я.

Шум и ругань мгновенно стихли.

– Выходи, – продолжил я. – Медленно.

Через секунд двадцать в дверном проёме появилось красное потное лицо с опухшими глазами и трёхдневной щетиной. Память тут же «подтвердила»: да, это тот самый Григорий. Причём изрядно пьяный. Мозг Станислава прекрасно помнил этот «видон». Мужик, в свою очередь, прищурился, всматриваясь в меня, и вдруг расплылся в пьяной ухмылке:

– О! Стасик! – он даже обрадовался. – Живой, значит? А я думал, вы уж в эшелонах… Слышь, малой, а где ваш дед? И мелкая эта, как её… Зоська?

– Уехали, – я смотрел на его руки.

Они были пусты. Ружьё он, видимо, не нашёл, да к тому же был сильно выпивший. Даже несмотря на то, что у нас разные весовые категории, у меня больше шансов свернуть ему шею. Только из-за того, что я трезв, а ему явно хреновенько. Но сразу бычить я не стал.

– Уехали… – он хмыкнул и шагнул ко мне. – Ну и ладненько. Ну и славненько. Хата пустая, значит. Добро бесхозное.

– Это не твоё, Григорий.

– Не моё? – он заржал. – Стаська, ты чё, дурак? Сейчас тут всё ничьё! Немец идёт! День или два – и тут будут фрицы. Им твоё барахло по барабану, а мне жить надо. Своих кормить. У меня баба и трое мелких! Слышишь⁈

«Балабол, ты ищешь, чем поживиться, чтобы жопу свою спасти. Плевал ты на детей и свою женщину».

– У тебя есть работа, – я не сдвинулся с места. – А это – чужое.

– Какая работа⁈ – он сплюнул на землю. – Рынок разбомбили! Склады горят! Всё, Стаська, кончилась ваша советская власть. Теперь каждый сам за себя! Ты лучше беги, пока цел! Мальчишка ещё, успеешь в кустах отсидеться. А это… – он махнул рукой в сторону сарая, – мне нужнее.

Он развернулся, чтобы вернуться в сарай. И тут я увидел. У балки в сарае стояла дедова берданка. А рядом с ней – плотный свёрток с патронами. Гриша нашёл тайник.

Во мне вспыхнула холодная, расчётливая ярость. Без ружья я не выберусь из города. Если этот урод уйдёт с берданкой, я останусь с голыми руками. А без ружья я – мертвец.

– Верни ружьё, Гриша, – сказал я твёрже.

Он обернулся. Улыбка сползла с его лица. Он посмотрел на меня, на мою худую фигуру, и в его глазах зажёгся злой огонёк.

– А то что? – он чуть нагнулся и взял берданку. – Ты мне, Стаська, не указ. Не вояка ты и не боец. Что ты мне сделаешь?

– Верни ружьё, Гриша, – повторил я.

– Вали отсюда, пока я добрый, – прорычал он, направляя ствол мне в грудь. – Иначе пристрелю, как собаку. Мне терять нечего.

Моё тело, тело девятнадцатилетнего Станислава, задрожало. Инстинкт самосохранения заорал: «Беги!» Но разум… разум говорил со мной иначе!

Я видел всё! Дрожь в его руках, то, как он потел! Он стоит близко, ведёт себя ой как неуверенно! Он пьян! Он боится!

Но всё равно вполне себе может пальнуть. Тут ситуацию нужно решать иначе, хитрее… нужно пользоваться тем, что между нами очень маленькое расстояние.

Я опустил глаза, делая вид, что сдаюсь.

– Ладно, – пробормотал я. – Ладно, Гриша… ты прав. Я уйду.

Он расслабился. Ухмыльнулся. Опустил ствол на сантиметров пять-десять и мотнул головой, проговаривая:

– Вот и умничка…

Рука сама нырнула вниз. Пальцы впились в землю у порога, и я швырнул эту грязь ему прямо в рожу.

Гришка дёрнулся, зажмурился, инстинктивно мотнул башкой, но я получил то, что хотел! Он отвлёкся! И через мгновение я полетел на него!

Влетел ему в грудину всем своим весом. Плечом под дых!

Результат был приятным! Он очень тяжело крякнул, даже булькнул, как мне показалось! Берданку он отпустил, а сам бахнулся на землю. Ну, и я, собственно говоря, оказался на нём.

– Сучонок! – взвыл мародёр, и его грязные лапищи потянулись к моему горлу.

Ударить кулаком не было возможности, и я просто боднул его. Лбом прямо в переносицу. Со всей дури. Гадко хрустнуло, и тут же горячо брызнуло мне на лицо. Он заорал, хватка ослабла. Я вывернулся, съездил ему локтем под дых – он аж сжался и захрипел.

И тут краем глаза успел заметить: здоровенная его ручища шарит по земле. Я вскочил на ноги и поднял ногу, чтобы пяткой ударить в дыхалку, но не успел.

Он лягнулся, попал мне в бок. Было, конечно, больно, но терпимо.

И тут раздался выстрел.

Грохот был такой… что временно оглушило. В тесном пространстве он прозвучал как пушечный залп. Мы аж оба замерли. Каким-то макаром этот урод дотянулся и дёрнул спусковой крючок.

«Какого хрена ты берданку зарядил?»

Но ответ на этот вопрос мне был уже не нужен. Ибо пришло осознание: выстрел могли услышать. Кто угодно – от соседей до немцев, если они уже здесь. И времени не осталось, пора заканчивать.

Я моментально оказался рядом, ударил ногой в грудь, присел, схватил его за чёлку и с силой ударил затылком о землю. Раз. Ещё раз. Ещё и ещё… бил до тех пор, пока он не обмяк.

После тяжело поднялся. Адреналин, заполнивший молодое тело, никак не хотел меня отпускать. Ноги дрожали. Руки дрожали… но зато боли не было. Попытался успокоиться, разглядывая этого урода.

К слову, он был живой. Тяжело дышал, конечно, но был жив, не поднимался.

И что дальше? Убить?

Эта мысль пронеслась в голове и тут же исчезла. Я не палач. И даже здесь и сейчас я не стану его убивать. Он мусор, скотина, но не враг. Не фашист.

Я наклонился, пошарил в карманах его штанов. Вытащил нож. Обычный, кухонный, с костяной ручкой. Отложил в сторону: пригодится. Потом проверил пульс на шее. Бьётся. Сильно.

Перевернул его набок. Чтобы язык не запал, и он не захлебнулся собственной кровью из разбитого носа. Автоматическое движение, отработанное до рефлекса на уроках ОБЖ. Как укладывать бесчувственного.

– Счастливо оставаться, Гриша, – прохрипел я.

Поднял берданку, забрал свёрток с патронами, засунул его за пазуху и вдруг услышал шипение.

Дёрнулся, не сразу различив сам звук, машинально отметил, что ружьё-то у меня однозарядное, и, чтобы зарядить патрон в патронник, нужно проделать несколько движений. Если в сарае враг…

Фух… я просто переволновался.

В проёме сарая стоял взъерошенный Мурзик.

– Ну что, хвостатый, – я вытер кровь с разбитого кулака. – Погнали.

Обошёл котёнка, сорвал с гвоздя старую телогрейку деда. Зима будет холодной, я это знал. Сунул в карман кусок хлеба, который остался на столе после обыска Григория. Налил воды во фляжку.

Котёнка замотал в старую куртку и запихал в мешок с завязанными рукавами. Он не сопротивлялся. Только укусил меня за палец, когда я затягивал узел. Ружьё я решил всё-таки прикрыть: так же запихнул его в мешок, а вторым мешком закрыл ствол, затянул горловину.

А потом побежал…

Я нёсся сквозь город, который уже не горел, а тлел. Сумерки опускались быстро, а с ними приходила новая, более страшная реальность. Улицы опустели. Беженцы либо ушли на вокзал, либо попрятались по подвалам. Зато появились военные. Много военных. Отступающие, раненые, потерянные.

Я старался не попадаться им на глаза. Без документов, зато с берданкой! Спрятал её по-хитрому, не просто в два мешка, а ещё и поверх накинул старую телогрейку, стянул узел так, что и не поймёшь, что там ружьё. Но опыт всё равно подсказывал: в такие времена ничего не спасёт от проверки, как бы ты ни прятал свои вещи.

Поэтому пришлось пробираться переулками и заросшими дворами. Иногда даже нужно было отсидеться, чтобы пропустить людей. Кто знает, кому я попадусь на глаза?

Но самое главное – я знал, куда идти. Лососна была к западу от города, там, где река сужалась и был мост. Если части отходили, они уже должны быть там. Но чем ближе я подходил, тем яснее понимал: я опоздал.

Воздух в прямом смысле этого слова гудел! От артиллерии!

Глухие раскатистые удары доносились именно с той стороны, куда я бежал. Земля мелко дрожала – это немного отвлекало, но вскоре появился другой звук. Заговорили пулемёты! Тяжёлые, немецкие. Их я вполне мог отличить от наших «максимок». Немецкая дрянь звучала иначе – резко, отрывисто, как швейная машинка на износ.

Я выскочил на окраинную улицу и замер.

Впереди, метрах в ста, догорал мост. Деревянные пролёты обвалились в воду, и над рекой стоял столб дыма и пара. И виной тому были немцы.

Два броневика на базе «Хорьха» стояли на пригорке и методично поливали берег из пулемётов. Наши, разумеется, отступали. Точнее, пытались отступать. Группа красноармейцев, человек двадцать, залегла за поваленными деревьями и отстреливалась. Но их прижали, и итог, увы, был очевиден. Больше они не поднимутся.

А самое плохое было то, что путь к Лососне был закрыт.

Я прижался к стене разрушенного дома, тяжело дыша. Мурзик в мешке жалобно мяукнул.

– Тише, – прошептал я. – Тише, маленький.

Что делать? Обходить? В обход – несколько километров по болотам, и нет гарантии, что там нет других немцев. Искать другую переправу? Её нет. Я же знаю карту. Единственный мост на пути к своим – вот он, разрушен и под плотным огнём.

И тут я услышал знакомый голос:

– Да пошёл ты! Не трогай меня!

Я обернулся. В доме, вернее, в том, что от него осталось, в проломе стены кто-то спорил. Я скинул со спины мешок, достал берданку. Взвёл курок. Стоп…

Пальцы девятнадцатилетнего Станислава оказались слабее, чем я предполагал. Чёртов затвор будто прикипел: механизм сопротивлялся, и мне пришлось упереть приклад в бедро и навалиться всем весом, чтобы сдвинуть его с места. Наконец, рукоять поддалась, я рванул её вверх и потянул назад. Затвор отошёл, выбросив пустую гильзу. Не глядя нашарил патрон и вставил его в патронник. Теперь главное – закрыть затвор. Снова навалился, толкая рукоять вперёд, пока патрон не встал на место. В последний момент дёрнул рукоять вниз, чтобы защёлкнуть упоры. Руки тряслись, пот заливал глаза, но у меня получилось.

А затем я осторожно двинулся на шум.

В доме оказалась Даша. Она сидела на полу, прижимая к себе бинт, весь пропитанный кровью. А рядом с ней, привалившись к стене, сидел лейтенант Николай. Лицо его было серым, губы белыми. Похоже, шина не помогла. Или он получил новое ранение.

А над ними стоял здоровенный мужик в военной гимнастёрке без ремня. Он пытался отобрать у Даши сумку с медикаментами.

– Отдай, сука! – рычал он. – Мне жить надо! А этому… – он пнул ногой лейтенанта, – ему уже всё!

– Не смей! – кричала в ответ Даша. – Уходи!

Я шагнул в пролом.

– Отойди от них, – сказал я как можно спокойнее, но громко, чтобы меня было отчётливо слышно.

Мужик не ожидал появления лишних глаз и ушей. Дёрнулся от моего голоса. И начал медленно оборачиваться. Но, когда увидел меня, усмехнулся. Меня он всерьёз не воспринимал!

– Щенок, – он расхохотался. – Опусти ружьё, а то поранишься!

– Я считаю до трёх, и если ты не уйдёшь – я тебе башку прострелю! – сказал я. – Раз!

Он потянулся к карману, где, видимо, лежал наган.

– Два!

Я поднял берданку, целясь ему прямо в лоб. Руки не дрожали.

– Три.

Он медленно поднял руки.

– Ладно, ладно… псих. Не дрейфь, – он попятился. – Ухожу-ухожу. Вам тут всё равно конец. Там фрицы, – он махнул в сторону реки. – Всем, кто останется, хана!

– Оружие на пол, – рявкнул я. – Сейчас же и медленно!

Оружия у него не оказалось. Не знаю, за чем он там тянулся, за ножом ли или думал взять на понт, но, когда он задрал гимнастёрку, под ней ничего не оказалось, как и в карманах.

Я постоял, подождал чуть-чуть, думая, убивать его или нет, но всё же стрелять не стал. Выстрел привлёк бы ненужное внимание.

– Вали отсюда, – велел этому уроду.

Проводил его до улицы, подождал, пока он испарится, и вернулся к своим.

Даша сидела на полу, прижимая к груди офицера бинт, уже насквозь тёмный.

– Как он? Как ты?

– Я нормально, – Даша, всхлипнув, размазала по щекам грязь со слезами. – А Коля…

Лейтенант с трудом открыл глаза. Взгляд был мутный, блуждающий. Он долго смотрел сквозь меня, прежде чем сфокусировался.

– Догнал, значит, – наконец хрипло выдохнул он. Из уголка губ потянулась тёмная струйка. – А я вот… не смог. Руку зацепило, потом в грудь. Осколок.

Подтверждая свои слова, Коля оттянул гимнастёрку. Ну а там… всё и так было понятно. Ему конец, к гадалке не ходи.

– Лососна… – закашлялся, давясь кровью. – Мост горит. Вам не пройти.

– Я знаю. У тебя оружие есть, лейтенант?

Тот отрицательно помотал головой и захрипел.

Вся стратегия – коту под хвост. Я должен был выйти к своим, а вместо этого сидел в разгромленной халупе рядом с умирающим лейтенантом, перепуганной девчонкой и котом в мешке. И самым хреновым было то, что совсем скоро город возьмут немцы…

Даша подняла на меня глаза. Долго смотрела, прежде чем спросить:

– А… а что нам дальше делать⁈

И только я собирался ответить, как вдруг…

Глава 6

Николай вдруг закашлялся. Я повернулся к лейтенанту, а у того на губах пузырилась кровь. Через мгновение он размазал её тыльной стороной ладони, оставив на щеке тёмный след.

Я посмотрел на него, на Дашу, потом мой взгляд устремился в сторону реки.

Там всё ещё работали пулемёты. Не сплошной очередью, а коротко, с паузами. Так стреляют по тем, кто ещё шевелится и пытается отползти. Мост дымил, берег простреливался, а открытое место до первых деревьев казалось расстрельной стенкой.

В город назад нельзя. Там уже либо немцы, либо наши, которые сначала положат мордой в грязь, а потом будут разбираться, кто я такой, – без документов и с дедовой берданкой.

К мосту тоже нельзя. Там смерть быстрая и глупая. Но и оставаться здесь – не вариант. Николай захлебнётся, Даша сядет рядом и будет держать ему бинт до последнего, а потом их найдут. Немцы, мародёры, свои – без разницы. Хорошего конца у них не предвидится.

Значит, остаётся только лес. Туда, где есть тень, кусты, овраги и шанс исчезнуть с глаз.

Николай сидел, привалившись лопатками к ободранной стене. Даша сидела рядом на коленях и обеими руками прижимала к его груди пропитанный кровью бинт.

Я присел перед ним на корточки, чтобы он видел моё лицо, а не только берданку в руках.

– Слушаем сюда, – сказал тихо, но так, чтобы оба услышали. – К мосту не пойдём. Уходим в лес, вдоль оврагов, как можно ниже и тише. Даша, сумку не бросай. Коля, тебя потащим, но если начнёшь вставать в полный рост – я сам тебя на землю уложу. Поняли?

Даша только моргнула. По лицу у неё было видно: спорить хочет, но сил на это нет. А Николай аж дёрнулся от услышанного. Сначала только плечом, потом всем корпусом – будто хотел рывком оторваться от стены.

– Ты что мелешь⁈ – злобно прошипел он. – Я должен быть со своими!

Я поднялся с корточек, держа берданку стволом вниз, и шагнул ближе, перекрывая ему взгляд на выбитый проём и реку.

– А я должен вас вытащить, – перебил я его. – И если мы пойдём туда, куда хочешь ты, – погибнем.

Николай упёрся здоровой рукой в пол и попытался встать. Даша испуганно подалась за ним, не отпуская бинт, но не смогла нормально удержать. Лейтенант поднялся всего на пол-ладони, как тут же побелел, скривился и осел обратно на стену.

– Коля, тебе нельзя… – начала она.

– Можно и нужно! – рявкнул он, не обращая внимания на девушку. – Мне нужно к нашим! Мост горит – значит, найдём переправу рядом! Прорвёмся!

На последнем слове он снова попытался податься вперёд. Не встать даже – просто оторвать спину от стены, будто одного этого хватит, чтобы вернуть себе и звание, и приказ, и всю разбитую армию. Даша вцепилась в бинт сильнее, прижимая его к ране, и тихо зло всхлипнула от бессилия.

Я стоял над ним с берданкой, опущенной стволом к полу, и смотрел на всё это. Сочувствовал ему искренне. Даже слишком. Но ещё чётче понимал: если он сейчас поведёт Дашу туда, куда так рвался, – они оба трупы.

– Не дёргайся, лейтенант, – сказал я тихо. – Сядешь ровно – проживёшь дольше.

Он замер в этой жалкой попытке подняться, потом всё-таки осел обратно. Сощурился. Взгляд был горячечный, лихорадочный.

– Ты кто такой, чтобы мне указывать? Щенок…

– Щенок, который только что спас вас, – я чуть наклонился к нему.

Я говорил ровно, без злобы. Но чеканил каждое слово так, чтобы оно вколачивалось в его голову. Ибо по-другому до него было не достучаться.

– Слушай сюда, Николай, – я кивнул в сторону догорающего моста. – Там на дороге – фрицы! Слышишь, как шьёт?

– Это… – только было начал тот, но замолк, закашлялся.

– Там немецкий пулемёт! Они на том берегу прямо сейчас скосили часть тех, кто ещё дышал! А остальные, уцелевшие, если и поднимутся с земли, то только чтобы последний раз посмотреть на врага! И всё, понимаешь⁈

Он молчал, и я решил закончить:

– Всё, обороны – нет. Моста – нет. Наши… наши отходят!

– Наши не могут…

– Чего не могут? – я аж скривился. – Коля, война началась! Линии обороны – нет! Армии в данный момент – нет! Понимаешь, что вообще творится в рядах красноармейцев прямо сейчас⁈ Но это только сейчас. Придёт время, и мы накажем фрица! Но сейчас…

Он молчал. В нём сейчас дрались его упрямство и понимание того, что я прав. И эту правду нужно было вбить поглубже, иначе Коля нас всех в могилу сведёт.

– Сейчас полная неразбериха, понимаешь⁈ – я не давал ему опомниться. – Тебя в темноте могут свои же пришить! Смекаешь, о чём я⁈ В упор! Примут либо за диверсанта, либо за кого похуже! А ещё не забывай: там фриц! Башку поднял, силуэт увидели, и всё – из тебя сыр с дырками сделают.

– Я должен…

– Должен, – отрезал я. – Как и я. И я готов. Но готовность умереть не значит, что надо лезть под пули по первому зову сердца. Родина требует не только крови, Коля. Она требует ума. Требует, чтобы мы били туда, где больно, а не туда, куда страшно. Ударить сейчас – значит просто сдохнуть. А нам нужно не сдохнуть, нам нужно победить. Переждём. Выберем момент. И ударим так, чтобы за нашу землю им пришлось платить по самой высокой цене. Понял меня? Не сейчас. Позже. Когда будет толк.

Николай понял. Несмотря на своё состояние, он понял. И прямо сейчас злобно смотрел на меня и со свистом втягивал воздух. Правду было тяжело принять, но он её принял.

– А что… предлагаешь? – выдавил он и тут же захлебнулся кашлем.

– Как и говорил: найдём укрытие, в идеале – у леса, дождёмся, когда рассветёт, и будем двигаться дальше.

– Утром будет поздно, – процедил он.

Да ё-моё… что я сейчас говорил, а⁈

– Уже поздно, Николай, – терпеливо начал разъяснять. – Я повторюсь, пожалуй: сейчас ничего не видно! Мы попадём либо под шальные пули немцев, либо под огонь своих же. Выбор, как ты понимаешь, только один: переждать!

Ему было тяжело принять мои слова, и даже не то чтобы мои слова, а что девятнадцатилетний пацан прав, а он нет. И всё же спустя минуту тишины – относительной, если не считать рокот пулемёта, – он коротко кивнул:

– Ладно. Твоя взяла.

Но вот когда я обратил внимание на то, как тяжело двигался лейтенант и что до этого он вообще еле-еле поднимался, понял одну истину: нужен ещё один человек. Чтобы смог держать оружие, когда мы потащим Колю.

Я шагнул к пролому в стене, чтобы осмотреться. Снаружи воняло гарью, слышались чьи-то крики, и тут краем глаза заметил движение у угла дома. Не резкое, мол, отсиживался, чтобы напасть, а такое, когда кто-то изо всех сил старался слиться с тенью, спрятаться от всех.

– Эй! – негромко окликнул я, делая шаг вперёд. – Выходи! Я тебя вижу!

Сначала не было никакой реакции, но стоило мне ещё раз окликнуть, как из темноты показался мальчишка. На вид ему было лет шестнадцать, не больше. Запуганный, бледный… в железнодорожной куртке и весь перемазанный мазутом.

Я аж обрадовался. Вот он, ещё один, который нужен! Правда, парнишка совсем юный, и спасение двоих превратилось в спасение троих… да и оружие он не сможет держать… пугливый больно, не дай бог пальнёт.

– Как тебя звать? – спросил я.

– П… П… Петя.

– Понял, я Стас, – я протянул ему руку. – Один?

Он не сразу ответил. Мальчишку очень сильно трясло. Он не спешил протянуть мне руку в ответ и смотрел на меня так, будто я враг.

– Один? – повторил я.

Он кивнул, потом сглотнул и выдавил:

– Да… сирота… был с бригадой, а потом… потому… побежал, думал, укроюсь. А везде уже всё… всё…

Бедняга…

– Слушай, Петя, у нас тут раненый есть, нам нужно, чтобы ты помог нам поддержать его. Ты парень крепкий, видно, что не неженка! Если ты поможешь дотянуть нам его до безопасного места, мы…

– Возьмёте меня с собой? – перебил он меня. – Пожалуйста…

Я опешил, конечно, но тут же быстро закивал.

– Да, возьмём.

– Ладно, я попробую… только не бросайте меня тут, ладно⁈

– Не бросим, – улыбнулся я, пожимая, наконец, ему руку. – Спасибо, Петя. Смотри на меня, – я чуть опустил голову и посмотрел в его глаза. – Сейчас главное – не паниковать! Делай так, как я скажу, и мы выберемся отсюда!

Я похлопал парнишку по плечу, указал ему направление и вернулся вниманием к окружению, осматриваясь. Мост так и полыхал, но туда нам дороги точно не было. Зато левее, за покосившимися остовами сараев, темнела какая-то низина. Память Станислава мигом подкинула подсказку: овраги.

Тот самый лог, что тянулся в сторону от реки, уходя к самым болотам и лесу. Если по дну да по кустам – можно незаметно уйти и от тракта, и от немецких пулемётов. Туда и рванём. В эту чёрную дыру между холмами.

Когда я вернулся, Коля уже о чём-то тихо шептался с Дашей. Понимая, что сейчас есть возможность уйти, решил про себя: хватит отдыхать. Махнул рукой, подзывая Петю, и направился к парочке.

– Нашёл, куда идти, – начал я. – Выход у нас только один, чтобы не застрять в городе.

На меня уставились все трое, ожидая решения.

– Короче, идём через задний двор к оврагам. Там нас закроют кусты, а дальше – лес. Готовы?

Даша и Петя быстро закивали. Николай в подтверждение махнул рукой.

Я поправил мешок на груди, проверил Мурзика. Тот, кстати, за всё это время, как я осматривался, даже не пискнул! Явно понимал своей пушистой головушкой, что дело дрянь и он мне будет только мешать. Сжал берданку в руках и выглянул в пролом.

Снаружи было темновато и шумно. За рекой полыхало, заливая небо багровым. Стрельба то затихала, то вспыхивала с новой силой. Поблизости никого не было. По крайней мере, в коротких вспышках света не заметил силуэтов вокруг. Поэтому…

– За мной, – быстро скомандовал я. – Не отставайте!

Мы вышли… Даша с Петей вели Колю под руки. Лейтенант едва перебирал ногами, но сцепил зубы и упрямо хромал, лишь глухо мыча сквозь стиснутые челюсти от боли. Я это прекрасно слышал и был… наверное, недоволен лишним звуком. Но что поделаешь? Коле было совсем хреново…

Я шёл впереди, пригнувшись, стволом постоянно ощупывая темноту, обходя рыжие пятна света от полыхающего неподалёку склада. Воздух был просто ужасным, дышалось очень тяжело! Вокруг был сплошной едкий дым и тошнотворная вонь горелой резины с палёным мясом.

Я каждую секунду ждал окрика или пулемётной очереди, но нам пока везло. Прошмыгнули мимо остовов сараев, пересекли пустырь, проваливаясь по колено в мокрую траву, и наконец скатились вниз по скользкому склону в овраг.

Пахло прелой листвой, гнилой водой и болотом. Но он был далеко от дороги, и это было главное.

Мы отмерили шагов триста, может, чуть больше, пока я не решил, что достаточно. Здесь овраг расширялся, образовывая небольшую площадку под кронами старых ольх. Ветви густо сплетались, закрывая небо.

– Стоп, – прошептал я. – Здесь.

Этот путь сильно давил на мозги. Меня аж скрутило на секунду. Дежавю, мать его.

Опять в памяти вспыхнула всё та же Чечня… один особый день, похожий на этот…

Мы тогда тоже выходили из «чёрного» квартала. Трое тащили раненого, а я шёл последним, прикрывал своих. Тогда… тоже горело и так же воняло.

Война – она вообще, с… ка, одно лицо имеет, что тогда, что сейчас. Меняются только декорации да калибр.

Я резко выдохнул, сгоняя мерзкое видение. Не то время, чтобы загоняться и вспоминать пережитое… вообще не то время.

Уложили Николая на единственный сухой пятачок под деревом. Тот, как только почувствовал под спиной землю, застонал и закашлялся – звук вышел хриплым, надрывным. Очень неприятным.

Даша тут же отреагировала и метнулась к нему. И тут меня аж колотнуло. Она совершила огромную ошибку! Начала расстёгивать на лейтенанте промокшую гимнастёрку.

– Надо снять это, – бормотала она, голос срывался. – И бинт поменять… там кровь… он весь сырой…

– Стой! – рявкнул я. Даша вздрогнула, подняла на меня глаза. – Не сейчас!

– Но он же истекает кровью! – выкрикнула она.

Я шагнул к ней, положил ладонь на плечо.

– Даша, послушай. Если мы сейчас стащим с него мокрое, он остынет окончательно. У него уже губы синие. Ты по сумеркам не видишь? Он не просто ранен – он замёрз. А если он замёрзнет окончательно… тут никакая перевязка не поможет. Сначала нужно его обогреть!

Она смотрела на меня так, будто пыталась сквозь слова разглядеть правду.

– Но как? – прошептала она. – У нас ничего нет… тут всё сырое.

Я начал лихорадочно соображать и тут же нашёл решение.

– Петя, скидывай куртку и кофту!

Петя замялся, но, поймав мой взгляд, торопливо стянул куртку, потом кофту.

Я быстро расстелил кофту на земле, приподнял Николая ровно настолько, чтобы подсунуть ткань под спину, не снимая мокрой куртки, а именно как буфер между холодом земли и телом. Сверху набросил куртку, потом накинул свою телогрейку, плотно подоткнув края.

Даша, глядя на то, что я делаю, резко встала и метнулась в сторону. Я не сразу обратил на это внимание. А вот когда она вернулась…

«Как же с ней будет тяжело…»

Девушка притащила охапку мокрых веток, которые валялись неподалёку, и принялась торопливо складывать их в кучку.

– Сейчас, сейчас… – бормотала она себе под нос. – Надо развести огонь… хоть немного… он должен согреться…

Только вот этого нельзя было допустить.

– Даша, стой! – я шагнул к ней, присел рядом и накрыл её руки своей ладонью. – Посмотри на эти ветки. Они насквозь мокрые! Они не подойдут для правильного костра!

– Правильного⁈

– Да! Который никто не увидит и не учует!

Я посмотрел на Петю, а тот дрожал так, что, казалось, сейчас лопнет.

– Петя, слушай сюда. Топай наверх, на склон. Сядь за тот толстый дуб. Смотри в сторону дороги. Услышишь что-то – шаги, например, мотор, голоса – сразу сюда. Не кричи, просто тронь Дашу за плечо. Понял?

Он закивал и тут же растворился в темноте. Испуганный, но послушный. Это хорошо.

Я повернулся к Даше:

– Поможешь мне.

Мы начали копать яму размером с противень, сантиметров тридцать в глубину. Даша смотрела на меня как на сумасшедшего, но молча ковыряла землю рядом. Руки у неё были в крови и саже, ногти сломаны, но она не жаловалась.

– Это зачем? – шёпотом спросила она, когда я начал рыть вторую ямку, поменьше, примерно в метре от первой.

– Воздух, – буркнул я, выгребая землю. – Соединю их траншейкой. Прикрою её.

– И⁈

– Что и⁈ – недовольно буркнул я. – Тяга пойдёт снизу через эту щель. Огонь будет гореть в глубине, пламя не вырвется наружу, а дым… – я вытер лоб рукавом, – дым рассосётся в кронах, прежде чем кто-то его заметит. Если вообще будет.

– А если будет?

– Если всё правильно сделать, то не будет никакого дыма! Так, короче, иди собирай ветки! Сухие, слышишь?

– Слышу…

– Не надо зелень или ветки с листьями, мокрое – тем более! Поняла⁈

Она кивнула, хотя по глазам было видно: она не верила в то, что у меня получится. Правда, откуда ей знать всякие механики бездымного костра? Она, как-никак, медсестра, а не выживальщик.

Но надо отдать ей должное: она послушно собирала ветки, перебирая их в темноте, и ни разу ни о чём не спросила.