Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 63 страниц)

В темноте, в грязи, прямо на животе и с руками на затылке лежал человек.

– Не стреляйте, – просипел он по‑русски. – Я не с ними! Меня заставили!

Я подошёл, присел рядом, вгляделся в лицо, которое подсвечивал Гена.

– Кто ты?

– Сам я из Кукуевки. Жена с дочкой там. А мельница у меня возле Бойска, на ручье.

– Почему ты с ними?

– Они утром на мельницу пришли, – он не убирал руки с затылка и всё сильнее вдавливал пальцы в волосы. – Сказали: либо ведёшь, либо расстрел на месте… а у меня жена… и дочка…

– Бойск далеко?

– Хутор в паре километров отсюда. Мельница на ручье, за околицей.

– Ты знал про тропу?

– Знал. Я её сам чистил! От корней, от валежника, чтоб по ней ходили.

– Зачем?

– Она в обход идёт! – мельник наконец оторвал одну руку от затылка и махнул куда‑то в сторону камышей. – Мимо Кукуевки, через топь. Я хотел, чтоб они здесь ходили, а не через деревню. Чтоб не топтали огороды! Чтоб не заглядывали в окна! Чтобы они ушли…

Убить его было проще всего. И хуже всего.

«Прибить? За то, что пытался увести немцев от своей деревни?»

Пойдёт с нами. На острове разберёмся.

– Вставай, – я ухватил его за рукав. – Пойдёшь с нами.

Он убрал руки, упёрся в грязь и начал медленно подниматься. Пальцы скользили по мокрому мху, плечи он втянул и всё время косился на мои руки.

За спиной коротко завозились. Старший каким‑то образом вытащил из рукава плоский нож, резанул по мокрому ремню и поднялся на колено. Кляп выпал в грязь. Слава дёрнул его назад и полоснул ножом по горлу раньше, чем тот успел набрать воздух. Немец захрипел, забил сапогами по мху и через несколько секунд обмяк. Второй так и не пришёл в себя. Гена присел возле него, приложил пальцы к шее, потом поднял на меня глаза и покачал головой.

Зыков за это время обыскал старшего. Вытащил планшет, пачку бумаг, карандаш, перо, флягу. Протянул мне планшет.

– Цифры вижу, – сказал Зыков. – Завтрашняя дата, пикеты сорок четыре, сорок пять и сорок шесть. И стрелка сюда. Остальное сам читай.

Я открыл планшет, подозвал Гену, чтобы тот подсветил, и начал осматривать карту. На первом развороте была аккуратная сетка, ровные квадраты, номера, пометки карандашом. Рядом с ними – цифры глубин, отметки промеров, стрелки, указывающие направление движения. На обороте – список фамилий, должности, номера подразделений.

– Гена, – я протянул бумаги. – Смотри. Это то, что нам нужно.

Гена взял, быстро пробежал глазами, кивнул.

– Это карта болота. С нашими маршрутами она совпадает.

– И ещё, – Зыков достал из кармана старшего маленький блокнот. – Тут тоже какие‑то записи… я не понимаю немецкого… сам глянь.

Я взял блокнот, пролистал и увидел кучу всяких дат, цифр и перечёркнутых записей, но самое важное, что было там, – это одна строчка, обведённая дважды. Там была завтрашняя дата и точка – остров.

Твою же мать…

– Что вы должны были проверить завтра? – я посмотрел на мельника. – Остров?

– Д… да…

Я задержал палец на обведённой строке, потом захлопнул блокнот.

– Завтра на остров придут немцы… и… так, стоп, немцы… – я вновь повернулся к мельнику. – Группа, которую ты вёл, – она единственная или ещё есть?

– Каждый день группа меняется, – мужик покосился на тела и втянул голову в плечи. – Бригад всего четыре… сегодня – эти. Завтра – другая… вторая.

– Значит, утром сюда должна выйти вторая бригада, – я сунул блокнот за пазуху. – Но ждать утра они не станут. Тот, который ушёл, поднимет тревогу раньше.

– Тогда поисковая группа может выйти уже ночью, – Зыков подхватил с земли планшет и затолкал бумаги обратно. – Нужно уходить прямо сейчас, Стас!

– Верно. Забираем бумаги и возвращаемся.

Мы тут же выдвинулись обратно. Мельник шёл между мной и Зыковым, и я видел, как он вздрагивает от каждого шороха, как будто ждал выстрела в спину. Пускай идёт. Пока что я видел в нём человека, который хотел, чтобы его деревню не трогали.

На острове мы оказались через полчаса. Первым нас встретил один из дозорных, который тут же получил информацию и умчался предупреждать остальных. Так что у землянок нас уже ждала Даша – возле лазарета, с сумкой, набитой бинтами и склянками.

– Я всё собрала, – Даша перехватила сумку повыше и шагнула ко мне. – Что случилось? Дозорный говорил так быстро, я ничего не поняла.

– Один ушёл, – я стянул с плеча планшет и перехватил ремень в руке. – Если доберётся до своих, поисковая группа может выйти ещё ночью. А утром сюда в любом случае придут промерщики.

– Но… как?

– Даш, потом, – я потёр ладонями лицо и оглянулся на землянки. Возле них уже двигались люди, вытаскивали мешки, оружие, свёрнутые одеяла. – Сейчас надо собираться.

Даша прижала губы, подхватила сумку и повернулась к лазарету. В этот момент из‑за земляного вала выскочил Костя – растрёпанный, в одной гимнастёрке:

– Сколько у нас времени?

– Не знаю, – я поймал его за плечо, когда он попытался проскочить мимо. – На сборы – полчаса. Потом уходим, готово всё или нет.

Даша перехватила того самого дозорного за рукав и подтолкнула к Косте:

– Носилки делайте. Четыре. Архип и трое из дальней землянки сами не дойдут.

Через десять минут у лазарета лежали четверо наскоро связанных носилок. Косте и дозорному помогли Ефремов и двое тарасовских.

Весть уже разошлась по базе. Зыков отправил двух связных снимать дальние секреты: возвращаться на остров им запретили, оттуда они должны были идти прямо к запасной кочке. Тарасов открыл схрон на гряде, и туда полетело всё, что не помещалось в одну ходку.

Троих лежачих принесли из дальней землянки первыми. Кузьмин ещё понимал, что происходит; Хомутов лежал с открытыми глазами; третий дышал часто и неглубоко. Все, кто мог идти сам, сбросили часть груза. Под каждые носилки назначили по двое, а носильщиков меняли на каждой сухой кочке.

Петя пришёл вместе с Чуком. Из‑за пазухи у него торчала рыжая голова Мурзика. Кочегар шёл рядом с Геной; провод, как и прежде, висел у связиста за пазухой. Перед самым выходом кочегар отдал ему маленькую деталь, вынутую из телефонного аппарата. Гена завернул её в тряпицу и убрал к проводу: разбираться будем уже на новой базе.

Через двадцать минут мешки легли на плечи, оружие разобрали, землянки опустели. Архип лежал на передних носилках, Даша шла рядом, держала его за руку. Мельник нёс мешок с припасами – вызвался сам.

Мы сошли с острова и длинной ниткой двинулись к дальнему рукаву топи. Зыков вёл, Ефремов замыкал. Я шёл в середине, рядом с мельником; Гена держался с другой стороны. Костя сунул мне жердь и предупредил: один раз оступлюсь – дальше понесут.

Мельник шагал рядом со мной.

– А если они найдут мою деревню? – мельник крепче прижал мешок к груди. – Если поймут, что я ушёл с вами? Если они доберутся до жены и дочки…

– К деревне следа нет, – сказал я, придерживая его за локоть, когда он оступился на подводном корне. – Тарасов пересёк вашу тропу дальше и увёл отпечатки на восток. Если немцы пойдут за нами, мимо домов пройдут боком.

К рассвету мы добрались до запасного острова. Маленькая сухая кочка, поросшая ельником, со всех сторон закрытая водой и камышом. Передние носилки с Архипом упёрлись в нижние еловые лапы. Остальные встали за ними, вплотную, плечом к плечу…

Глава 20

Четыре часа мы дали себе на работу и отход. Больше было нельзя: следующая группа могла выйти в любой момент.

Костёр на новом острове не разводили: ельник стоял гуще, чем на старом, и дым из‑под него лёг бы между стволами. Вместо огня воткнули лучину в расщеп пня. Она тлела медленно, коптила и света давала ровно столько, чтобы разглядеть буквы, если пригнуться к самой земле.

Бумаги из планшета убитого силезца разложили на плоском спиле старой ели. Рядом легла наша карта с Высоты сто двенадцать – рваная, с грязными разводами, но с читаемой сеткой квадратов.

Антось сидел над немецкими листами, водил пальцем по строчкам и шевелил губами. С чтением немецкого у него было куда лучше, чем у меня: он разбирал слова по слогам, а я давно растерял даже школьный запас.

– Ab… teilung… – выговаривал он. – … geht in zwei… Ket‑ten… im Ab‑stand… von einer Werst… vor…

– Две цепи, – я провёл ногтем под строкой. – Интервал – верста. Что дальше?

Антось ткнул пальцем в следующую строку.

– Mit der Kont‑roll… prüfung… der Mar‑kie‑rung… be‑auf‑tragt: Unter‑of‑fi‑zier… – он запнулся, сверился с соседней строкой, потом поднял глаза. – Контрольная проверка разметки. Поручена унтер‑офицеру.

– Какому?

Антось выговорил фамилию по буквам. Я её уже слышал – этой ночью, когда Зыков обыскивал убитого старшего. Тот самый силезец, которого Слава взял на тропе и который потом погиб, пытаясь освободиться.

– Подпись его. – Антось прижал лист пальцем. – Тут дата – сегодняшняя.

Значит, проверка разметки назначена на это утро. И поручена человеку, который мёртв. Его начальство об этом пока не знало – иначе у нас над головой уже висели бы ракеты, а по следу шла бы цепь. Мельник говорил, что утром выйдет вторая промерная группа. Бумаги добавляли другое: перед её выходом уже сделанную разметку должен был принять убитый силезец.

Я подтолкнул лист к Антосю.

– Дальше.

Он перевернул бумагу и уткнулся в цифры.

– Пикеты… сорок один, сорок два, сорок три – отмечены как готовые. На сегодня: сорок четыре, сорок пять, сорок шесть… – он провёл пальцем по графе. – Тут ещё: «Torf… ab‑bau». Торфяные выработки. Они как раз на карте отмечены.

Я подтянул нашу карту ближе и положил рядом немецкую. Сетка квадратов совпадала – немцы пользовались довоенной мелиоративной картой, перерисованной на кальку. Карандашные пометки ложились на наши квадраты идеально, всё сходилось.

– Где торфяные выработки? – я ткнул пальцем в немецкую карту.

Антось сверился, подумал полминуты и ответил:

– Квадрат К‑41. Тут… нарисованы контуры и написано: «tro‑cken». Сухо.

Я прижал ноготь к слову.

– Сухо? Что‑то тут не сходится…

Я придвинул нашу карту и нашёл тот же квадрат. Контур выработок совпадал, но рядом карандашом было выведено: «воду пустили, 35 г.».

Я провёл ногтем по надписи. Карьер стоял залитым уже шесть лет. Немецкая калька врала именно там, куда вела разметка.

– Антось, – я ткнул в немецкий лист. – Тут что? План прохода цепи?

– «Kette eins… folgt der Markierung… bis zum End‑punkt…» – он водил пальцем. – Первая цепь следует по разметке до конечной точки. Вторая – с интервалом, одна верста.

– Конечная точка – где?

Антось сверил карту и планшет.

– Квадрат К‑41. Торфяные выработки. Тут стрелка. Они должны выйти на сухое дно карьера и развернуться веером.

На сухое дно, которое шесть лет как под водой.

Я выпрямился и посмотрел на Зыкова. Старшина стоял за моим плечом и слушал, не перебивая. Теперь он понимал то же, что и я: первая немецкая цепь должна была идти по разметке к залитому торфяному карьеру. Вторая двигалась с интервалом в версту и зависела от темпа первой. По их карте карьер был сухим. На деле вода там могла оказаться по пояс, а то и глубже.

– Погоди, – Зыков наклонился к карте. – Они что, вслепую пойдут?

– Нет. Они пойдут по кольям, которые сами поставили. По разметке, которую к утру должен был принять убитый унтер. Колья ведут по сухой гриве, а потом должны вывести на «сухое» дно карьера. Если колы стоят как есть – первая цепь доходит до конца гривы и разворачивается на карьер, который по их бумаге сухой.

– А если колы переставить?

– Если переставить – цепь уходит правее, в карьер раньше, чем планировалось. И не по сухому дну, а по топи. Там, где почва рыскает под ногами и каждый шаг уходит по колено.

Зыков молча свернул карту и затолкал её за пазуху.

– Значит, до выхода цепей.

– До выхода цепей. Последние пикеты разворачиваем с гривы в залитые выработки. Делаем это по их же почерку: та же глубина забивки, тот же наклон, та же тряпка узлом наружу, номера подряд. Чтобы проверяющий, если придёт, не отличил.

– А кто проверяющий? – Зыков кивнул на бумаги. – Подписан‑то мёртвый.

– Мёртвый. Значит, принять разметку в назначенный час некому. Либо они потеряют время на замену, либо пошлют людей по тому, что уже стоит. Оба исхода нам подходят.

Я повернулся к мельнику. Тот сидел у еловой лапы, подтянув колени, и не отрывал глаз от планшета.

Я поманил его двумя пальцами.

– Поди сюда.

Он поднялся, посмотрел на меня с явным испугом на лице, но всё‑таки подошёл и остановился в двух шагах от плахи.

Я взял его за правую руку и повернул ладонью вверх. Мозоли лежали не там, где им полагалось бы у мельника: не на основаниях пальцев, а поперёк, роговые, жёлтые, глубокие.

– Ты ж говорил, что ты мельник, – сказал я, не отпуская его руку. – А мозоли у тебя… как у того, кто в земле роется.

– И мельник тоже, – он не дёрнулся. – Я уже лет десять при лесничестве состою. При Козловском, при старом: колышки вбивал, делянки размечал, просеки чистил.

Я отпустил его руку и посмотрел на его сапоги. Подкованные, с высоким каблуком, стоптанные неровно – левый сильнее. Такие следы мы видели на тропе. Язэп – так его, оказывается, звали, – стоял и ждал, пока я закончу его щупать.

– Выверни карманы.

Он вывернул, но внутри ничего интересного не было. Так, крошки от табака, обрывок какой‑то бечёвки, огниво, кусок бересты с карандашной отметкой – наверно, его собственной, и сухарь немецкой выпечки, надкушенный.

– Когда последний раз ел?

Он покосился на надкушенный сухарь.

– Вечером. Покормили…

– И чем у нас нынче враг кормит? – я сощурился и уставился в его лицо. – М?

– Да как всех. – Он пожал плечами и сразу втянул голову, словно ждал удара. – Кофе дали, суп из общего котелка. Немцы, которые были со мной… они другие. Не такие, как…

Он оборвал себя и сжал вывернутые карманы в кулаках. Кормили его не из доброты. Без местного проводника промерщики на первой же мочажине теряли и темп, и дорогу.

– Тут против сорок второго пометка. – Я развернул к нему лист. – Что там было?

Язэп всмотрелся в графу, помолчал и отвёл глаза.

– Корень под мхом. Кол не лез. Я проволокой верх обмотал и загнал глубже, чтоб не вылетел. Командир ругался, но кол стоял крепко, и он отстал.

– Зачем проволока, а не тряпка?

– Тряпка на мокром месте гниёт за два дня. Проволока – нет. Я думал, не скоро тут будем, хотел, чтоб держался.

– А сколько их всего? Кольев?

– Сорок три. Сорок первый, второй и третий поставили вчера вечером.

– Сколько человек было в вашей группе?

Язэп загнул на ладони пять грязных пальцев.

– Старший – обычно унтер, двое солдат‑промерщиков, проводник с собакой и я. Проводник тоже солдат, только на промере идёт впереди. Собака немецкая. Без команды не бросается, но чужого почует – подаст голос.

Пять. Теперь ночной счёт сходился: четверо немцев и местный, которого Антось не разглядел.

– Эту карту узнаёшь? – я развернул к нему немецкую кальку.

Язэп придвинулся, но руками бумагу не тронул. Провёл ногтем над контуром выработок, потом перенёс палец на нашу карту.

– Старая, довоенная. Отец при лесничестве состоял, я с ним делянки размечал. Только тут неправда: карьер после тридцать пятого залило. Твёрдый край идёт левее, до трёх ольх. Правее вода местами по грудь, а под нею резаный торф – ноге не за что зацепиться.

Вот этого на картах не было. Карты говорили, что выработки затоплены. Язэп показал, где именно человек перестаёт идти и начинает тонуть.

Я отошёл к пню и сел. Голова работала, и работала хорошо – первый раз за несколько дней. Лекарство, сон и Дашин отвар сделали своё дело, и я собирался воспользоваться этим, пока снова не полегло.

Зыков подошёл и молча встал рядом, ожидая, когда я вынесу вердикт.

– Итак, что мы имеем. – Я прижал пальцем последний отрезок разметки. – Проверяющий мёртв. Первая цепь держится кольев; вторая идёт с заданным интервалом и зависит от её темпа. Всю линию трогать не надо: достаточно плавно отвернуть последние пикеты с гривы туда, где под водой резаный торф.

– А толку? – Зыков тяжело выдохнул. – Ну сменим мы их планы, они ведь всё равно поймут, что где‑то и что‑то не так.

– Верно. Но первая цепь свернёт в резаный торф и встанет. Вторая упрётся в неё сзади. Пока немцы проверят карту, снимут людей и протянут новый створ, мы уведём своих.

– А сколько тогда кольев придётся переставлять?

– Два существующих: сорок второй и сорок третий. Сорок первый оставим якорем, а сорок четвёртый поставим новый – так, чтобы створ плавно ушёл правее, в карьер. Номер на нём нужен тем же почерком.

Зыков провёл пальцем по цифрам в ведомости.

– Кто ставил номера? Старший?

Язэп отлепился от ели.

– Нет. Я.

Мы оба повернулись к Язэпу. Он стоял у ели и смотрел на нас, и лицо у него было как у человека, который ждёт приговора, но уже не пытается его избежать.

Зыков положил ладонь на рукоять ножа. Мельник увидел это, попятился и упёрся спиной в ствол.

Я поднял руку.

– Отставить.

Зыков не убрал руку.

– Стас, он водил немцев по нашим тропам. Он знает остров, знает гряду, знает тропу к Кукуевке. Вернётся к своим, придут немцы, заберут его, и он приведёт их…

– Он вернётся к тем, кто его послал. К тем, кто держит жену и дочь.

– И приведёт их сюда, – Зыков сильнее сжал рукоять.

– Сюда – может. Поэтому после его ухода этот остров для нас кончился. Вернёмся мы с кольев или нет, до назначенного часа уводишь людей на следующую кочку. Если Язэпа дожмут, он приведёт немцев к пустым елям и старым следам.

Зыков посмотрел на четыре носилки у лазарета, затем на чёрную воду между стволами. Только после этого убрал руку с ножа.

– Язэп, – я повернулся к мельнику. – Расскажи нам про жену, про дочь, про то, как ты оказался с немцами.

Он начал с Кукуевки, сбился на мельницу, потом вернулся к тому утру, когда пришли немцы. Жена и дочь жили в одном доме у края деревни.

Когда немцы пришли на хутор, его вызвали к коменданту. Не били, не допрашивали – просто сказали: ты знаешь болото, ты будешь водить померщиков. Если откажешься или сбежишь, жену и дочь расстреляют. Если будешь послушен, их не тронут.

– Я бы убежал, – сказал он, глядя в землю. – Я бы утопился в этой топи, если б не они. Но они там. Кто‑то из хутора, когда пришли немцы, рассказал им, что у меня есть родня… и если я не сделаю то, что они просят, они придут в Кукуевку и… вы и сами всё поняли. Если я не вернусь к назначенному часу…

– Вернёшься, – перебил я.

Он поднял голову.

– Вернёшься. – Я придвинул к нему планшет. – До назначенного часа. Расскажешь правду ровно до того места, где она начинает вредить нам: началась стрельба, ты рухнул в мочажину и пополз от тропы. Кто напал, не видел. Кто из немцев выбрался, не знаешь. До Кукуевки добрался один, мокрый и ободранный.

– Тот солдат, который ушёл, расскажет про засаду.

– И пусть. Ты засаду не отрицаешь. Ты в неё попал и спасал свою шкуру. Тебе не обязаны поверить навсегда – достаточно, чтобы несколько часов не поставили к стене и не потащили твоих из дома.

Он провёл ладонью по лицу, размазывая подсохшую грязь.

– А колышки?

– Сначала покажешь нам глубину, наклон, узел и номер. Потом уйдёшь. Если спросят про остальных – после первых выстрелов ты никого не видел. Ничего не придумывай сверх этого.

Он несколько раз перенёс вес с ноги на ногу, потом выпрямился.

– Сделаю.

Я посмотрел на Зыкова.

– Мы должны успеть до выхода первой цепи. Работаем втроём: я, Фрол и Язэп. И Петьку надо взять.

– Фрол только смотрит и меряет, – Даша перехватила меня за запястье прежде, чем я успел отвернуться. – Колья забивает Язэп. Ты ничего не несёшь и не лезешь в глубокую воду. Один раз упадёшь или снова пойдёт кровь – поворачиваете назад, готов створ или нет.

– Принял.

– Я пойду, – Зыков отпустил ремень автомата и шагнул от плахи.

– Нет. Ты остаёшься за старшего. Вернёмся мы или нет – через четыре часа уводишь людей на следующую кочку. Всех. Этот остров Язэп уже видел.

Он принял это так, как принимал всё последнее время: молча, с той тяжёлой покорностью, которая была хуже спора.

Мы вышли вчетвером. Язэп шёл первым, я – за ним, Фрол замыкал. Петька нёс узел с тряпками и верёвкой и старался ступать в мои следы.

До гривы было полверсты по воде. Язэп шёл по кочкам и на каждом опасном месте показывал жердью: здесь держит, здесь под мхом корень, здесь яма.

Первый кол стоял шагах в двадцати от края гривы. Язэп присел у него и отвёл ладонью мох от основания.

– Смотрите.

Кол был вбит в мох на глубину ладони, наклонён влево – градусов на десять от вертикали. На верхушке, обмотанная вокруг сучка, висела тряпка, завязанная узлом наружу. На боковой грани кола, вырезанная ножом, стояла цифра 41.

– Глубина – ладонь. Не больше и не меньше. – Язэп упёр ребро ладони в основание кола. – Старший мерил сам. Наклон вот такой. Ставил солдат, старший проверял. Узел всегда наружу. Почему – мне не ответил.

– Почему наружу? – Фрол присел рядом.

– Чтобы видно было издали, – пояснил я. – Узел наружу – тряпка торчит. Узел внутрь – тряпка прилегает, и с двадцати шагов не разглядишь.

Фрол обхватил кол у основания, пощупал срез и проверил, как тот держится в мху.

– Сосна. Свежая. – Фрол провёл большим пальцем по срезу. – Ножом тесали. Заготавливали заранее, пачками.

– Так и есть, – кивнул Язэп. – У них были готовые. Привезли на подводе, вязанками по двадцать штук.

– Расстояние?

Язэп вытянул руку вдоль створа.

– Пятьдесят шагов.

– Покажи, как делаешь номер.

Язэп достал из кармана нож с рукоятью, обмотанной чёрной тесьмой, и вырезал на ближайшем сухом сучке цифру. Резал короткими движениями: сначала вертикаль, потом наклон, потом засечки. Цифра вышла ровная, с лёгким наклоном вправо. Фрол повторил в воздухе последнее движение ножа.

– Смогу.

Сорок первый мы не тронули. Фрол отмерил назад до предыдущего пикета и покачал головой:

– Этот якорный. Сдвинем – между ним и сороковым сразу лишние шаги появятся.

Значит, поворачивать надо было постепенно.

От сорок первого Язэп отсчитал пятьдесят шагов, забирая чуть правее прежней линии. Сорок второй вынули из старой лунки и перенесли всего на десять шагов к карьеру. Проволочную скрутку оставили как была: два оборота, короткий хвост вниз. Язэп вогнал кол глубже соседних, а Фрол, стоя рядом, проверил наклон ладонью.

Петька вернулся к старой лунке, наполнил её водой, уложил сверху пласт мха и прижал жердью. След от кола исчез. Осталась примятая кочка, каких вокруг были сотни.

Сорок третий отвели ещё правее. Язэп забивал, Фрол мерил расстояние и дважды заставил переставить кол на полшага, пока между пикетами не осталось ровно пятьдесят. Под ногами уже хлюпало; линия не перескакивала в сторону, а медленно загибалась к тёмной кромке выработок.

Для сорок четвёртого Фрол выбрал на гриве молодую сосенку той же толщины и показал Петьке, где резать. Язэп вырезал номер своим ножом. Новый кол встал через пятьдесят шагов от сорок третьего, у развала старой ольхи, ещё на десять шагов правее прежнего направления. Узел наружу, наклон влево, глубина в ладонь.

Мы вернулись по старому створу и закрыли обе пустые лунки мхом и водой. Фрол осмотрел новую линию от сорок первого пикета: сначала почти прямо, затем лёгкий поворот, а дальше – гладкий сфагнум над резаным торфом.

– Теперь поведёт, – выдохнул он. – Не сразу. Тем и хорошо.

Перед уходом Язэп повёл меня вдоль кромки карьера. Шли медленно, по колено в воде, и он показывал мне границы по зарубкам на ольховых стволах, что росли по краю. Зарубки были старые, довоенные, и он их обновлял, проходя с немцами: три косых зарубки на высоте пояса, на каждом третьем стволе.

– Это чтобы знать, где твёрдо, а где нет, – сказал он. – Под зарубками – кромка. Левее – держит. Правее – провал. Если идти по зарубкам, выйдешь к дальнему ручью, а оттуда – к Кукуевке.

– Немцы эти зарубки видели?

– Нет. Я бил, когда отставал. Они шли впереди, я – позади.

– Хорошо. Запомню.

Мы вернулись к гриве. Фрол и Петька ждали у последних кольев. Язэп остановился между нами. Рука с ножом повисла у бедра; взгляд перескочил с Фрола на меня и замер.

– Я могу уходить?

– Да, – кивнул я. – Помни: началась стрельба, ты упал в воду и пополз от тропы. Кто напал и кто ушёл – не видел. Ничего сверх этого.

Он кивнул и ушёл вдоль зарубок, к дальнему ручью. А потом с южной стороны, от Красного, донёсся звук.

Сначала – глухой, мерный, как стук сердца большой твари. Потом он распался на шаги. Много шагов. Немцы поднимали людей. Тот, который ушёл с тропы, добрался до своих раньше, чем мы думали, и поднял тревогу. Или командир в Красном решил не ждать выхода промерщиков.

Я толкнул Фрола в плечо.

– Пошли.

Мы ушли с гривы, и последним, что я услышал с той стороны, был лай собаки.