Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 58 (всего у книги 63 страниц)

Глава 16

Тарасов ушёл к вынесенному дозору – передать по цепочке, что поисковая машина взята и мы идём в Гродно. Тащиться четыре версты до смолокурни ему было незачем: выйти на дозорного, отдать сообщение и вернуться. Ответа я не ждал. Пока связной дойдёт до Зыкова, нас уже будет трясти на дороге к городу.

На всё про всё я дал капитану час.

Мы с Сидоровым остались на дороге с двумя пленными. «Опель» первым делом загнали под сосны, носом к Гродно, чтобы не разворачиваться потом на виду у всей дороги. Солнце поднялось над лесом и начало пригревать; от мокрой ткани потянулся пар, а из канавы потянуло запахом, который ни с чем не спутаешь: кровь, гарь и сырое тепло. Мухи нашли тела раньше нас – над обочиной стоял ровный низкий гул.

Сидоров стаскивал убитых в канаву за ноги и забрасывал лапником и сухой прошлогодней травой. Работал молча, только раз остановился вытереть ладони о штанину и сплюнуть.

Я сел на поваленный ствол берёзы так, чтобы видеть сразу пленных и оба конца дороги.

– Гильзы, – сказал я. – Все, какие найдёшь. Особенно у ельника.

– Немецкие тоже?

– Немецкие оставь. Наши собери.

Он пошёл вдоль обочины, приседая через каждые два шага. Гильзы Тарасова блестели в траве, как рассыпанная мелочь. Все мы не соберём, это я понимал. Но искать здесь будут не следопыты, а комендантский патруль, которому нужен быстрый ответ, лежащий на виду.

Потом взялись за машину.

Кровь в кабине была двух видов: тёмная лужа, натёкшая с сиденья на резиновый коврик, и мелкие злые брызги по внутренней стороне дверцы и нижнему углу стекла. Воду принесли из придорожной ямы в немецкой каске, и Сидоров тёр ветошью, пока стекло не стало просто мутным.

– Не сходит, командир, – сказал он про коврик.

– Переверни его.

Он вытащил коврик, перевернул мокрой стороной вниз и утоптал сапогом. Сойдёт. Часовой у шлагбаума не полезет под ноги водителю.

Хуже было с тентом. Очередь Тарасова оставила ряд дыр по левой стороне, а внутри, у пулемётного гнезда, доски покрылись бурой коркой. Сидоров начал соскабливать её ножом.

– Брось, – сказал я. – Не оттирай.

Он поднял голову:

– Так увидят же.

– Пусть видят. Мы возвращаемся с разрушенного поста, где всю ночь шёл бой. Машина не может приехать оттуда чистой, как из гаража. Чистая машина с пробитым тентом – вот это подозрительно.

Гена подумал секунду и хмыкнул:

– Складно.

– Присыпь песком. Сверху накинь брезент и ящики поставь. Будто везли имущество и отмывать было некогда.

Он раскидал по кузову хвою и песок, притащил два пустых патронных ящика и поставил их на тёмное пятно. Получилось то, что надо: грязный кузов потрёпанной машины, а не место, где только что убили двоих.

Пробоины в борту я осматривал сам. Три штуки, кучно, на уровне груди. Провёл пальцем по рваному краю – металл был вывернут внутрь.

Плохо. Стреляли снаружи, значит, дыры пришлись с той стороны, откуда по легенде на нас никто не нападал.

– Разворачивать не будем, – сказал я вслух, больше себе. – Встанем у стены левым бортом.

Кашель подошёл снизу, из‑под рёбер, и я согнулся, прижав рукав ко рту. Отпустило через полминуты. На манжете осталась розоватая полоса, но Сидоров был в кузове и ничего не заметил.

Я вытер рот и снова посмотрел на дорогу. Пусто.

Когда занят делом, голова молчит. Стоит присесть – начинает перебирать всё подряд: кого убили, что не учёл, откуда придут следующие.

Краузе сидел у переднего колеса, придерживая повязку на голени. Сидоров как раз тащил мимо ещё одного убитого. Офицер проводил тело взглядом до канавы, потом посмотрел на след, оставшийся в грязи. Ни слова. Только губы сжал.

Рот устроился через дорогу. Руки и ноги связаны, лицо спокойное. Пальцы здоровой руки шевелились на колене – раз, два, три. Опять считал. Другого занятия ему не оставили.

– Краузе, – позвал я по‑немецки. – До армии что делал?

Он не сразу понял, что вопрос задан ему.

– Преподавал.

– Что именно?

– Историю. Иногда латынь. Старшие классы.

– Где?

– Во Франкфурте. Гимназия кайзера Фридриха.

Учитель, значит. А теперь весь его класс лежал в канаве – семь человек в одинаковых шинелях.

– И каким образом учитель оказался обер‑лейтенантом?

Краузе потёр грязным пальцем край повязки.

– В тридцать девятом получил повестку. Сначала служил рядовым. Потом увидели документы об образовании и отправили в офицерскую школу. Я просился в архив или канцелярию. Не пустили: для тыловых частей не хватало офицеров.

Он говорил быстро и охотно. Слишком охотно для человека, у которого в двадцати шагах в канаву складывают его собственный взвод.

Вот это мне и было нужно.

– Ещё раз, – сказал я. – С самого начала. Кто в машине, откуда едешь, где остальные.

Он моргнул:

– Я уже…

– Ещё раз.

Краузе перенёс вес на здоровую ногу, поморщился и заговорил:

– Комендантский взвод, обер‑лейтенант Краузе. Выезд по журналу в пять тридцать, проверка южного сектора после тревоги. Пост номер семь разрушен. Четверо моих людей оставлены у моста помогать резерву и охранять место. Со мной водитель, стрелок в кузове и раненый обер‑ефрейтор.

Он назвал всё правильно, но голос к концу пополз вверх, а последние два слова он проговорил быстрее остальных.

– Последние слова проглотил, – сказал я. – И голос задрал. Брандт ниже тебя по званию. Не проси его пропустить машину – раздражайся, что он вообще посмел задержать офицера с докладом.

Краузе покосился на семерых, укрытых лапником.

– Мне придётся обмануть своих.

– Придётся. Начинай сначала.

Второй раз вышло хуже. На третьем он перестал смотреть на канаву и отчеканил легенду ровно, только возле «пост разрушен» запнулся. Я заставил повторить ещё раз. Теперь годилось.

– Запомни этот голос, – сказал я. – У заставы нужен именно он.

– Старательный ученик, – негромко вставил Рот.

– Твоя очередь. До войны кем работал?

Рот повёл здоровым плечом, устраиваясь у сырой стенки канавы.

– В юридической конторе. Лейпциг.

– Чем занимался?

– Гражданскими делами. Наследство, земля, договоры. Хотел сдать экзамены и получить место судьи.

– Не сложилось. Пришлось людей по лесам ловить.

– Бумаги остались бумагами, – ответил он. – Раньше я сверял завещание с реестром. Теперь сверяю донесения, приказы и фамилии. В обоих случаях ошибка обнаруживается в мелочи.

– Только теперь из‑за твоей ошибки человека повесят. И без ошибки тоже.

– А по твоим расчётам их расстреливают. – Рот кивнул на канаву. – Пост, лесничество, семеро здесь. За двое суток. Ты просто не ставишь подпись внизу страницы.

Вот куда он вёл. Не оправдывался – мазал меня своей грязью. Если разницы между нами нет, то и судить его я не вправе.

– Зря стараешься, – сказал я. – Я в Лейпциг не приезжал. По домам там не ходил, имущество не переписывал, соседей в лесничество не тащил. Это ты приехал сюда. С папкой и готовыми бланками.

Пальцы Рота остановились, потом снова начали отсчитывать что‑то на колене.

Я повернулся к Краузе:

– Вы с ним согласны?

Обер‑лейтенант посмотрел на ладони. В складках кожи засохла кровь – не разберёшь, своя или чужая.

– Мне всё равно, кто из вас лучше умеет объяснять убийства, – сказал он. – Я хочу жить.

Он сглотнул и кивнул в сторону канавы.

– Мою жену зовут Элизабет. По четвергам она пишет, что ждёт меня домой, к ученикам и книгам. Утром со мной выехали семь солдат. Теперь они лежат там, а я заучиваю ложный доклад для часового. Заучиваю, потому что иначе вы меня убьёте.

Краузе вытер ладони о мокрую шинель.

– Пусть герр Рот рассуждает дальше. У него для этого всегда найдутся слова.

Рот посмотрел на него и промолчал.

Шаги за спиной заставили меня насторожиться. Тарасов вышел из‑за деревьев, тяжело дыша, мокрый от пота, с раскрасневшимся лицом.

– Связной ушёл, – доложил он. – До смолокурни ему меньше часа. Дозорного я снял с места и поставил ближе, к третьему повороту: если немцы пойдут по нашей дороге, он увидит первым.

– Моторы?

– На дальней дороге слышал два раза. Далеко, к северу. Резерв ковыряется у моста.

– Хорошо. Переодеваемся.

Одежду отбирали придирчиво: без крупных кровавых пятен и с повреждениями, которые можно было спрятать под ремнём, плащом или повязкой. С водителя брать было нечего. У остальных искали то, что не выдаст нас с первого взгляда.

Я застегнул чужой китель со знаками обер‑ефрейтора, перетянул левое плечо чистым бинтом и позволил руке повиснуть. Бинт пустил и через шею, чтобы повязка была видна из‑под воротника. Раненого не рассматривают, раненого стараются лишний раз не трогать.

«Вальтер» ушёл за ремень, рукоятью вправо, чтобы доставать здоровой рукой.

– По местам, – сказал я, когда все переоделись. – Краузе – офицер, Сидоров – водитель, Тарасов – стрелок в кузове, я – раненый обер‑ефрейтор. Четверо вернулись, четверо остались у моста с резервом. По журналу сходится.

– А документы убитых? – спросил Тарасов.

– В планшетке. Если полезут проверять поимённо – уже поздно будет что‑то объяснять. Наши советские вещи, оружие и сапоги – в мешок, мешок под ящики, ящики на кровь.

Сидоров хмыкнул:

– Богатое хозяйство получается.

– Теперь главное. – Я повернулся к машине. – У нас в кузове девятый человек, которого в журнале нет.

Тарасов посмотрел на Рота:

– Вот про него я и хотел спросить.

– Легенда такая: возвращаясь с поста, подобрали раненого. Особый уполномоченный Рот, тот самый, которого со вчерашнего вечера ищет вся комендатура. Вышел из леса сам, рука перебита, в сильном жару, идти не мог.

– А верёвки?

– Верёвок не будет видно. Руки связаны спереди, поверх – плащ. Левая рука в бинте, её никто не станет разгибать: гниёт, вонь такая, что и здоровый отойдёт. Если поднимут тент – он без сознания. Голова набок, глаза закрыты, дышит редко.

Я подошёл к Роту и присел:

– Понял задачу?

– Понял, – сказал он.

– Повтори.

– Я вышел из леса у канала. Меня подобрали. Я в жару и почти не приходил в сознание. – Он посмотрел на меня снизу вверх. – Ковальчик, это неплохая легенда.

– Она твоя же. Тебя действительно ищут, тебя действительно везут в комендатуру, у тебя действительно гниёт рука. Врать почти не придётся.

Ему это понравилось – я видел. Человеку, всю жизнь подшивавшему бумажку к бумажке, приятно, когда его биографию используют как документ.

– Одно, – сказал я, вставая. – Ты поедешь рядом с Тарасовым. Дёрнешься, кашлянешь не вовремя, скажешь слово – он тебя прирежет прямо в кузове и потом уже будет разбираться. Это всё, что тебе нужно про него знать.

Рот молча кивнул. Второй раз повторять не пришлось.

Знаки различия, снятые ещё в русле, мы ему вернули. Без них он был просто человеком в грязном плаще. С ними – грузом, к которому часовой побоится притронуться.

С Сидоровым я прогнал три немецких слова: «яволь», «данке», «цум бефель». Больше ему не понадобится.

– Бумаги передаёшь через окно и молчишь. Руки с руля не убираешь – они у тебя чистые, это сразу бросается в глаза.

Гена посмотрел на ладони, наклонился и провёл ими по мокрой земле у колеса:

– Так лучше?

– Так лучше.

– Тарасов, – я повернулся к капитану. – В кузове сидишь у левого борта, на ящиках, автомат под плащ‑палаткой. Не высовываешься. Если крикну по‑русски «Огонь» – бьёшь по будке и по мешкам с песком, потом по шлагбауму. Сидоров даёт газ, я держу Краузе.

– А если не крикнешь?

– Значит, всё идёт по плану, и ты сидишь и терпишь.

Он усмехнулся:

– Терпеть – это по мне.

Я посмотрел на часы. Начало восьмого.

И вот тут до меня дошло по‑настоящему.

До девяти в комендатуре ждали саму машину. Но в восемь Краузе должен был доложить с седьмого поста. По телефону. По тому самому телефону, который вместе с будкой, столбами и половиной каменного дома лежал сейчас под обломками моста.

В восемь ноль‑ноль в комендатуре просто не зазвонит телефон. И кто‑то грамотный сразу сложит два и два.

– Гена, заводи, – сказал я. – У нас не два часа. У нас – час.

Мы погрузили Рота в кузов. Тарасов забрался следом и накинул на немца плащ. Сидоров сел за руль, потянул рукоятку, и «Опель‑Блиц» рыкнул, выплюнув из трубы клуб чёрного дыма.

Я помог Краузе забраться в кабину и усадил его у правого окна. Он тяжело опустился на сиденье, вытянув перевязанную ногу. Сам я устроился между ним и Сидоровым и сунул «Вальтер» ему под бок, прикрыв ствол полой шинели.

– Поехали.

Дорога на Гродно шла под уклон. Лес редел, пошли вырубки, потом первые заборы и огороды. Движение оживилось: подводы с сеном, колонна пехоты на обочине, мотоциклист с коляской, обдавший нас пылью и грязью. Сидоров вёл ровно, не гоня и не плетясь, с тем спокойным равнодушием, за которым никто не станет искать второго дна.

Меня трясло. Жар поднялся, лоб покрылся испариной, и я вытирал его рукавом, стараясь делать это как можно реже.

Впереди показалась южная застава: шлагбаум поперёк дороги, мешки с песком, деревянная будка. Унтер‑офицер с карабином на ремне и двое солдат.

– Краузе, – я чуть надавил стволом ему под рёбра. – Готовься. Говоришь по схеме. Ничего сверх неё.

Сидоров плавно подкатил к шлагбауму и остановился. Я вжался в спинку, уронил перевязанную руку и приспустил веки – раненый, задремавший на ходу.

Брандт подошёл к водительскому окну:

– Документы.

Сидоров молча протянул маршрутный лист и картонку пропуска. Унтер сверил номер на картонке с номером на крыле, прочитал фамилию и заглянул в кабину:

– Герр обер‑лейтенант Краузе. Пароль?

– «Айхе», – сказал Краузе.

– Отзыв «Вест». – Брандт скользнул взглядом по моей руке, по бинту, по повязке на шее. – Возвращаетесь с седьмого поста?

– Возвращаюсь с инспекции.

– Пост держится?

– Пост разрушен противником. Нападавшие уничтожены. Четверых людей я оставил у моста с резервом. Основной доклад передам лично коменданту.

Брандт кивнул – и вместо того, чтобы махнуть рукой, отступил на шаг и пошёл вдоль борта. Медленно. Считая пробоины.

Я перестал дышать.

Он остановился у заднего колеса. Поднял руку к краю тента.

Сквозь ресницы я видел, как побелели костяшки Сидорова на руле и как Гена заставил себя разжать пальцы. Под тентом было тихо. Тарасов сидел на ящиках в двух шагах от чужой руки, с автоматом под плащ‑палаткой, и я знал: поднимется тент – он ударит первым, не дожидаясь команды.

Краузе повернул голову к окну:

– Унтер‑офицер, – сказал он, и голос у него был раздражённый, усталый, точно такой, какой я вбивал в него на дороге. – Если вы хотите посмотреть на подобранного нами особого уполномоченного Рота – смотрите быстрее. У него открытая рана и сильный жар вторые сутки. Комендант ждёт его и меня. Хотите взять на себя задержку?

Рука Брандта замерла.

– Рот? – переспросил он. – Тот самый?

– Тот самый. Вышел из леса у канала. Больше он ничего не сказал, потому что не приходит в себя.

Несколько секунд унтер стоял и смотрел на тент. Потом опустил руку и вернулся к кабине:

– Проезжайте, герр обер‑лейтенант.

Шлагбаум пошёл вверх. Сидоров включил передачу, и «Опель» медленно покатил вперёд. Я не шевелился, пока мы не отъехали метров на сто и не свернули за угол.

Только тогда я ослабил нажим ствола под шинелью и выдохнул.

– Зачем ты добавил про уничтоженных? – спросил я.

– Потому что иначе он спросил бы, почему я увожу машину, пока нападавшие ещё где‑то рядом, – сказал Краузе, не поворачивая головы. – На заставе не любят непонятного. Им нужен конец истории. Я дал им конец.

Я подумал и понял, что он прав.

– А про Рота ты сообразил сам.

– Вы же сказали не выходить за схему. – Он всё‑таки повернулся, и я увидел, что у него мелко трясётся подбородок. – Но он уже держался за тент.

Я промолчал. Спорить было не о чем: он только что провёл нас через ворота лучше, чем я рассчитывал. И это тоже стоило запомнить – человек, который так быстро учится врать своим, так же быстро научится врать и мне.

А потом начался город.

Я знал здесь всё. Дома с облупленной штукатуркой, угол, где стояла будка сапожника, забор, через который лазили за яблоками – не я, конечно, а Станислав, но тело помнило и забор, и щербину в третьей доске. Кирпичная стена, вдоль которой Зося ходила в школу.

Теперь над всем этим висели флаги – белое, красное, чёрный паук посередине: на почте, на угловом доме, где раньше была аптека Липских. Поверх старых табличек криво прибили новые, готическим шрифтом. Прежние даже не сбили: закрыли сверху, как заклеивают чужой конверт.

У стены пекарни стояла очередь. Женщины, старики, дети. Никто не смотрел на нашу машину. Все смотрели в землю – так, как научились смотреть за эти дни. И вот от этого – не от флагов, не от патрулей – у меня свело челюсть.

На перекрёстке нас притормозил патруль, пропуская колонну грузовиков с боеприпасами. Я сидел, отвернувшись к стеклу, и разглядывал прохожих.

Здесь была моя улица. Отсюда до Тельмана – три поворота. Пустой дом, сарай, где я забрал Мурзика, дверь, которую я закрывал в другой жизни.

Три поворота.

Я поймал себя на том, что уже прикидываю: можно ведь сказать Сидорову свернуть, проехать медленно, просто посмотреть. Одна минута.

И оборвал эту мысль.

Тот, кто едет к цели и по дороге заворачивает к дому, до цели не доезжает. Никогда. Я это знал ещё до Чечни, а после Чечни знал уже наверняка.

– Долго ещё? – спросил я по‑немецки.

– Замковая через два квартала, – ответил Краузе.

Позади, за перегородкой кабины, что‑то глухо стукнуло – Тарасов передвинулся на ящиках. Рот в кузове не видел ничего. Он ехал вслепую и, я был уверен, считал повороты и остановки, восстанавливая маршрут по памяти. Пусть считает. От поворотов ему не легче.

Замковая встретила указателями, флагами и патрулями на тротуарах. Сидоров пропустил колонну грузовиков, свернул в открытые ворота, и мы въехали во двор комендатуры.

Двухэтажное каменное здание, бывшая уездная управа – я помнил её ещё с прежними вывесками. Сидоров подвёл машину к северной стене и поставил левым бортом к камню, как я велел, – пробоинами внутрь.

– Ну‑с… – тихо сказал он. – С богом.

Я не ответил. Я смотрел.

Бронемашина стояла у противоположной стены, под старым каштаном. Ствол задран, люки открыты, возле неё никого. Я вглядывался полминуты и не увидел ни дрожащего воздуха над капотом, ни выхлопа, ни человека в комбинезоне. Холодная. Экипажа нет.

Часовой у крыльца – один. Второй у ворот, за нашей спиной. Двое во дворе курили у поленницы, без оружия, в расстёгнутых мундирах – эти были заняты собой.

Ворота открыты. Наружу – прямо, потом направо. Если придётся уходить бегом, машину бросаем и уходим через южные дворы, как договаривались.

Правое крыло – вон те окна, второй этаж, четыре штуки в конце фасада. Три задёрнуты. Крайнее – нет, и в нём горел свет, хотя утро уже стояло вовсю.

Всё сходилось. Двор был тихий, бронемашина мёртвая, охрана скучающая. Такой двор, куда можно войти.

И именно поэтому мне стало не по себе.

Я потянулся к дверце – и в этот момент в дежурной комнате за приоткрытым окном зазвонил телефон.

Долго. Настойчиво.

Я посмотрел на часы.

Ровно восемь.

«Завтра будет один выходной!»

Глава 17

Пока эта «дрянь», а в нынешней ситуации я и иначе сказать‑то не мог, звонила… у меня появилось ощущение, что она будет трезвонить до тех пор, пока аппарат не сгорит к чёртовой матери или пока не возьмут трубку. Третьего было не дано…

И казалось бы, ну что такого в телефоне? Звонок в полевой комендатуре – штука обыденная, но этот звук настиг меня в тот самый момент, когда я стоял одной ногой на подножке «Опеля» и был готов спуститься. Нервы натянулись до такой степени, что челюсть свело.

«А что, если возьмёт? А что, если про нас уже знают? А что…»

Хренова туча вопросов, ответа на которые у меня просто не было!

Часовой у крыльца повернул голову на звонок, потом отвернулся… и тут дежурный поднял трубку, сказал что‑то короткое, потом замолчал, слушая. Потом произнёс так, что слышал даже я:

– Седьмой… Краузе… в восемь.

«Молю тебя, пожалуйста, пускай пропустят!»

Кого я просил в этот момент, кому молился – даже я сам не знал.

Дежурный через мгновение положил трубку. Затем послышался чей‑то окрик, и уже после дежурный шагнул к окну и выглянул во двор.

Я видел его лицо, правда, не полностью, а вполоборота, в полосе света от настольной лампы. Дежурным был мужчина лет двадцати пяти, в расстёгнутом вороте, с обер‑фельдфебельскими нашивками на рукаве. Он смотрел прямо на нашу машину. А мы стояли у борта, у северной стены, и от дежурного нас отделяли всего двадцать метров пустого двора и три поленницы дров.

Я тронул Краузе за локоть.

– Слышал?

– Слышал, – он ответил по‑немецки, почти беззвучно, одними губами.

– Тогда не тянем. Идём. Если что, у меня ранение плеча. Понял?

– Понял…

Краузе выпрямился. Повязка на голени натянулась, он скривился, но тут же выровнял лицо. На заставе он уже показал, что умеет держаться, а это был уже не шлагбаум и не унтер, а комендатура, где его знали в лицо.

Я повернулся к Сидорову. Гена стоял у водительской дверцы, руки в карманах немецкой шинели, пилотка надвинута на брови. Со стороны казалось, что это типичный скучающий водитель, дожидающийся приказа.

– Планшетку, – я протянул руку.

Сидоров достал из‑за сиденья кожаную планшетку, снятую с Краузе на дороге, и вложил мне в ладонь. Я раскрыл её, проверил на ходу – всё было на месте – и вернул Сидорову.

– Слушай внимательно, – я говорил по‑русски, тихо, почти касаясь губами ворота шинели. – Краузе идёт первым. Ты идёшь за нами и несёшь планшетку.

Сидоров кивнул.

– Краузе, – я перешёл на немецкий. – У дежурного ты не задерживаешься. Одно слово: личный доклад адъютанту и идёшь. Если спросит про пост, отвечаешь, как оно есть, да, разрушен, но все подробности лично. Понял?

– А что отвечать про вас?

– Если спросит про меня – контужен, ранение плеча… потерял много крови, поэтому ты всё время идёшь рядом со мной. Если спросит, почему телефон седьмого молчит, ты не знаешь. Ты уехал до того, как линия оборвалась. Усёк?

Краузе кивнул.

Я посмотрел на часы. Восемь ноль одна.

– Тарасов, – я обернулся к кузову и сказал это едва слышно, по‑русски. – Ты остаёшься. Держишь Рота под тентом. Через двор его не ведём: Краузе знает здание, а связанный Рот привлечёт лишнее внимание. Если кто‑нибудь из дворовых подойдёт к машине – не стреляй. Если начнут поднимать тент – действуй.

Тарасов не ответил, и после этого мы двинулись.

Краузе шёл первым, прихрамывая, но держа спину прямо. Он быстро вошёл в свою роль, в роль раздражённого обер‑лейтенанта, который устал и вернулся с инспекции. Я держался за его локоть, изображая раненого, а Сидоров шагал в шаге позади с планшеткой – как будто при деле.

Двор мы пересекли за двадцать секунд. Прошли поленницы, прошли мимо разбитой телеги, кучи песка и лопаты, которая валялась прямо на дороге. Часовой у крыльца посмотрел на нас, увидел офицерские погоны Краузе, мою повязку, Сидорова с планшеткой и отвернулся. Мы для него были одной из десятка групп, проходивших через комендатуру каждое утро.

Затем мы поднялись по трём ступенькам на крыльцо дежурки, и в этот момент из окошка за нами выглянул тот самый обер‑фельдфебель.

– Обер‑лейтенант Краузе?

Краузе остановился. Я чуть наткнулся на его спину, изображая, что не удержал равновесие.

– Что вам? – Краузе сказал это тем самым тоном, который мы отрабатывали: раздражённо, устало, с интонацией человека, у которого болит нога и нет времени на дежурных.

– Телефонный доклад с седьмого поста, – дежурный посмотрел в свой журнал. – Не прошёл в восемь ноль‑ноль. Почему вы уже здесь, обер‑лейтенант?

Вот так. Вопрос был простым и опасным: Краузе должен был доложить с поста, а вместо этого стоял во дворе комендатуры.

Но Краузе не растерялся. Наш новый друг говорил ровно, всё с той же усталой интонацией и раздражением на лице. Мол, с какого такого рожна я перед тобой отчитываться буду? Мусор…

Он ответил так, как мы репетировали, но дежурный перебил его на середине фразы.

– Вы выехали в пять тридцать, – сказал он. – Почему вернулись до срока и не доложили через резерв?

Краузе напрягся. По легенде, он осмотрел разрушенный пост, оставил четверых у моста и вернулся с личным докладом. В целом это ещё могло сработать. Но теперь дежурный хотел знать, почему офицер оказался в комендатуре именно к восьми, вместо того чтобы передать доклад с места.

– Только рискни, – прошипел я на немецком. – Выкручивайся, или я…

Краузе ничего не ответил. Однако он успокоился и просто думал, что тут можно было сказать. Я видел, как его глаза метнулись вправо, к двери дежурной, потом влево, к лестнице, потом ко мне. Одно короткое движение, которое могло означать что угодно, но я‑то знал: он оценивал, успеем ли мы проскользнуть наверх, пока дежурный формулирует вопрос. Тот самый, который вертелся на моём языке.

Дежурный не стал формулировать то, чего опасался я. Он сделал кое‑что другое, вернулся обратно к себе, затем послышалось:

– Генрих.

И где‑то со стороны появился парнишка лет семнадцати в серой гимнастёрке без опознавательных знаков. Говорил он на немецком, без акцента.

«А‑а‑а, посыльный…»

Он прибежал в дежурку и через пару секунд вылетел оттуда с конвертом в руках. Спустя мгновение он пробежал мимо нас к лестнице. Видимо, на доклад к Шварцу.

Я посмотрел на Краузе. Он побледнел, губы сжались, а взгляд метнулся к лестнице. Шварца он знал лично, трижды сдавал ему доклады и понимал, какие вопросы сейчас услышит.

– Так, вы мне ответите? – повторил свой вопрос дежурный.

Понимая, что Краузе вот‑вот просто обосрётся, я забрал у Сидорова планшетку, раскрыл её медленно, будто рука плохо слушалась, вынул маршрутный лист и положил его на подоконник дежурной комнаты, прямо в форточку. Планшетку вернул Сидорову.

– Личный доклад о подобранном уполномоченном и нападении на пост, – сказал я по‑немецки, старательно коверкая слова, как человек, который говорит с трудом. – Обер‑лейтенант Краузе должен передать его адъютанту немедленно. Задержка – ответственность дежурной смены.

Дежурный посмотрел на маршрутный лист, пробежал по нему глазами, и я увидел, как его пальцы замерли на строке «Личный доклад». Если в бумаге стоит «личный доклад», значит, выше лежит человек, который должен его принять. И этот человек – не дежурный.

– Младший… – дежурный обернулся к двери. Но мальчишки‑посыльного уже не было – он унёс бумагу. Тогда дежурный кивнул в сторону двора: – Проверить машину. Обер‑уполномоченный, подобранный на маршруте, – он посмотрел на меня, потом на Краузе. – Где он?

– В кузове, – ответил Краузе ровно. – Без сознания.

Дежурный махнул рукой второму солдату, тому, что стоял у двери дежурной, и тот вышел во двор, к машине. Я проводил его взглядом. Он шёл неторопливо, поправляя пилотку. Молодой, неопытный, с карабином на ремне, который болтался чуть ли не на бёдрах. Тарасов справится.

– Краузе – наверх, к адъютанту, – дежурный кивнул на лестницу. – Водитель понесёт бумаги и поможет раненому. Оба ждут в коридоре второго этажа.

Маршрутный лист он вернул Сидорову.

Коридор первого этажа был узким, с кафельным полом, и тут просто воняло казармой… сапожной мазью, табаком, варёной капустой и потом. На стенах висели приказы, плакаты и расписания дежурств. С виду обычная комендатура, занятая обычными делами. Мы быстро прошли коридор и направились к деревянной лестнице с перилами, истёртыми до белизны. Краузе шёл первым, прихрамывая на каждом шагу. Я – за ним, а Сидоров был замыкающим.

На площадке второго этажа Краузе остановился. Он не стал оборачиваться, но зашептал так, чтобы я услышал:

– Правое крыло… там его комната… но у лестницы стоят его люди. Видишь? Два солдата в полевой форме… они никому из нас не подчинятся, только Шварцу. Опасные противники… обученные!

Я посмотрел вдоль коридора. Второй этаж был длиннее, чем первый, и делился на два крыла: левое было с какими‑то комнатами, а правое… я разглядел только три двери, скамью, ну и, собственно говоря, эту парочку, о которой сказал Краузе.

Они действительно были в полевой форме, без нашивок и знаков различия. Один из них был шпалой, в моём понимании: высокий, с длинным лицом и руками, которые висели вдоль тела. Второй был «тумбочкой»: коренастый, с бычьей шеей, в расстёгнутом вороте. Оба, к слову, без оружия на виду, но под гимнастёрками угадывались кобуры. Я это видел… очень хорошо видел.

Краузе повёл нас к левому крылу, к адъютанту. Чтобы попасть туда, нужно было пройти мимо развилки, которую держали двое.

Высокий шагнул вперёд и положил ладонь Краузе на плечо.

– Обер‑лейтенант, – он произнёс это негромко. – Куда?

– К адъютанту, – ответил Краузе тем же раздражённым тоном.

– Вы проходите. Водитель и раненый остаются здесь.

Краузе остановился. Он мог бы приказать пропустить нас, мог бы дерзить, но любой нажим в этом месте только подтолкнул бы охранника к лишним вопросам. Поэтому я шагнул вперёд и согнулся, будто меня затошнило. Левая, «раненая» рука качнулась, я прижал её к животу и тяжело опёрся о стену.

– Мутит, – сказал я. – Мне нужно умыться.

Коренастый посмотрел на меня, потом на повязку. Потом на Сидорова, который держал меня под локоть.

– Умывальная – вон там, – коренастый кивнул в сторону ниши, метрах в десяти от нас, у перекрёстка коридоров. – Но дальше вам нельзя, ясно⁈

Сидоров повёл меня к нише. Мы отошли, а Краузе остался один под взглядом высокого.

Умывальная ниша представляла собой углубление в стене с краном, раковиной и зеркалом, в котором я видел своё отражение: чужой китель, чужая повязка, лицо, которое не узнавал сам. Сидоров открыл кран и подставил ладони под холодную воду. Я склонился над раковиной и позволил ему меня умыть, но… самое главное, отсюда я всё очень хорошо слышал.

Оттуда, от развилки двух «крыльев» этажа, доносились голоса охраны и Краузе. Он пытался вести себя буднично, мол, просто устал и всё нормально… из‑за расстояния я разбирал только отдельные слова, но главным было то, что этот немецкий ублюдок не сдал нас. Понимал, что Гена достанет пистолет раньше, чем кто‑то из охраны успеет схватиться за свой. И тогда у Краузе не останется шансов. И ничто его не спасёт.

Через полминуты послышались быстрые шаги. Посыльный, тот самый мальчишка в серой гимнастёрке, пронёсся мимо меня, направился к охране, которая его пропустила, и я услышал громкие слова:

– Обер‑лейтенант Краузе прибыл!

И потом я услышал ещё одно слово:

– Мост.

Краузе слышал это тоже. Я знал, потому что в этот момент он сделал то, чего не делал ни разу за всё утро: он отступил. Физически отступил на шаг от охранника и прижался спиной к стене. Не от страха за себя – от понимания того, что «мост» и «Краузе» теперь стояли рядом, в одном предложении, и что Шварц, услышав их вместе, вызовет его лично. Не через дежурного, не через адъютанта – лично.

Я выпрямился. Сидоров стоял рядом, мокрые ладони прижаты к бортам шинели, лицо неподвижное. Я тронул его за рукав и наклонился к самому уху.