Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 63 страниц)

Глава 13

День мы пролежали в яме под гривой, вышли в сумерках и к базе добрались на рассвете третьих суток.

Последнюю версту я мерил не шагами, а вдохами. Вдох – куст. Вдох – кочка. Вдох – ещё одна. Фрол сопел сзади, мешок с подрывным тянул старика к земле, и от этого он шёл ровнее меня. Гена оглядывался. Не на меня – на след.

Дозорный окликнул нас из ельника раньше, чем я его увидел, и отзыв потребовал целиком, до последнего слова. Это было хорошо. Значит, Зыков эти трое суток не спал.

Сам старшина ждал у кочек. В руке – часы.

– Пятнадцать часов у тебя оставалось, – сказал он. Ни радости, ни упрёка. Просто цифра, как тогда у Архипа под будкой. – Я уже разметил, что берём, а что жжём.

– Не жги, – сказал я. – Пригодится.

Даша стояла у лазарета и ждала. Не бросилась навстречу, не спросила, как шли. Показала пальцем на чурбак у входа.

– Садись. Руку.

Я сел и дал руку. Как все.

Она держала мои пальцы своими – сухими, холодными, в цыпках – и смотрела мимо, на воду. Губы шевелились. Я сидел и слушал, как в груди на каждом вдохе что‑то по‑стариковски поскрипывает.

– Сто двадцать четыре, – сказала она наконец. – Бежал?

– Один раз. Шагов сорок.

– Мок?

– По колено. Тоже один раз.

– Спал?

– Часа три. За трое суток.

Она отпустила запястье.

– Три пункта из пяти нарушил, – сказала она. – Зато честно. Кора?

Я вытащил из‑за пазухи тряпочку. От узелка осталась половина: щепоть я сжевал у зольного отвала, когда меня скрутило в сорока шагах от немца с фонарём.

Даша подержала тряпочку в ладони дольше, чем нужно, чтобы прикинуть остаток. Потом вернула.

– Значит, пригодилась, – сказала она и ушла к своим лежачим.

Вот и весь отчёт.

Я посидел ещё немного, пока остров не перестал качаться, и занялся тем, ради чего вернулся. Счётом.

Мои трое суток догорали, и их можно было забыть. А второй счёт шёл дальше, и пока его видел только я. Богатырёвское окно – три ночи на нужный эшелон. По его ведомости счёт начинался с наступающей.

Оставались три.

Три ночи на то, чтобы отряд научился уходить с острова быстрее, чем немец успевает поднять цепь. Три ночи на то, чтобы вывести из города восемь чужих душ, которых я никогда не видел. Три ночи на то, чтобы старик у себя в дежурке высмотрел нужный состав.

А потом – как ляжет.

* * *

Совет я собрал у родника, там, где сосны стояли гуще.

Богатырёва здесь не было и быть не могло. Старик сидел в своей дежурке, под лампой, на глазах у своих – это и его алиби, и наша страховка. Из города он не выйдет: смена, ночной пропуск, шагнёт за черту – хватятся в тот же час. Возьмут кого‑то из нас – пусть хвост выведет на пустой сарай, а не на людей.

Собрались Зыков, Тарасов, Даша, Ганна, Фрол и Гена. Архип пришёл последним, с трёх маршрутов, мокрый до пояса и в глине по локоть, и молча встал за моим плечом.

– Столкновения поездов не будет, – начал я. – Я его отменил там, в сарае, и обратно не откачу. Работаем по второму. Нужный состав загоняем в тупик, стрелку рвём, рампу запираем.

Тарасов дёрнул бровью, но смолчал.

– Дальше – по‑честному, без песен, – продолжил я. – Если заряд возьмёт одну тягу, они починятся к вечеру. Если ляжет как надо и подход будет свободен – сутки. Если эшелон встанет в тупике, закроет рампу и не даст подвести кран – двое. Может, трое. Точнее не скажет и сам старик, а врать про сроки на железной дороге – самое лёгкое дело на свете.

– А сколько нам надо? – спросил Зыков.

– Пять. Есть трое.

– Значит, всё, чего мы не успеем за трое, мы не успеем никогда, – сказал он.

– Именно так.

Тишина. Где‑то за спиной один раз тюкнул топор и замолчал – рубили только под порыв ветра, чтобы звук не тянуло к просёлку.

– Теперь мне нужны не мнения, – сказал я. – Мнения я слушал у хутора. Мне нужны числа. Зыков, начинай.

Старшина не заглядывал никуда. Он это держал в голове, как патроны в подсумке.

– На острове двадцать одна душа. В вашу ночь вы четверо уйдёте к путям, Ганна – за семьями. Останется шестнадцать. Трое лежачих. Из тринадцати ходячих один сам себя еле несёт – Рыжий: бок закрылся, а силы не вернулись. Реально тянуть вес и держать охранение смогут двенадцать.

– Отход. Считай вслух.

– Три волокуши. На волокушу двое. По этой воде подмена нужна через сотню шагов – значит, четверо на каждую. Двенадцать. Медицинское, продовольствие, инструмент – ещё четверо. На охранение отхода – не меньше пятерых: две пары на нитку, один при мне. – Он посмотрел на меня. – Двадцать один. У меня двенадцать.

– Не сходится на девять человек, – сказал я.

– На девять, – согласился Зыков.

Я оставил эту цифру лежать, где лежала. Она была честная, и она никуда не собиралась деваться.

– Даша. Сколько тебе на свёртывание лазарета?

– Полтора часа, – сказала она. – Это если по‑людски: снять, уложить, закрепить, вынести. Сорок минут – если по‑вашему. Тогда двое из троих доедут до гряды мёртвыми, и я вам это говорю сейчас, а не потом.

– Принято. Тарасов.

Капитан поднял голову. Руку он держал у груди, не как раненую, а как занятую.

– Носильщик из моего окруженца выйдет один раз, – сказал он. – На второй он бросит винтовку в грязь и не подберёт. Они месяц выходили из котла, Стас. Они не мулы, они пехота. Отдам восьмерых – останусь без своих.

– Отдашь шестерых, – сказал я. – И это не торг. Это меньше, чем нужно.

Он подержал паузу и кивнул. Мне не понравилось, как он при этом посмотрел на своих. Тарасов держал людей на злости, а злость – ресурс расходный: горит быстро, а второй раз не поджигается.

– Фрол.

– Полторы минуты, – буркнул старик. – Две, если руки замёрзнут. И заряд один. Второго капсюля нет, второго взрывателя нет. Тола нет и взять негде.

– Гена.

– Окно четыре минуты, – сказал Сидоров. – От нашего звонка до его доклада. Врезаться могу, но щелчок в трубке может пройти, а может и не пройти. Гарантии нет. – И тут же, как всегда: – И вот ещё. Свежие позывные, номер эшелона и длину состава старик даёт только в последнюю ночь. Через связного, у переезда. Мне за этим идти, и идти заранее. – Он подумал и добавил: – И по срокам. По ведомости старик кладёт наш состав на третью ночь. Раньше – только если у них самих что‑то сдвинется.

– Пойдёшь сегодня в ночь. Чук доведёт до ямы и вернётся с ответом.

Оставалась Ганна.

– Восемь человек, – сказал я ей. – Пятеро взрослых, трое детей. Их нужно вывести из города в ту же ночь, до того, как мы тронем рельсы. Не в Новики и не сюда. Если им некуда идти, рельсов не будет.

Ганна пожевала губами, прикидывая.

– Есть место, – сказала она. – Замошье, за Чёрной топью. Три двора. Чужих там отродясь не видали, потому и не ищут. Дай мне сутки: схожу, спрошу, вернусь с ответом. За спасибо не возьмут – за соль возьмут и за то, что я поручусь.

– Сутки есть. Чук дойдёт с тобой до Чёрной топи, проверит воду и вернётся. Ночью ему вести Гену.

– И вот что, Стас. – Она наставила на меня палец, как на нашкодившего. – Бабам тем ничего не говори. Ни про рельсы, ни про мужей. Пусть каждая знает один двор – тот, куда её ведут. Возьмут мужика – он про Замошье не скажет, потому что не знает. Возьмут бабу – она про рельсы не скажет, потому что и не слыхала. Нитку рвём на каждом узле.

Я слушал и думал, что она сказала то же самое, что я говорил старику в сарае. Только короче и понятнее.

– Принято, – сказал я. – Теперь причины, по которым мы никуда не идём. Их пять, и они не обсуждаются.

Я загибал пальцы, а они смотрели.

– Первое: груз не опознан. Второе: на платформах пленные или гражданские. Третье: связной не вышел. Четвёртое: тревога – на станции или здесь, всё равно. Пятое: нужный эшелон не пришёл до конца третьей ночи.

– Любая одна, – сказал Зыков.

– Любая одна. Заряд снимаем, прячем, уходим. Не спорим, не досматриваем и не говорим «ну ещё часок».

– А если пятая? – тихо спросил Тарасов. – Батальон‑то приедет всё равно.

– Приедет. Тогда будем воевать не по плану, а как получится. Мне приходилось. Хорошего мало.

Он не стал возражать. Это было хуже, чем если бы стал.

– И последнее, – сказал я, поднимаясь. – Девять человек у нас не сойдутся ни от разговора, ни от моего желания. Значит, проверим на земле. Не на пальцах. Сегодня к ночи – тревога. Полная, с весом.

* * *

База за трое суток стала другой. Пахло свежестёсанным деревом, мокрой глиной и хвоей. Ямы, которые я оставлял звериными норами, обросли накатником и дёрном. До готовности было как до неба, но это уже был лагерь, а не нора.

Зыков разводил людей по местам сам, без бумаги.

– Ты – охранение. Сектор от ельника до родника, – говорил он бойцу с винтовкой. – Ты – нитка. Идёшь по ней до гряды – полверсты по воде – и снимаешь всё, что трещит. Не рубишь. Снимаешь и уносишь. – И, обернувшись к здоровому мужику в разбитых сапогах: – Ты у меня в подмене. Винтовка при тебе, но если Даша скажет взяться за волокушу – кладёшь винтовку и берёшься. Спорить будешь со мной, не с ней.

Тарасов ставил своих на работы. Он стоял у недостроенного склада, опираясь на длинную жердь, и голос у него хрипел так, что слышали все три группы.

– Первая группа – накат. Вторая – дренаж. Третья – лапник и дёрн.

Двое из третьей переглянулись, и один сказал негромко, себе под нос, но так, чтобы слышали:

– Мы вроде воевать шли.

Тарасов дошёл до него в три шага.

– Воевать пойдёшь послезавтра, – сказал он. – А сегодня ты копаешь себе крышу. Не выкопаешь – послезавтра тебя закопают другие, и без крыши.

Мужик отвернулся и взял топор. Но взял он его так, как берут не работу, а обиду. Я это отметил и отложил. Не сегодня.

Сигналы Зыков оставил прежние: удар по стволу, дёрганая верёвка, посыльный. Свистка на острове не было ни одного, и я не собирался его заводить. Звук здесь идёт по воде, как по трубе, – я это на своей шкуре проверил у зольного отвала, в сорока шагах от чужого фонаря.

Даша сидела в лазарете на перевёрнутом ящике. Бумагу мы берегли под другое, поэтому она царапала тупым гвоздём по обрезку бересты – бересту не размочит и не сожрёт болото.

– Первая, – говорила она Косте и молодому санитару. – Кто идёт сам. Выводим первыми, в связках по двое, чтобы в темноте не потерялись. Вторая – кого несут. Волокуша, ремень поперёк груди, ремень поперёк колен, шинель сверху.

Костя ждал. Потом всё‑таки спросил:

– А третья?

Даша подняла голову и посмотрела на него так, что он опустил глаза.

– Третьей у меня нет, – сказала она.

Я стоял у входа и слышал. И ничего не сказал.

Фрол устроился в тени старой сосны и работал с макетом: остряк, рамный рельс, тяги – всё из обструганных палок и куска проволоки. Заряд у него был не заряд, а мешочек с песком по весу, обшитый мешковиной. Аммонал лежал отдельно, в схроне, и трогать его до дела было запрещено – им же самим.

– Не выходит, – сказал он, не оборачиваясь. – Думал, в минуту уложусь. Полторы выходит. А если пальцы застынут – все две.

Гена сидел рядом и учился врезаться в линию вслепую: клипсы, две жилы, счёт про себя, потом обратно – снять, смотать, не бросить. Провод – это подпись, я это сказал в сарае и повторять не стал.

– Формулу, – сказал я ему.

– Номер, путь, время, – отозвался он. – «Такой‑то, третий путь, ноль‑один сорок». Номер и время старик даст в ночь, у переезда. Пост обязан повторить всё, слово в слово. Не повторит или переспросит – снимаю клипсы.

– Повторишь ты?

– Нет. Он.

Он – это человек, который с двадцать второго июня не сказал ни слова. Ни мне, ни жандарму, ни попу. И скажет одно: в ночь, в трубку, чужим голосом, чужим языком.

Я эту формулу нигде не записал. Держал в голове, как Архип держит тропы. И держал ещё одно – как он поднял руку и показал на задний лаз, спрашивая про выход. Не про смерть. Про выход.

Петька подошёл ко мне у наблюдательной сосны и вытянулся так, что Мурзик недовольно завозился у него за пазухой.

– Товарищ командир! Прошусь к стрелке. Я быстрый.

– Нет.

– Я успею…

– Успеешь, – сказал я. – Только твой пост дороже. Слушай задачу. Сосна и просёлок. Всё, что идёт с юга: люди, подводы, машины, собаки. Считаешь и передаёшь через Чука или сам, если Чука нет. Мы будем на путях, за много вёрст, и в ту ночь на всём острове ты – единственный, кто увидит, если они пойдут не туда, куда мы думаем. Если ты бросишь сосну – сюда придут раньше, чем вернёмся мы. Понял?

Он подумал. Не про то, обидно ли. Про то, правда ли.

– Понял, – сказал он.

– И вот ещё. Кота на тревогу с собой не берёшь. Оставляешь в землянке.

– Он же тихий…

– Он тихий. А руки у тебя заняты. При отходе за кота никто не возьмётся, потому что все возьмутся за людей.

Петька вспыхнул.

– Я его за пазуху, – сказал он упрямо. – Руки свободные. Проверьте.

Я посмотрел на него – четырнадцать вёрст назад точно такой же пацан в куртке не по росту таскал костыли в подоле, прижимая к животу обеими руками, чтобы не рассыпать.

– Проверю, – сказал я. – На тревоге. Станет мешать работе – оставишь.

Ганна ушла в тот же день. Михася на остров не звали и не позовут: он встретил её на условленной точке у трёх сосен, за версту от нашей воды, взял, что дали, и ушёл обратно в Новики. Деревня по‑прежнему знала, что мы есть. И не знала, где.

А Гена с Чуком ушли в ночь – к яме под гривой, за словом от старика.

* * *

Резервную нитку я до этого запрещал топтать. Теперь запрет пришлось снять: проверять отход по одному пути, а уходить по другому – верный способ утопить людей в первой же мочажине. После каждого прохода Архип с Фролом должны были убрать след у входа и вернуться к острову по воде. Нетронутой нитка уже не была. Зато была проверенной.

Тревогу я объявил в первом часу ночи. Зыков дёрнул верёвку, дозорный на дальнем конце стукнул по стволу дважды, и остров зашевелился.

И пошло всё вкривь.

Первая волокуша встала через семьдесят шагов: жерди легли поперёк корня, ремень поехал, и боец, который изображал тяжёлого, съехал набок и обложил носильщиков матом от всей души. На него зашикали, он замолчал, но было поздно: в темноте на воде это слышал весь остров.

Вторую волокушу тащили трое вместо четверых, потому что четвёртый ушёл за медицинским имуществом и не вернулся – искал в темноте свой же ящик.

Даша металась между землянками с фонарём, прикрытым ладонью, и ругалась шёпотом. Костя таскал за ней два мешка и не поспевал.

Петька прошёл мимо меня, прижимая ящик обеими руками. Кот сидел у него за пазухой и не мешал. Одна мелочь за всю ночь.

Я остановил всё через двенадцать минут, когда голова колонны ещё топталась у первой мочажины.

– Отбой, – сказал я. – Возвращаемся.

Люди возвращались злые и мокрые. Кто‑то сзади бросил вполголоса, что игрушки эти нам боком выйдут. Я не обернулся. Пусть говорят: злость на командира дешевле, чем паника на нитке.

Фрол сидел у своей сосны и в свете лучины разбирал развалившийся макет. Проволока путалась у него в пальцах.

– Не выходит, – сказал он и швырнул моток в мох. – Две минуты, командир. И на путях они будут не две, а все пять, потому что там я буду не на кочке сидеть, а на щебне лежать. Ищи другого.

– Другого нет.

– Тогда ищи другой способ.

– Ищу, – сказал я и сел рядом.

Блокнот Сидорова я к тому времени знал наизусть, но всё равно достал – руками думается лучше. Гена писал корявым почерком, зато писал всё подряд, и в этом было его главное достоинство.

Обходчик. Прошёл в час двадцать. Прошёл в час пятьдесят две.

– Тридцать две минуты, – сказал я вслух.

– Чего?

– Дважды обходчик прошёл с интервалом в тридцать две. Это ещё не расписание, и всех тридцати двух у тебя нет. Но есть момент, когда твои две минуты безопаснее всего: сразу после его прохода.

Старик поднял на меня глаза.

– Тебя не надо гнать. Тебя надо запускать вовремя. Гнать старика – последнее дело: гонишь – он роняет капсюль, а капсюль у нас один.

Фрол пожевал губами.

– А кто меня запустит?

– Архип. Он ляжет так, чтобы видеть обходчика от самой водокачки. Пройдёт мимо – Архип даёт знак, ты идёшь. Не увидишь знака – не идёшь вообще, хоть до утра лежи.

– А если тот вернётся раньше?

– Тогда ты лежишь и не дышишь, а решает кто‑то другой. Как у отвала.

Старик долго молчал, потом подобрал из мха проволоку и начал сматывать её обратно на палец – аккуратно, виток к витку.

– Я думал, ты меня гнать будешь, – сказал он.

– Я тебя гнать не могу. Ты у меня один.

– Вот и я про то, – буркнул Фрол и снова полез в свой макет.

Архип, который всё это время стоял у меня за плечом, сказал ровно одно слово:

– Лягу.

Больше от него и не требовалось.

* * *

Утро выдалось серым и промозглым. Я сидел у входа в свою землянку, укутавшись в телогрейку, и в третий раз считал по блокноту то, что уже сосчитал. Голова побаливала, но жара не было, и это я записывал себе в прибыль.

Петька дёрнул сигнальную верёвку: три коротких, пауза, один. Идёт человек. Один.

И вот тут я увидел то, ради чего гонял их всю ночь.

Зыков не суетился. Махнул рукой – и охранение легло на подступах, без окриков. Тарасов ушёл за толстую сосну и выставил ствол на тропу. Фрол сгрёб своё имущество в мешок и утёк вглубь острова, к схрону. Никто не спросил у меня ни слова.

А лазарет встал.

Даша с Костей вытащили волокушу, начали перекладывать бойца с простреленной ногой – и он зашипел, и рана открылась. Даша бросила ремни и полезла подбивать повязку. Правильно полезла: кровь на переходе – это потом мокрая шинель, холод и смерть. Только пока она это делала, волокуша стояла, Костя стоял, и второй санитар тоже стоял.

Две минуты. Ровно те две минуты, которых у нас не будет.

«Если бы сейчас пришли не свои – мы бы их встретили. Часть положили бы. А потом кончились бы патроны, и всё, что мы тут строили, кончилось бы вместе с ними».

Пришла своя – Ганна. Зыков окликнул её из‑за дерева и отзыв взял полностью, до последнего слова, хоть и узнал по голосу.

Ганна вышла на поляну, и по лицу я понял, что новостей две и вторая хуже первой.

– Замошье примет, – сказала она с ходу. – Восьмерых. За соль и за то, что я поручусь своим именем. Веду сама, двое суток на всё. Значит, в вашу ночь меня здесь не будет.

– Знаю, – сказал я. – Что второе?

Она вытерла рот рукой.

– Немцы на дорогах. С самого утра. Не патруль – группами, по трое‑четверо, и при них местные. Хуторян опрашивают: где брод, где гать, где летом скот гоняли. – Она помолчала. – И верёвки у них. С узлами. И шесты.

Я сидел и складывал.

Верёвка с узлами и шест. Дорогу так не мерят – дорогу мерят колесом да глазом. Так мерят брод. Глубину, дно, где держит, а где нет.

А жерди я видел сам, из‑под штабеля шпал, – длинные, ровные, которыми кладут настил по топи. Их выгружали у рампы вместе с лодками.

Значит, они не собираются упираться в болото и разводить руками. Они собираются его промерить, положить настил и войти. И входить будут не по дорогам, где мы их ждём, а по таким же ниткам, как наши, где их, по нашему разумению, быть не должно.

– И лесников таскают, – добавила Ганна. – Двоих увезли. Третий сам пошёл.

Тарасов, стоявший рядом с Зыковым, не выдержал:

– Вот поэтому и бить надо сейчас!

– Уходить мы не успеваем, – сказал Зыков. – Я вчера ночью видел, как мы уходим.

Оба были правы, и от этого не легче ни на грамм.

– Хватит, – сказал я. – Спорить будем, когда у нас заведётся лишний час.

Дальше я говорил коротко, чтобы каждый унёс своё.

– Архип. Не завтра – сейчас. Мне надо знать, какие броды они меряют и ставят ли вехи. Ставят – считай и не трогай ни одной. Тронешь – они поймут, что тут кто‑то есть.

– Погляжу, – сказал Архип и ушёл в ельник раньше, чем я договорил остальное.

– Ганна. Восьмерых поведёшь только водой. На дороги не выходишь. Во дворы, что стоят у дороги, не заходишь – ни переночевать, ни к своим.

– Водой так водой, – сказала она. – Полдня лишних. Зато детей донесу.

– Зыков. Петьке передай: пусть считает не только людей и подводы. Колышки, вехи, зарубки – всё, что немец оставляет на земле. Что оставили, то и скажет, куда они пойдут.

Зыков кивнул и ничего не спросил.

– А теперь идём мерить, – сказал я. – С весом, по часам, по‑настоящему.

* * *

Пошли через час. С низкого неба сеял мелкий холодный дождь, ветер гнул верхушки сосен, вода в болоте поднялась на ладонь – то есть погода была ровно такая, какая будет в ночь, и это единственное, что играло за нас.

– Полный отход, – приказал я. – Все, кроме охранения. Волокуши, медицинское, продовольствие. По резервной нитке.

Шинелями я мешки набивать не дал. На волокуши легли живые: Кузьмин с простреленной ногой и двое из тех, кто свалился после переходов. Пусть им будет плохо сейчас, при мне, а не потом, при немцах.

Я шёл в хвосте и смотрел.

Мочажины обошёл по кочкам – сорок лишних шагов на каждую. Даша видела и ничего не сказала. Это было хуже, чем если бы сказала.

Первую мочажину прошли за шесть минут: волокуша просела, жерди ушли под воду, и носильщики встали по бедро, вытягивая её на кочки. Вторая пара сменила первую на сотне шагов, как учили, и через тридцать шагов запросила смены сама. Костя нёс два мешка и один потерял, потом нашёл. Даша шла рядом с Кузьминым и на каждом рывке прижимала ладонью повязку на бедре, чтобы не пошла кровь.

Зыков молчал и смотрел на часы.

Гряду мы взяли на двадцать восьмой минуте.

Люди валились в мокрый вереск. Кузьмин лежал с закрытыми глазами и дышал часто, мелко, как загнанная собака.

– Двадцать восемь, – сказал Зыков.

– Полверсты за двадцать восемь минут, – сказал я вслух, чтобы услышали все. – После сигнала дальнего секрета у нас будет не больше часа. Если повезёт. Сорок минут лазарет уже съел. Считайте сами.

Зыков подошёл, отряхивая грязь с сапог.

– Носильщиков не хватает, – сказал он. – Дай мне ещё девять – уложусь в пятнадцать.

Девять.

Ровно те девять, которых у меня не было ни вчера, ни сегодня, ни завтра.

Я стоял и додумывал то, от чего уходил всю ночь.

Три волокуши съедали двенадцать человек. Убери их – девять закроют недостачу. Трое останутся Зыкову в запас.

Вот и вся арифметика. Больше в ней ничего нет.

– Тяжёлых не выносим, – сказал я.

Стало очень тихо. Даже вереск перестал шуметь, хотя это, конечно, ветер стих.

Даша поднялась с колен.

– Нет, – сказала она.

– Даша…

– Ты мне при всех отдал лазарет. Непререкаемо. Своими руками отдал.

– Отдал, – сказал я. – И одно решение сейчас забираю обратно. Одно. Кого мы можем поднять и унести – это не медицина. Это арифметика. Я не умею растянуть двенадцать человек на двадцать одно место.

– А что тогда медицина? – тихо спросила она.

– Всё остальное. Что с ними делать, чем поить, как уложить, сколько они протянут. Это твоё, и это твоим останется.

Она смотрела на меня, и я видел, как она перебирает возражения – одно, второе, третье – и как каждое из них разбивается о двадцать восемь минут, которые она сама только что прошла ногами.

– Я останусь с ними, – сказал Костя.

Я обернулся. Он стоял, вцепившись в лямку мешка, и был белый.

– Нет.

– Товарищ командир…

– Нет, Костя. – Я подошёл ближе, чтобы не орать на всю гряду. – Ты знаешь обе нитки, гряду, схрон и родник. Останешься – тебя возьмут вместе с ними. И через час ты покажешь всё, что знаешь. Не потому, что ты слабый. Потому что там не спрашивают. Там просто делают.

Он опустил голову.

Даша отвернулась и закусила губу. Спорить она больше не стала, и это было хуже любого крика.

* * *

К лежачим я пошёл сам. Не отправил Дашу, не послал Зыкова.

В дальней землянке пахло сырой глиной, хвоей и гноем. Они лежали втроём, и все трое не спали – на острове всё слышно.

Я сел на корточки у входа и сказал им то, что есть.

Что мы уходим по воде и с волокушами не успеваем: до гряды нас догонят ещё на кочках. Что вход закроем дёрном и лапником, а ходить к ним будем только по воде, чтобы у самой землянки не натоптать. Что свежий след уведём в сторону, к дальней мочажине, и там оборвём в воде. Что немцы могут пройти мимо. А могут и не пройти. Что оставим воду, сухари, вторую печурку и лапник. Что вернёмся, как только можно будет вернуться.

Про «если» я не сказал. Они взрослые.

Потом я положил у изголовья три гранаты. По одной на брата.

Никто не сказал ни слова. Только Кузьмин повернул голову и посмотрел на меня своими сухими от жара глазами.

– Командир, – сказал он. – Ты дверь‑то снаружи не заваливай. Мы тихо будем.

Я вышел и постоял снаружи, пока не отпустило.

Гаврилова мы несли, пока он не умер, и санитар не заметил когда. Тогда я сказал: живых несём, пока есть шанс. Сегодня я это правило переписал собственной рукой, и подписи под ним не было ничьей, кроме моей.

* * *

Вечером я собрал всех на гряде – не строем, а как сидели, вповалку.

– Двенадцать минут, – сказал я. – До гряды. И пять, чтобы раствориться в ельнике. Не двадцать восемь.

– За счёт чего? – спросил Зыков.

– За счёт трёх вещей. Первое: двенадцать человек, которых съедали волокуши, возвращаются в расчёт. Пятеро – в охранение, четверо несут медицинское и патроны, трое – резерв Зыкова. Второе: имущество не таскаем в ночь. Сегодня же, до темна, всё остальное – в схрон на гряде. Уходить будем налегке, а не с хозяйством. Третье: Фрол, на нитке две мочажины. Клади жерди. Притопи так, чтобы с трёх шагов не читалось, и вешки поставь тычком, не затёсом.

– Сделаю, – сказал Фрол.

– Даша. Без волокуш на свёртывание лазарета у тебя пятнадцать минут. Всё, кроме того, чем лечишь ночью, снимаешь и увязываешь заранее. Тогда по тревоге эти пятнадцать минут – вынести, а не собрать.

Она кивнула. Один раз, коротко.

И тут из ельника, снизу, от кочек, вынырнул Чук.

Босой, мокрый по грудь, с ободранными щиколотками. Отдышался ровно два вдоха и начал не с себя – с чужих слов, как учили:

– Дядька Гена велел слово в слово. – Пацан набрал воздуха, будто нырять собрался. – «Связной вышел не в полдень, а раньше. Старик передал: наш эшелон подан на сутки раньше. Сегодня в ночь. Жерди, лодки, собаки – тот самый. Номер и позывные отдаст у переезда, как стемнеет. Я от ямы не ухожу, жду ответа».

На гряде никто не шевельнулся.

– Повтори, – сказал я.

Чук повторил. Слово в слово, как Архип под будкой.

Значит, не ослышался.

Я стоял и считал. Не потому, что не понял, а потому, что считать было легче, чем принимать.

Фрол укладывается в две минуты на кочке и в пять – на щебне. Жерди на мочажинах ещё не положены. Имущество не снесено в схрон. Отход – двадцать восемь минут, а не двенадцать; двенадцать я объявил только что, и пока они существовали только у меня в голове.

А если их болотное хозяйство едет на сутки раньше – значит, и в болото они могут полезть на сутки раньше. Значит, у базы отняли не ночь. Сутки.

И восемь человек – пятеро взрослых, трое детей – сегодня ночью будут спать в городе. В трёх улицах от депо.

Ганна ничего не сказала. Просто подняла два пальца.

Двое суток до Замошья. Хоть режь.

Даша на меня не смотрела. Она смотрела в сторону острова.

– Значит, сегодня, – сказал Тарасов. Тихо сказал, без торжества, и от этого стало хуже, чем если бы он заорал.

Вчера у родника я загибал пальцы и называл пять причин, по которым мы никуда не идём. Пятая была про то, что нужный эшелон может не прийти в наше окно.

Про то, что он придёт раньше, чем мы будем способны по нему ударить, я не подумал.

А про семьи я в список не вписал. Не потому, что забыл. Потому что это была не причина отменить, а условие, без которого операции просто нет. Вот оно и оказалось первым, с чем придётся разбираться.

Восемь душ в городе. Трое в дальней землянке. Один капсюль, и второго не будет.

А до темна оставалось часа полтора…