Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 63 страниц)

Глава 5

Немецкий голос в трубке уже не спрашивал, а требовал.

– Тише, – я прижал палец к губам, хотя Сидоров и так замер, вжав трубку в ухо. – Не отсоединяйся. Слушай.

Гена кивнул и посильнее сжал чёрную коробку полевого телефона. Немецкий аппарат образца 1933 года – если мне не изменяла память. Тяжеленный, литой из бакелита аппарат, который в народе прозвали «результатом союза инженера и садиста». Но сейчас он был для нас ценнее золота.

Сидоров чуть скривился, вслушиваясь в треск и быстро бормочущий немецкий голос.

– Ничего не понимаю…

– Давай сюда, – я протянул руку. – Быстрее!

Немцы на «том конце» нервничали. Повторяли: «Вебер, ответьте». Даже, кто‑то рычал и ругался матом.

Я перевёл взгляд на ефрейтора Шрайбера. Тот трясся так, что дужка очков подрагивала на переносице, а кадык ходил вверх‑вниз, будто он давился каждым вдохом. Рыжий связист рядом с ним и вовсе закрыл глаза, словно надеялся проснуться в казарме.

– Каждый час – это я уже понял, – я чуть сильнее вдавил ствол пистолета ему в лоб. – А допуск? Сколько у вас есть, пока центр не поднимет тревогу? Говори честно, или я тебя выпотрошу!

– Д‑двадцать минут, – заикаясь, выдавил он. – По расписанию. Мы… мы должны были подключиться к линии у мельницы и проверить целостность. Если не звоним в течение двадцати минут после контрольного времени, узел объявляет тревогу.

– Сколько прошло с контрольного? – спросил я, не отводя взгляда от его бегающих глаз.

– Д‑десять минут. Может, чуть больше. Г… г… господин…

– Молчи, – оборвал я.

Хм, ситуация была, прямо скажем, паршивая. Двадцать минут – это вообще ни о чём. Мы не успеем даже уйти на приличное расстояние, если сейчас же не сорвём их проверочный сигнал.

– Сидоров, – я опустил пистолет. – Мы же можем подать сигнал, что пост в норме? Ответить им?

Гена задумался на секунду и ответил:

– Если говорить на немецком, то да. Но они могут спросить пароль или позывной конкретного человека. Я не смогу… ну, ты и сам понимаешь.

– Я смогу, – кивнул на Шрайбера. – Он скажет, что говорить.

Я схватил немецкого ефрейтора за воротник и рывком поставил на ноги. Тот слабо пискнул.

– Слушай сюда, Шрайбер. Сейчас ты возьмёшь трубку и ответишь на их вызов. Скажешь, что всё в порядке. Связь шла с помехами, ты устранял обрыв на линии. Понял?

– Но… обер‑лейтенант Фогель… – забормотал пленник. – Он же…

– Фогель мёртв, – отрезал я. – И Вебер тоже! И если ты хочешь дожить до утра, будешь делать то, что я скажу. Слово в слово. Иначе я перережу этот кабель, а тебя заставлю есть вот эту катушку. Выбирай.

Связист судорожно сглотнул и часто‑часто закивал.

– Сидоров, дай ему трубку.

Гена протянул тяжёлую чёрную трубку. Шрайбер взял её, зажмурился, собираясь с духом, и поднёс к уху.

– Центральный? Здесь пост «Мельница»… – голос его срывался, но он старался говорить ровно. – Связь была с помехами. Обрыв кабеля. Всё в порядке. Пароль… «Баум».

– «Мельница»? – рявкнуло в трубке так, что даже я расслышал. – Пост ещё не развёрнут. Кто говорит?

Шрайбер побелел и стрельнул в меня глазами. И меня самого продрало холодом: об этом‑то я и не подумал – линию только тянули, поста ещё не было. Ствол сам вдавился пленному в висок. Я не столько понял, сколько угадал вопрос и одними губами подсказал: имя, звание, «тянем линию».

– Ефрейтор Шрайбер, группа снабжения, – зачастил связист. – Мы у мельницы, тянем линию, докладываю по готовности участка. Обрыв устранён.

Пауза. Долгая, вязкая. В трубке сопели, будто там решали – поверить или слать проверку. У меня по спине катился пот, а палец сам собой лёг на спусковой крючок.

– Уточните обстановку! – наконец потребовал голос. – Почему так долго молчали? Где охрана?

– Скажи им, – выдохнул я Шрайберу, – что повозка застряла в грязи. Охрана ушла проверить следы у болота. Связь восстановлена только что.

Шрайбер послушно повторил мои слова, добавив от себя пару заикающихся оборотов насчёт сырости и проклятой русской грязи. Потом вдруг заговорил слишком быстро. Я не понимал половины, но понял главное: он добавляет отсебятину.

Ствол ткнулся ему под ухо.

Связист сбился, закашлялся и повторил уже короче – так, как я велел. Ствол в его виске придавал голосу нужную дрожь – усталую, злую. В трубке повисла пауза. Потом недовольный голос что‑то буркнул и разорвал связь.

Шрайбер сунул трубку Сидорову так, будто она обожгла ему руки, и без сил осел прямо в грязь.

– Купились? – спросил Гена.

– Вроде да. Голос был злой, но удовлетворённый. Сказали, чтобы больше не спали.

Мы выиграли минут сорок. Может, час, если повезёт. И теперь это время надо было потратить максимально эффективно.

Я повернулся к своим. Зыков уже стащил трупы охранников в придорожные кусты, забрав у них оружие и подсумки. Архип стоял чуть поодаль, не спуская глаз с пленного из первого боя, того самого парнишки, который сидел у мотоцикла. Тот теперь лежал связанный, с кляпом во рту, и лишь отчаянно вращал глазами.

Но оставался ещё один человек. Местный возница. Старик, который вёл лошадь под уздцы, так и сидел на коленях, уткнувшись лицом в землю. Он не кричал, не пытался бежать. Он просто мелко молился, шепча что‑то неразборчивое.

– Архип, – позвал я. – Подними его.

Старик поднялся. Одет он был в залатанный армяк, ноги обмотаны онучами.

– Как тебя зовут? – спросил я по‑русски.

– Пилип… Пилип Степанович, – голос дрожал, срываясь на фальцет.

– Откуда тебя забрали, Пилип?

– Да из деревни… из Кукуевки. Вчера они пришли, немцы эти. Сказали, лошадь нужна, подвода… и куда тут денешься⁈ Сказали везти – повез. Я ж не по своей воле…

– Понимаю, – я кивнул. – Ты видел, что мы сделали с немцами?

Старик рухнул обратно на колени.

– Не убивайте, барин! Христом Богом прошу! Я ж никому не скажу! Ничего не видел, глухой я, слепой! Пустите домой, у меня корова…

Архип покосился на меня. Я видел, что старик не врёт. Он был до смерти перепуган. Но он видел наши лица. Знал, что мы взяли пленных. Знал про телефон. Если немцы его схватят и начнут допрашивать, а они начнут, уж поверьте, им только дай повод, он расскажет всё. Не со зла, не из предательства, а просто от животного ужаса.

– Сидоров, – тихо сказал я. – Поверни его лицом к телеге.

Гена непонимающе посмотрел на меня, но сделал. Я подошёл к Пилипу вплотную.

– Слушай меня внимательно, Пилип Степанович. Мы – партизаны. Красная Армия. Ты помогал врагу, пусть и под дулом автомата, но помогал. По законам военного времени тебя бы следовало расстрелять.

Старик что‑то брякнул и начал заваливаться набок, но Архип придержал его за шиворот.

– Но, – продолжил я, – мы не стреляем своих. Я отпущу тебя. Телегу и лошадь забираем. Оружие немцев – тоже. А ты пойдёшь домой. И если я хоть от кого‑то услышу, что ты проболтался немцам о том, сколько нас было, какое у нас оружие и куда мы пошли… – я вытащил из‑за голенища трофейный кинжал и похлопал плоской стороной по его щеке. – Я приду за тобой сам. И тогда ни Бог, ни фюрер тебе не помогут. Понял?

– Понял, барин, понял! Глухой я, старый, ничего не видел! – закивал он с такой силой, что едва шею не свернул.

– Развяжи его и гони, – кивнул я Архипу.

Я знал, что это риск. Но одно дело убить немца с оружием. А совершенно другое убить своего старика, который просто держал лошадь и трясся от страха. Понимал, что это может стоить нам жизни, но глядя в глаза старика сделать всё равно не мог.

Старик, получив свободу, резво вскочил, сбросил онучи, которые размотались в грязи, и босиком, не оглядываясь, рванул в лес. Через минуту его шаги затихли в чаще.

– Надеешься на его слово? – хмуро спросил Зыков, подходя ко мне. – Уйдёт и сразу к немцу попадёт.

– Ничего, – я покачал головой. – Он до смерти напуган. Так напуган, что даже дышать будет через раз, чтобы нас не привлекать. А если и проболтается, то не сразу. Нам пары часов хватит.

Зыков только хмыкнул и отвернулся. А у меня под рёбрами засела нехорошая заноза: старик‑то ведь и вправду видел всё. И если старшина прав, эту ошибку я себе ещё припомню.

Я посмотрел на телегу. Лошадь – тяжеловоз, утомлённая, но крепкая. На телеге лежали: катушка с кабелем, ящик с инструментами, бухта запасного провода, мешок с каким‑то барахлом и немецкий полевой телефон. Плюс два новеньких пленника.

– Грузимся, – скомандовал я. – Зыков, зацепи катушку, кидай на подводу, нам нужна будет связь. Сидоров, проверь, нет ли на телеге ещё чего полезного.

Гена кивнул, забрался в телегу и через минуту ответил:

– Стас, – он поднял голову. – Тут изолента, клеммы, запасные трубки для аппарата. И… смотри!

Он показал кожаный футляр, открыл его и достал карту. Развернул её, и… заулыбался!

– Это схема линий! Тут всё! И узлы, и посты.

«Хм, значит, это схема комендатуры».

Я подошёл, взял карту. Нижний угол размок и слипся, часть надписей расплылась в бурые пятна, а те, что уцелели, были стянуты в немецкие сокращения – половину без Лёвы я разобрать не мог.

И всё же главное читалось. Тонкие линии паутиной расходились от дороги, указывая места постов, пунктов связи и, скорее всего, огневых точек. На полях – номера телефонов и позывные. Я нашёл нашу «дугу», прикинул, где топь, а где сушь, и уже видел, куда уводить группу: не по тропе, которую немцы прочешут первой, а глубже, в обход постов.

– Слепыми котятами больше не пойдём, – я свернул карту и сунул в планшет. – Архип, проверь пленных. Свяжи им ноги. Закиньте в телегу. Уходим к болоту. Только сперва завернём к мосту – надо утопить то, что осталось от машин, чтобы фрицам не досталось.

* * *

К мосту вышли уже в сумерках. Мельница щерилась провалившейся крышей, на настиле и в грязи под ним темнели тела – там, где мы их оставили. От сожжённого немецкого грузовика ещё тянуло гарью и палёным железом.

Задерживаться было нельзя ни минуты: открытое место, а центр наверняка уже гнал сюда проверку. Мы навалились – и то, что осталось от машин, обугленный остов да изрешеченный кузов, с треском и плеском ушло с моста в чёрную воду. Мотоцикл спихнули следом. Пусть немцы гадают, кто и как. Пусть считают тела и не досчитываются.

Где‑то за лесом, на самом пределе слуха, кашлянул мотор. Или померещилось. Я мотнул тяжёлой от жара головой и махнул рукой:

– Уходим. Живо.

Телегу мы бросили, когда её колёса завязли в чёрной жиже по самые оси. Дальше – только пешком.

Мы быстро перегрузили трофеи в вещмешки. Пленным развязали ноги, связали их между собой, но оставили свободными руки, чтобы они тащили ящик с инструментами и бухту кабеля, которую мы тянули за собой. Шрайбер покорно переставлял ноги, как и второй связист, а вот тот, первый парнишка, с перевязанным плечом, то и дело спотыкался и хныкал. Архип подгонял его лёгкими тычками.

– Тихо, – я поднял руку.

Впереди, сквозь туман и заросли высохшей осоки, виднелся просвет. Гать. Деревянный настил, кое‑как сколоченный из жердей, уходил в топь. А ещё, послышался какой‑то вскрик… это мне очень не понравилось.

Кто там? Немцы? Или наши? Хотя наши – маловероятно, они должны были уйти на приличное расстояние…

– Зыков, – я указал на высокие кочки слева. – Ближний сектор. Архип – вон то сухое дерево, контролируешь подходы с фланга. Сидоров, останься с лошадью и пленными. Спрячь подводу, наблюдай за тропой.

– А ты? – спросил старшина.

– Пойду посмотрю, что там.

Я двинулся к гати, стараясь ступать по гнилым доскам как можно тише. Сапоги чавкали в грязи. Через сотню метров я заметил Петьку. Он сидел на корточках у куста ивы. Увидев меня, Петька вздрогнул и вскинул оружие. Ствол заходил в его трясущихся руках, чёрная дырка дула смотрела мне в живот, а палец уже лёг на спусковой крючок.

– Свои, – тихо и раздельно сказал я, замерев на месте. – Петь. Это я.

Он моргнул, узнал – и ствол пошёл вниз. Мальчишка выдохнул так, будто вынырнул из‑под воды, и едва не расплакался.

– Товарищ командир! Вы вернулись! Тётя Даша сказала стрелять, если кто чужой…

За пазухой его куртки завозился и недовольно мявкнул рыжий комок. Мурзик.

Почему они здесь? Неужели Вера родила и группа реально разбрелась кто‑куда⁈ Но я не стал задавать эти вопросы. Так сказать, всё сам понял.

– Петь, по сторонам хреново смотришь, ты должен был меня заметить раньше, но да ладно… где Даша?

– Там, – он махнул рукой вглубь островка. – Вера рожает

Стало понятно, теперь, что это был за крик.

Я похлопал пацана по плечу и шагнул дальше. Островок представлял собой кусок относительно сухой земли, поросший старыми берёзами и густым ольшаником.

Даша сидела на корточках перед импровизированным навесом из плащ‑палатки. Её рукава были измазаны кровью, лицо бледное, чёлка прилипла ко лбу. Рядом суетился Янка, подавая девушке лоскуты ткани. Чук, стоял на коленях у входа в «шалаш», удерживая руку… видимо, Веры.

Рядом, закутанная в обрывки шали, сидела старуха, которая качалась из стороны в сторону, беззубо шамкая молитвы.

– Даша, – я подошёл, стараясь не спугнуть их. – Докладывай.

Она обернулась и заулыбалась, но тут же спрятала улыбку. Повернулась к Вере и просипела:

– Вера рожает… давно уже! Шейка открылась, но ребёнок идёт неправильно. Я пытаюсь развернуть, но без нормального света и инструментов… – она устало провела тыльной стороной ладони по лбу, оставив кровавый след. – Ганна ушла… группа разделилась… тут вообще, такое было, Стас!

– Ладно, – сказал я, опускаясь на колени рядом с ней. – Хвост мы убрали, двоих потеряли, но в ближайшее время погони не будет.

– Кого? – спросила Даша, не поворачиваясь. – Кого потеряли?

– Студента и лысого. И, к слову, мы наследили, плюс тянем за собой линию связи. Так что… нам надо уходить!

Даша посмотрела на меня с таким выражением лица, как будто я просил её саму родить, прямо сейчас.

– Стас, – прохрипела девушка. – Ты как себе это представляешь, а⁈ Ты понимаешь, что если мы выдвинемся прямо сейчас, Вера – умрёт! И ребёнок, возможно, тоже. У неё роды идут почти сутки! Она истекает кровью!

Я смотрел на корчащуюся в муках женщину. Потом перевёл взгляд на старуху. На притихших Петьку, Чука и Янку, и затем обратно на Дашу. Задумался, но… решения не было.

– Даша, – спокойно начал я. – Если мы останемся здесь, все погибнем! Немцы придут на… мельницу, – она вопросительно уставилась на меня, но я решил не пояснять, какие приключения мы пережили. – В общем, найдут тела своих, транспорт, пойдут по следу. Наткнутся на кабель, который мы тянем. Короче, нужно сваливать, прямо сейчас!

– Ты не понимаешь! – вспылила она, но тут же осеклась, стиснув зубы. – Я не могу заставить её родить по команде!

– Не можешь, – согласился я. – Поэтому, как только родится ребёнок и ты скажешь, что её можно нести, мы уходим дальше, глубже в лес! Понятно? Времени у нас почти что нет!

Даша закрыла глаза. Задумалась…

– Думаю, через час, – наконец выдохнула она. – Она уже вот‑вот…

– Надеюсь, что не дольше, – ответил я.

Я поднялся и отошёл от шалаша. Подозвал Зыкова, который уже занял позицию у края островка.

– Старшина, – я подал ему бинокль. – Просматривай… ой, короче, твой сектор, это гать и тропа, откуда мы пришли. Если кто появится… стрелять на поражение. Без предупреждений.

– Ясно, – кивнул Зыков. – А ты чего?

– Я пойду к Сидорову. Нужно организовать связь. Если немцы сунутся, мы должны знать заранее.

* * *

Прошло тридцать минут с момента, когда я всё «сообщил» Даше. Я и Гена сидели в ста метрах от лагеря, на сухом участке. Меня мутило от жара, мысли ворочались тяжело, как в вате, – толку от меня сейчас было немного. А вот Сидоров монтировал трофейный телефон. Он аккуратно зачищал концы кабеля ножом. Вскоре, подключил их к клеммам аппарата.

Наконец, все подготовки завершились.

– Готово, – шепнул он. – Попробую позвонить на их узел.

– Не вздумай, – я схватил его за руку. – Они засекут щелчок на линии. Я буду слушать… Если линия «вздохнёт» или пойдут вызовы, сразу отдавай мне.

Сидоров кивнул и приложил трубку к уху. Через пять минут он прошептал и протянул трубку:

– Стас…

Я взял трубку и начал слушать. В общем, дело было – дрянь. Немцы были в панике. Пост у мельницы не отвечал на повторные запросы. Комендатура вызывала резерв. И это было херово.

– Так, ты, член бычий, с головою птичьей, – обратился к Шрайберу, который сидел под деревом, связанный. – Где ближайший резерв? Кто там?

Шрайбер не сразу понял, что я сказал. Маты на немецком звучали для него… то ли непривычно, то ли… дело было именно в словосочетании.

И всё же, после повторного вопроса, но без ругательств, он ответил:

– Б… б… ближайший опорный пункт – в деревне Красное. Там около взвода. И у них есть мотоциклетный разъезд.

– Ладно, – я передал трубку Гене. – Слушай, если что, зови. Пойду посмотрю, как там наши.

Когда я вернулся к пятачку, где были мои люди, из шалаша раздались глухие стоны Веры, прерываемые голосом Даши:

– Тужься, миленькая, тужься! Ради него тужься!

А потом раздался плач младенца. Я вздрогнул, подошёл ближе, и увидел Дашу. Она шла, пошатываясь, держа в руках свёрток. Младенец слабо шевелился, кривя личико.

– Девочка? – спросил я.

– Мальчик, – Даша опустилась на колени прямо в грязь. – Слабенький, но дышит.

– Как Вера?

– Пока без сознания. Кровотечение я остановила, но ей нужен покой…

– Покой будет в могиле, – жёстко ответил я, но тут же смягчился. – Дашенька, ты молодец! Но мы не можем оставаться. Собери всё. Заверни ребёнка потеплее. Веру уложим на носилки и уходим!

– Стас, она не выдержит пути!

– Выдержит, – я встал, преодолевая головокружение. – Чук! – крикнул я. – Неси носилки. Зыков, отбой! Снимаемся!

* * *

Временная комендатура и резервный пункт связи располагались в деревне Красное. В восьми километров от точки «Мельница». И сейчас там кипела работа…

В комнате, забитой штабными ящиками и катушками кабеля, за дубовым столом сидел фельдфебель Людвиг Краузе. Сидел и думал, что с этим днём не так⁈

Дежурный связист, ефрейтор Шольц, нервно поправил наушники и обратился к фельдфебелю:

– Господин фельдфебель, – Шольц повернулся к Краузе. – Пост «Мельница» снова не отвечает. За последние пятнадцать минут, я трижды вызывал их!

Краузе нахмурился, отложив карандаш.

– Целостность проверил?

– Да, но перед этим… – Шольц замялся.

– Что «перед этим»?

– Перед этим ефрейтор Шрайбер ответил на вызов! Сказал, что был обрыв кабеля и что они его устранили!

– Это точно был он⁈

– Да! Он назвал пароль, всё было… нормально.

Краузе медленно поднялся из‑за стола.

– Так, подожди, кто такой Шрайбер?

– Связист из группы снабжения. Они тянули новую линию к мельнице. С ним была охрана, два человека, и местный возница.

– А группа Фогеля? – Краузе подошёл к карте на стене. – Фогель должен был выдвинуться на мельницу ещё два часа назад.

– Группа Фогеля на связь не выходила, господин фельдфебель.

Краузе потёр переносицу, закрыл глаза и задумался… а что, собственно говоря, могло произойти? Весь квадрат под их контролем. Беженцев из Красной армии они перебили, посты стоят, патрули – тоже. В чём же причина обрыва и пропажи группы, если это не враги?

– Итак, – он говорил медленно, растягивая слова. – Фогель пропал. Его группа не вышла на связь. Группа связистов, которая тянула линию, сначала ответила, что всё в порядке, а потом линия внезапно замолчала навсегда.

– Может, солдаты советской армии? – осторожно спросил ефрейтор.

– Вероятнее всего, просочившиеся русские солдаты. Или… – он запнулся, – разведгруппа, что ещё хуже.

После этих слов, Краузе встал из‑за стола и подошёл к телефону прямого сообщения. Взял трубку и заявил:

– Соедините меня с обер‑фельдфебелем Вебером…

Но связи не было. Никто, так сказать, не ответил. И это пришлось Краузе не по душе. Он положил трубку, посмотрел на Шольца и, через пару секунд, дал приказ:

– Поднимайте взвод и мотоциклетный разъезд. Немедленно! И передайте в штаб: в квадрате возможна вооружённая группа, прошу выделить резерв – роту, не меньше. Одним взводом мы тут дыры не заткнём.

Шольц козырнул и метнулся к аппарату.

Через пять минут всё было готово. Краузе стоял во дворе, смотрел на взвод и нервно курил. Почему нервно? Да потому, что он не знал, что ждёт его на мельнице. Его инстинкт, отточенный годами, кричал ему: здесь что‑то нечисто.

– Выдвигаемся, – скомандовал он. – Задача: проверить линию, восстановить связь с постом. Если обнаружите противника – блокировать и ждать подкрепления.

Мотоциклы с колясками вылетели за околицу. За ними, грузно оседая в колеях, двинулся крытый брезентом грузовик с солдатами.

Глава 6

Сидоров поднял руку, и весь наш жалкий лагерь замер.

В трубке снова орали немцы.

Не спрашивали уже. Требовали.

Сырой, болотный воздух забирался под мокрую телогрейку, леденил спину. Младенец, завёрнутый в обрывки тканей и Дашиной кофты, тихо посапывал. Вера лежала на носилках из жердей, бледная, как… как труп. Но она была жива. Пока – жива.

Я стоял на краю островка, прижавшись лбом к мокрой коре берёзы. Лихорадка трясла меня так, что зубы стучали. Я сжимал челюсти до боли в скулах, пытаясь унять этот мелкий озноб.

Сидоров сидел тут же, на пне, прижимая к уху тяжёлую бакелитовую трубку немецкого полевого телефона. Кабель, который мы тянули за собой от места засады, змеился по мху и уходил в темноту. Его оставалось немного. Ещё сотня метров – и придётся резать. Но пока трубка давала нам главное: информацию о чужой панике.

Гена слушал эфир, зажмурившись и шевеля губами.

– Тихо, – вдруг шепнул Сидоров, взмахнув свободной рукой. – Слышу… держи!

Я подавил кашель и взял телефон. И услышал.

– Комендатура Красного вызывает мельницу!

Дальше немец затараторил так быстро, что я выхватывал только обрывки. «Zug»… «Kompanie»… и одно слово, повторённое дважды: «Bande».

Банда. Это уже про нас. А вот остальное… Беглую немецкую тарабарщину я не понимал – школьного запаса Семёна Семёновича на неё не хватало. Зато у нас был тот, кто понимал.

– Архип! Очкарика сюда.

Шрайбера подтащили к аппарату. Я прижал трубку к его уху, а ствол – к рёбрам.

– Переводи. Тихо и точно.

Шрайбер слушал, серея на глазах, потом зашептал, мешая немецкие слова с ломаными русскими. Я перепроверял его по тем крохам, что выхватил сам. «Zug» – взвод: уже поднят, на грузовике, с мотоциклетным разъездом. «Kompanie» – рота: запрос ушёл в штаб. И отдельно – пропавшая кабельная группа: её ищут тоже.

Слова совпадали с тем, что я расслышал. Если очкарик и врал, то в мелочах.

– Они поняли, что пост пал? – спросил Гена, когда Шрайбера оттащили обратно к дереву. – Они вышли за нами⁈

– Ещё точно не знаю, но обратной связи они не ждут. Для них пост молчит уже не из‑за обрыва, – я понизил голос до сиплого шёпота. – Какой‑то дежурный так и сказал: «Русская банда, возможно, солдаты». Выйдут на мельницу – и начнут искать нас.

– Это плохо…

Гена ещё мягко сказал. Это не просто плохо – это хреново в квадрате. Мой шаг – захват связистов, телеги, убийство офицеров и двух групп – аукнулся сполна. Фрицы теперь искали организованную группу, а не просто двух‑трёх бойцов. И они вот‑вот начнут прочёсывать этот квадрат.

Из‑за кустов ольшаника вынырнула Даша. Она вытирала руки пучком мокрой травы, на щеке у неё была размазана сукровица.

– Вера затихла, – сказала она шёпотом, хотя Вера и так была без сознания. – Кровотечение замедлилось. Но её нельзя трясти, Стас. Совсем нельзя. Каждая кочка – это риск, что она истечёт кровью.

– Сколько тебе нужно?

Даша посмотрела на меня так, будто я задал самый идиотский вопрос на свете.

– Ей нужен покой. Хотя бы несколько часов. Тёплая вода. Чистые тряпки. Нормальное место, чтобы я могла…

– Десять минут, – перебил я.

– Стас…

– Десять минут, Даша. Потом немцы дадут нам вечность. Только уже в земле.

Она сжала губы. Хотела сказать что‑то злое, медицинское. Но не сказала. Только кивнула и снова посмотрела на носилки.

Я тоже посмотрел на них. Потом на пленных, которые сидели у дерева, связанные спина к спине. Шрайбер, связист в очках, мелко дрожал, его товарищ, рыжий, притих, уткнувшись подбородком в колени. Раненый парнишка из первого боя стонал, привалившись к стволу. Архип сидел над ними, сжимая в коленях трофейный MP‑40.

– Даша, – я сглотнул вязкую слюну. – Куда ушла Ганна?

Даша отвела взгляд.

– В обход.

– Куда именно? – я обернулся к Чуку, который сидел у маленького, бездымного костёрка, подкладывая мокрый мох в жестяную банку, чтобы греть воду.

Местный проводник поднял на меня глаза:

– На северо‑восток. Через Сухой Лог. Там старая лесовозная тропа, выходит к большаку за Красным. Ганна решила пересечь его ночью и уйти к деревням, что есть в тех краях.

– Сухой Лог… – пробормотал я, пытаясь совместить это с картой, которую мы сняли с телеги. – Это далеко?

– Если идти ходко – полтора перехода, – ответил Чук. – Но там суша, можно идти быстро.

Зыков, проверявший сектор, подошёл к нам. Старшина был мрачен. Он всё прекрасно слышал.

– Стас, – сказал он негромко. – Давай собираться и догонять Ганну. Чук знает тропу. Если пойдём сейчас, за пару часов нагоним ходячих. Вместе‑то спокойнее. А здесь мы сидим как мишени. Немцы придут на мельницу, найдут трупы, пойдут по следу телеги. Они выйдут прямо на эту гать.

Я посмотрел на Зыкова. Эмоционально он был прав. Соединиться с основными силами, почувствовать плечо, не тащить на себе этот неподъёмный хвост – это было то, чего хотелось всему моему существу. Выйти из этого проклятого болота.

Но мозг говорил совершенно другое.

– Нет, – я покачал головой. – Догонять не будем. Нагоним, говоришь? Кто – мы? С носилками, старухой и тремя пленными? Ходячие за час делают втрое больше нашего. Мы не Ганну нагоним – мы немцев приведём ей в спину.

Зыков скрипнул зубами.

– Ты что, Стас? Совсем уже? – он кивнул на носилки. – Вера при смерти. Старуха еле дышит. Пацан. Троих пленных тащим, один того и гляди окочурится. Как мы будем уходить от немцев с таким балластом, если не соединимся с основными силами⁈ Нас же сожрут!

– Если мы попрёмся всей оравой, нас сожрут ещё быстрее, – отрезал я, стараясь не сорваться на крик. – Зыков, ты сам говорил: мы не конвойный полк. Ганна увела ходячих. Они уйдут быстро. А мы? Мы оставляем след, который и слепой прочтёт. Носильщики вязнут в грязи по колено. Мы растянемся на сотни метров. И если немцы с собаками выйдут на наш след, мы даже не успеем понять, что нас обнаружили. Миномётом накроют просто так, для профилактики.

– И что предлагаешь? Сидеть и ждать, пока нас здесь возьмут? – Зыков шагнул ко мне. – Ты их не спасаешь, Стас. Ты их всех за собой в топь тащишь.

– По дороге их точно убьют, – сказал я. – В топи – может быть. Я выбираю «может быть».

Зыков замолчал. Вот теперь он меня услышал. Не согласился, но услышал.

– Предлагаю разделиться окончательно, – я выпрямился, насколько позволяла спина. – Ганна пошла на северо‑восток. Значит, мы уходим глубже. В болота. Туда, куда ни один немецкий патруль не сунется без крайней нужды.

– В болота с роженицей⁈ – Даша всплеснула руками. – Ты совсем рехнулся!

– Даша, – я посмотрел ей в глаза. – Ганна ушла, потому что знала, что с Верой ей не выжить. Ходячие спасут себя. Моя задача – увести вас. От посёлка, дорог, миномётов и вшивых собак. Мы уходим в другую сторону, в более глубокую зону. Немцы будут искать след телеги. Мы телегу бросили. Они будут прочёсывать тропу. А мы уйдём по воде.

– По воде? – переспросил Чук, и в его голосе мелькнуло что‑то вроде уважения.

– По воде, – подтвердил я. – Собака след в воде не возьмёт. Идти будет сложно, но шанс есть. Зыков, собираем людей. Отдых окончен.

Зыков постоял ещё секунду, сверля меня взглядом. Потом сплюнул под ноги, развернулся и пошёл собирать вещмешки. Перед этим он посмотрел на Веру так, будто уже видел её могилу.

И я понял: если она умрёт здесь, старшина припомнит мне этот приказ.

Сборы заняли десять минут.

Состав нашей группы теперь выглядел плачевно. Боевое ядро: я, Зыков, Архип и Сидоров. Местные: Чук и Янка. Свои: Даша, Петя. Обуза: Вера на носилках, новорождённый младенец, старуха, которая не могла идти сама и опиралась на Петьку, и трое пленных.

Пришлось раскладывать всех, как патроны в пустой подсумок – по одному, чтобы не потерять ни единого.

Чук шёл первым и искал не сухую тропу, а воду. За ним – Янка с узлом и частью тряпья. Архип брал передний угол носилок. Раненого немца из первого боя я поставил на задний правый угол: хочешь жить – неси. Даша несла младенца, привязанного к груди, и держала медицинскую сумку. Петя отвечал за старуху и за рыжего связиста. Рыжий должен был тащить ящик с инструментами. Шрайбер шёл под присмотром Сидорова. Зыков замыкал.

А я должен был контролировать всю эту кривую процессию, хотя сам еле стоял на ногах.

Тело сдавало. Голова ещё работала.

– Архип, – позвал я. – Раненого развяжи. Пусть несёт.

Архип поднял бровь, но молча разрезал верёвки на руках парнишки. Тот заскулил, потирая затёкшие запястья.

– Молчи и неси, – прорычал я, тыкая его к носилкам. – Уронишь – пристрелю.

У Пети из‑за пазухи высунулась усатая морда – Мурзик. Пацану и так достались старуха и рыжий. Кот был уже перебором.

– Давай его сюда, – я расстегнул телогрейку.

Петя замялся, но кота передал. Мурзик потоптался, ткнулся лбом мне в ключицу и затих за пазухой – тёплый, как грелка. Хоть какая‑то польза от живности в этом болоте.

Даша в трофейном немецком плаще, который висел на ней, как палатка, ещё раз проверила перевязь с младенцем на груди.

– Выдвигаемся, – скомандовал я. – Чук, веди. Ищи звериные тропы. Только не сухие. Иди по краю воды, по кочкам.

Мы покинули островок.

Сначала шли по гати. Носилки раскачивались, Архип на переднем краю и немец на заднем еле удерживали равновесие. Шрайбер брёл под присмотром Сидорова, спотыкаясь о корни и не поднимая головы. Рыжий тащил свой ящик под Петиным стволом.

Немцы понимали: если они сломают аппарат или уронят остатки провода, жить им останется ровно до момента, пока Зыков не достанет нож.

Рыжий связист попытался проверить эту мысль почти сразу.

Он качнул ящик так, будто оступился. Ремень скользнул по мокрой ладони, ящик с инструментами пошёл вниз, к чёрной воде. Сидоров успел поймать ремень и рывком поставить груз обратно.

– Ещё раз случится – и пойдёшь без зубов, – тихо сказал он махнув кулаком.

Рыжий понял его, даже без перевода.

Через полкилометра гать кончилась. Началось болото.

Кислая вонь гниющей травы, мошкара, которая лезла в глаза, нос и уши. Чук свернул с тропы и шагнул в воду. Его сапоги вошли в тёмную жижу. Янка шагнул следом, держа над головой узел.

– Все за Чуком. В воду, – приказал я.

Первым препятствием стала глубина. Вода доходила до колен. Носилки пришлось поднять выше. Немец на заднем углу заскулил, когда холодная вода плеснула ему в сапоги.

– Заткнись, – прошипел Архип. – Шагай.