Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 63 страниц)

Глава 21

Я дочитал ориентировку и принялся расстёгивать пуговицы офицерского кителя. Форма Юргенса сдохла – вместе со всем нашим планом. Любой патруль теперь пристрелит меня раньше, чем я успею открыть рот.

– Твою мать, – прохрипел я, стягивая китель.

Нательную рубаху оставил. Хватит с меня и той дряни, что уже сидела в лёгких. Даже так меня тут же пробил озноб.

– Ты что творишь? – Тарасов шагнул ко мне. – Совсем голова поехала?

– Ориентировка уже у постов. Настоящего Юргенса нашли и доставили сюда. Предъявлю его бумаги – меня задержат или пристрелят. И вас заодно.

– Значит, по жетону подняли, – понял Сидоров. – Стас, тебя прям всего знобит!

Я кивнул. Видимо, металлическую половинку на шее Юргенса тогда не заметили. Документы и форму забрали, а жетон остался при теле – по номеру немцы и установили, кого им привезли.

Тарасов выругался сквозь зубы. Зыков, стоявший у двери, только хмыкнул: обсуждать уже было нечего.

– Переодеваемся, – скомандовал я, потянувшись к старому шкафу у стены, где Стефан брал халаты. – Все. Ищем любую гражданскую одежду. Пальто, ватники, больничную робу. Кто в немецком – снимает немедленно.

Началась возня. Мои парни стали стаскивать немецкую форму. Я нашёл в шкафу старую рваную телогрейку, пахнущую нафталином и мышами, натянул её поверх нательной рубахи и выругался.

Ткань кололась, но была сухой, а это важнее. Зыкову достался засаленный ватник, Сидоров натянул больничный халат, а сверху накинул чей‑то длинный мятый плащ. Архип, как всегда, остался при своём: стащил немецкую куртку и достал из вещмешка какой‑то кафтан.

Я вернулся к форме лейтенанта, ножом срезал плечевые доски и вывернул внутренний карман. На подкладке обнаружилась портновская бирка с фамилией Юргенса – её тоже спорол. Документы держать при себе было нельзя. Я запомнил номер части и печать комендатуры, разорвал бумаги на мелкие клочки, размочил их в тазу с грязной водой и затолкал под окровавленные тряпки. Только после этого убрал нож.

Стефан, поляк‑фельдшер, уже поднимал свою дочь с кушетки. Девочка тихо стонала, прижимаясь к его плечу. Стефан смотрел на меня отчаянными, умоляющими глазами.

– Клянётесь, панове, что выведете? – шептал он. – Клянётесь Богом?

– Выведем, – бросил я, хотя сам не верил своим словам на сто процентов. Но так надо было сказать.

Я обернулся к старшине.

– Зыков, – я кивнул на Костю, санитара Тарасова, который суетливо укладывал бинты в свою сумку. – Костя идёт с тобой. Выводим санитара любой ценой. Он нам нужен для раненых.

Зыков мазнул взглядом по Костику, потом по мне.

– Сделаем, – коротко ответил он.

– Стефан, – я повернулся к поляку. – Веди. Чёрный ход. Куда скажешь, туда и идём. Но учти, если заведёшь в засаду, Архип свернёт тебе шею прежде, чем ты успеешь пискнуть.

Санитар судорожно закивал, прижал дочь крепче и метнулся к двери.

Перед выходом я разделил людей на три эшелона. В разведку шли Стефан, Архип, я и Зыков – проверить чёрный ход и тихо снять то, что встретится по дороге. Один лестничный пролёт за нами держалась ближняя группа: Тарасов, Сидоров, Прохор, Костя, Воронов и четверо ходячих. Основная колонна – остальные раненые, носилки и тележка – ждала в прачечной. Если выход окажется чистым, Тарасов должен был отправить Прохора назад и привести их. Иначе длинная колонна забила бы лестницу, и одного немца хватило бы, чтобы запереть нас всех.

Мы выбрались из палаты в коридор. Стефан нёс дочь и вёл передовую группу узкими тёмными лестницами. Стены здесь были облицованы облезшим кафелем, местами осыпавшимся до кирпича. Тарасов выдерживал между группами один пролёт. За ним Сидоров и Прохор волокли носилки с Вороновым, Костя придерживал борта. Основная колонна осталась ждать в прачечной.

Мы спустились на первый этаж, в служебную пристройку. Стефан остановился у обитой железом двери. За ней должен был быть чёрный ход, ведущий во двор, а оттуда в переулок.

– Тихо тут, – шепнул Стефан, дрожащими руками вставляя ключ в скважину. – Караул у главного, тут не ходят…

Замок щёлкнул. Стефан потянул дверь на себя и в эту же секунду я услышал голоса. Немецкая речь. Я рванул Стефана за ворот назад, втягивая его в темноту коридора, и прижал палец к губам. Сам выглянул в щель.

Двор оказался тесным и глухим. Прямо – высокий забор, справа – узкая калитка в проулок. На калитке висел здоровенный амбарный замок, продетый через ржавую скобу. А на крыльце, в двух метрах от двери, стояли двое в серо‑зелёной форме. На груди у обоих висели металлические горжеты с орлом – полевые жандармы. Поста здесь, похоже, действительно не было: один только что бросил окурок, второй поглядывал в переулок, будто ждал отставшего товарища. Не караул. Патруль, остановившийся у самого нашего выхода в самое неподходящее время.

Жандармы. Это было хуже некуда. Если бы мы вышли, никто из них не стал бы задавать вопросы. Сразу бы открыли огонь. А если мы начали бы стрелять в ответ… ну, и так всё понятно.

Я обернулся, жестами показывая Зыкову и Архипу: двое, на крыльце, тихо. Зыков мгновенно улыбнулся. Архип сделал то же самое, выхватил нож, перехватив лезвие обратным хватом.

– Стефан, – прошипел я ему прямо в ухо. – Тебе нужно выйти, как местному работнику. Мол, мусор выносишь. Понял?

– Но… но…

– Иначе никак. Тебе нужно их отвлечь, ибо если ты этого не сделаешь, нам не выйти! А стрелять нельзя!

Поляк задрожал так, что у него застучали зубы. Он посмотрел на дочь, которая висела на нём, потом на меня. В его лице было что‑то похожее на ужас, но он понимал: по‑другому никак.

Стефан положил дочь на пол, прислонив к стене. Взял пустое ведро, стоявшее в углу, и, сгорбившись, вышел за дверь.

– Halt! – рявкнул один из жандармов, едва Стефан появился на крыльце. – Wer ist da?

Стефан начал быстро, торопливо лопотать что‑то на смеси польского и ломаного немецкого. Жандармы засмеялись. Один ткнул хлыстом в ведро, другой полез в карман за сигаретой. Они расслабились. Это были последние секунды их жизни.

В тот момент, когда один из жандармов отвернулся, чтобы прикурить, Архип и Зыков выскользнули из темноты.

Архип был, как всегда, быстрым и резким. Он обхватил ближнего немца за голову, дёрнул назад и вогнал нож под челюсть. Звука не было, только сдавленный хрип и бульканье. Второй жандарм обернулся, открывая рот для крика, но Зыков уже навалился сзади. Одной ладонью запечатал рот, другой дважды коротко ударил ножом под левую лопатку. Немец ещё несколько секунд бил каблуками по камню, прежде чем обмяк.

Зыков и Архип подхватили тела и втащили их в коридор. Я махнул Тарасову: ближнюю группу можно подтягивать. Сидоров и Прохор уже понесли Воронова к выходу.

– Тащи за дверь, быстро! – скомандовал я, но в этот момент из переулка, ведущего к больничному двору, вылетел мотоцикл. Не «Цундапп», а тяжёлый БМВ с коляской. В коляске сидел третий жандарм с автоматом на изготовке. Он, видимо, отстал от напарников и теперь спешил к ним.

Мотоцикл был в тридцати метрах от крыльца. Водитель увидел открытую дверь, темноту, и на секунду включил фару. Луч света прошил двор и ударил прямо в дверной проём, высветив тела жандармов на полу и Зыкова, который ещё не успел оттащить их вглубь.

– Russen! – заорал жандарм в коляске, вскидывая автомат.

– Гена! – рявкнул я.

Сидоров, стоявший за моей спиной, не стал ждать повторного приказа. Он вскинул МР‑40 и дал короткую очередь. Выстрелы резко ударили по двору, перекрыли треск мотора и заметались эхом между стенами. Пули прошили коляску и грудь немца. Водитель дёрнулся, мотоцикл вильнул, врезался в каменный столбик забора и завалился на бок. Двигатель захлебнулся и смолк.

Первая же очередь похоронила тихий выход.

– Уходим! – заорал Тарасов. – Все во двор!

Мы вывалились на крыльцо. Стефан схватил дочь, Прохор и Сидоров вынесли носилки с Вороновым, Костя проскочил следом. Тарасов уже развернул Прохора назад, чтобы тот привёл основную колонну, но со стороны главного коридора раздались свистки и топот сапог. В проходе мелькнули серые мундиры. Немцы услышали очередь и вклинились между нами и прачечной.

– Назад! В подвалы! – рявкнул Тарасов в темноту коридора. – Уходите нижним ходом!

Из глубины донёсся ответный крик, потом загрохотала захлопнутая дверь. Возвращаться означало повести немцев прямо к раненым. Капитан дёрнулся было назад, остановился и стиснул зубы так, что на скулах заходили желваки. Основная колонна теперь уходила своим путём – если успеет. Мы остались с теми, кто уже оказался во дворе.

Путь назад, в больницу, был отрезан. Через высокий забор с носилками не перелезть, а на калитке болтался тот самый амбарный замок. Сам замок – толстый, чугунный. Зато скоба, в которую он был продет, держалась на ржавых шурупах в рассохшемся косяке.

– Тупик! – Зыков вскинул винтовку. – Командир, мы в мышеловке!

– Не замок бей, – прохрипел я. – Скобу из дерева рви!

Зыков подскочил к калитке, но из больничной пристройки уже доносились свистки и топот. Времени выламывать запор у нас могло не хватить.

Стефан посмотрел на калитку, на приближающиеся тени, потом на дочь. И всё понял.

Поляк опустил дочь на землю и выпрямился.

– Ведите её к свояку! – крикнул он. – За костёлом, дом с ржавой красной крышей и белой трубой! Постучите трижды. Дочка узнает!

Он наклонился, поднял «Вальтер», выпавший из кобуры убитого жандарма, но стрелять не стал. Прижал пистолет к бедру, чтобы издали не бросался в глаза, и выбежал навстречу немцам.

– Hier entlang! Die Russen sind da drüben! Zum Fluß! Schnell! – заорал он, размахивая свободной рукой. – Сюда! Русские побежали туда, к реке! Быстро!

Немцы на мгновение замерли. Один узнал больничного фельдшера в белом халате и первым повернул вслед за ним. Остальные подхватили движение: свистки повторились, топот изменил направление. Стефан побежал к соседнему двору, продолжая орать и увлекая их за угол.

Там хлопнул одиночный выстрел. Значит, всё‑таки пустил в ход «Вальтер». Стефан закричал – уже не по‑немецки. И только после этого ударила короткая очередь.

Он купил нам жизнь. Свою продал.

Зыков не смотрел ему вслед. Развернулся и с размаху ударил прикладом не по замку, а по скобе. Шурупы вылезли из дерева на палец. Второй удар расколол косяк, третий вырвал запор вместе с щепой. Замок остался цел – просто повис на выдранной скобе.

– Пошли! – рявкнул Зыков, выталкивая Прохора с носилками в узкий проулок.

Я поднял Стефанову дочь и сунул её на руки Зыкову. Старшина прижал девочку к груди одной рукой, второй перехватил винтовку. Мы вывалились в проулок. За спиной снова ударила очередь – длиннее первой.

«Царствие тебе небесное, Стефан».

Мы уходили рывками по заваленным щебнем проулкам. На открытых местах почти бежали, насколько позволяли носилки; за заборами и в проломах сараев снова переходили на шаг. Город вокруг жил своей ночной, оккупационной жизнью: где‑то лаяли собаки, рычали моторы грузовиков, хрипели мегафоны с немецкими приказами.

Моё тело двигалось на чистом адреналине. Лихорадка отступила на задний план, но давала о себе знать: перед глазами плыли радужные круги, ноги становились ватными, а в ушах стоял непрерывный монотонный звон. Архип, видя, что я заваливаюсь на поворотах, схватил меня за ремень и потащил за собой, как мешок. Я перебирал ногами, чтобы не висеть на нём мёртвым грузом.

Тарасов взял на себя ориентирование. До войны его часть стояла неподалёку, и эти дворы он знал лучше нас.

– Левее! – хрипел он, сворачивая в щель между обгоревшими стенами. – Через подвал двенадцатого дома! Там проход в соседний двор!

Мы спустились в тёмный подвал. Пахло жжёной тканью и мокрой штукатуркой. Носилки с Вороновым застревали между столбами, Прохор и Сидоров кряхтели, протаскивая их. Девочка на руках у Зыкова тихо плакала. Мы вылезли с другой стороны, перебежали открытый пятачок у разрушенной синагоги. В этот момент по параллельной улице с рёвом пронёсся немецкий грузовик с солдатами. Свет его фар скользнул по обломкам стены в метре от нас, но нас не заметил. Комендатура стягивала силы к больнице. Там сейчас, наверное, перетряхивали каждый угол, но здесь нас уже не было.

* * *

Дважды мы отлёживались в чужих подвалах, пока над головой проходили патрули. Остальные остановки длились ровно столько, сколько требовалось, чтобы сменить носильщиков и дать Воронову глоток воды. Я ещё в больнице назначил порядок движения и смены, поэтому даже теперь, когда Архип почти волок меня за ремень, люди продолжали выполнять план без новых приказов.

К рассвету мы добрались до окраины. Здесь бомбёжка прошлась лишь краем: попадались выбитые окна и сорванная черепица, но улицы уцелели. Покосившиеся заборы, огороды, лопухи. Воздух пах печным дымом, а не гарью и кровью.

Прохор оказался местным и сразу понял, о каком костёле говорил Стефан. За ним нашлось три красные крыши. Первые две были черепичными и слишком новыми. Третья – ржавая, над большой покосившейся избой, с выбеленной печной трубой.

Девочка на руках у Зыкова увидела дом и вдруг перестала плакать. Потянула старшину за ворот и показала пальцем:

– Тётя Ядвига… там.

– Значит, пришли, – выдохнул Прохор, опуская носилки.

Он трижды быстро постучал в ставень, как велел Стефан.

За ставнем что‑то скрипнуло. В щели мелькнул глаз. Потом дверь приоткрылась, и в проёме показалось испуганное, морщинистое лицо старой женщины.

– Кто такие? – прошептала она с акцентом.

– От Стефана, – хрипло ответил Прохор. – С дочкой его.

Женщина ахнула, распахнула дверь пошире и махнула рукой в темноту сеней.

– Заходите, быстро! Христос ради, заходите, пока не увидали!

Мы завалились внутрь, женщина торопливо заперла дверь на засов, накинула цепочку.

– В подпол, – скомандовала она. – Там места на всех хватит! И давайте быстрее… через два дома немцы на постое!

Она откинула половицу в углу кухни. Под ней обнаружилась земляная лестница, уходящая в просторный погреб. Спуск оказался мучительным. Воронова на носилках опускали на верёвках – иначе не проходил. Девочку оставили наверху со старухой: та прижала её к себе и тут же принялась осматривать воспалённую ногу.

Люди попадали прямо на утрамбованную землю. Костя тут же метнулся к носилкам с Вороновым, проверяя повязки. Прохор привалился к стене, не выпуская оружия.

А я… Я просто рухнул на колени, а потом и вовсе лёг на холодную землю. Ноги меня больше не держали.

Кашель рванул из груди с такой силой, что я свернулся в клубок, вжимаясь лбом в земляной пол. Это был не просто кашель, это был разрыв. Что‑то влажное, горячее и солоноватое наполнило рот. Я сплюнул на землю. Следом, вернулся жар. Перед глазами всё поплыло…

«Сколько людей осталось за той захлопнувшейся дверью? Успели ли они вернуться в подвалы? А сколько ещё помрёт, когда немцы доберутся до них? Грязный выход. Но другого нам не оставили».

– Смогли, – прохрипел Тарасов где‑то рядом со мной. – Часть людей отсекло, но мы вышли… Ковальчик? Ты чего⁈

Я попытался ответить, но горло перехватило.

– Костя, давай сюда порошок! Быстрее! – рявкнул Тарасов.

С меня стянули вещмешок. Кто‑то разорвал бумажный пакет. Костя опустился рядом, приложил ладонь к моей шее и выругался.

– Тут уже не один жар. Воды нужно много, иначе почки посадим. Приподнимите его.

Кружка коснулась губ, но вода потекла по подбородку. Глотать я уже не мог.

– Уберите! Захлебнётся! – Костя рывком повернул меня набок и вычистил рот пальцами. – Не глотает. Пока не очнётся, через рот ничего не давать.

Порошок был рядом. Спасение было рядом. Только принять его я уже не мог.

– Зыков, – глухо сказал Тарасов. – Если Ковальчик не очнётся, его людей поведёшь ты.

Я хотел возразить. Напомнить, что ещё не сдох. Что порядок движения, охранение и отход к Новикам надо решать не потом, а сейчас.

Не смог, всё поплыло…

Глава 22

Мне снился интернат. С выцветшими обоями на третьем этаже и запахом варёной капусты, который я ненавидел до тошноты. Узкий коридор, тусклая лампочка без абажура, под ногами скрипучий паркет. И…

Это тот самый интернат, где жил я, а затем, где я воспитывал своих пацанов.

Картинка воспоминания была интересной, мне… примерно десять лет, и я бежал по этому коридору, потому что за спиной кто‑то кричал.

Костя. Олейник Константин из четвёртой комнаты, с отмороженными ушами и вечно текущим носом. Он кричал, потому что драка на лестнице зашла далеко: кто‑то из старших откопал патроны времен великой отечественной. Я помню, как эти самые патроны Вася Березов, кинул в костёр. Помню, как я толкнул Костика в спину изо всех сил, когда патрон… пальнул. Помню, эту острую боль в ноге от выстрела, и шрам, который остался со мной на всю жизнь.

А потом новый крик, но уже не мой, а Костин. Я придавил его, сильно придавил, и в падении, Костя, ударился затылком.

– Сень, Сень, отпусти пожалуйста, – пищал Костик. – Мне больно!

А потом картина в голове сменилась. Всё тот же интернат, но другое время. Первый год моей работы, после года реабилитации в областной больнице. И… тут тоже был Костя. Правда, другой.

Мальчишка, тринадцати лет. Упал с дерева на забор, пробил себе селезёнку. Я помнил, как бережно и аккуратно снимал его. Помню, как он плакал. Помню слова Григорьевича, моего дяди, который и взял меня сюда на работу:

– Ох, Семён, надеюсь, ты не боишься крови? Мальчишки у нас… все поголовно, проблемные. То залезут, то не залезут…

Я помнил виноватые глаза дяди. Помнил, что я думал тогда:

«Я? Крови? Григорьевич, ну ты что, серьёзно?»

И вот тут случилось непонятное. Костя, которого я снял и положил на землю, вдруг, начал растворятся прямо на моих глазах, да и дядя рядом, тоже. Картинка, правда, не поменялась. Всё тот же интернат за спиной.

– Что происходит? – пробурчал себе под нос. – Что это? Глюки?

Я начал мотать головой в разные стороны, трижды ущипнул себя, но, казалось, всё вокруг настоящее. Пока…

Не появились они. Люди. Люди из того времени, где я уснул. А уснул ли?

Шесть человек, лица которых я не знал, но видел. Возможно, где‑то на хуторах, а может, и из других «событий». Они шли друг за другом, словно тянулись по верёвке. И среди них была Зоська Ковальчик. Сестра Стаса. Того самого Стаса, то есть – меня.

Увидев меня, она искренне обрадовалась, вышла из линии людей и, держа Мурзика на руках, побежала ко мне.

«Что такое? – я вообще ничего не понимал. – Как это… я что, всё, умер?»

– Стасик! – щебетала сестра. – А как люди в Новиках? Ты всех спас?

– Чего…

Ничего нахер не понимая, я попытался взять девочку за плечо, но она растворилась прямо в моих пальцах. Я ухватился за другого человека, и… ровным счётом, всё было точно так же!

После, пришёл голос. Знакомый, опять же. Голос санитара, Кости. Опять… Костя…

– Лежи, командир, лежи, не дёргайся, – меня придержал кто‑то за плечи. – Всё? Проглотил? Я тебе ещё морфия дал… ты уж прости, из твоих запасов.

– Хе… – прохрипел я, пробуждаясь.**

– О, говорить уже можешь!

Я открыл глаза. Всё вокруг плыло, я не понимал, где нахожусь, что вокруг происходит. Была только боль в голове, жар… и непонятное состояние, словно я был вообще в каком‑то астрале. Но… ощущения были более реалистичными, чем те, которые я видел. Значит я ещё жив.

– Морфия полкубика вколол, когда тебя от боли скрутило, – прошептал Костя. – Больше не дам. Дыхание и без того слабое.

Он смочил мне губы, потом дал ложку воды. Я проглотил.

– Хорошо. Теперь порошок. Последний из тех пакетиков, что ты принёс. Больше у нас ничего не осталось. Но один из твоих парней пошёл обратно в аптеку. Сказал, что знает дорогу…

Кто? Зыков? Сидоров? Архип? Куда – туда?..

Чёрт возьми, мне и думать было трудно, что уж говорить про осознание последствий.

Я разлепил губы. Порошок горчил, царапал нёбо. Запил водой, делая всё машинально. Желудок принял лекарство неохотно, попытался вытолкнуть обратно. Я сомкнул зубы и прохрипел:

«Нет, не сейчас».

Лекарство принято. Облегчения – никакого. Жар по‑прежнему гудел в голове, как печка, грудь ныла, каждый вдох давался с трудом. Руки и ноги были тяжёлыми, чужими, будто набитыми мокрым песком. Голова понемногу начинала работать. Тело – нет. Я мог слушать и говорить, но даже сесть без чужой помощи не получалось. Лежал на утрамбованной земле погреба и смотрел в потолок, который уже мог различить.

Тарасов сидел рядом, прислонившись спиной к бревенчатой стене. Палец его лежал на спусковом крючке ТТ, глаза открыты. Он смотрел куда‑то перед собой. Костя ушёл возиться к носилкам с Вороновым, сразу, как закончил со мной.

«Повязки менять будет, – пронеслось в голове. – О… я уже думать начал…»

Прохор дремал, привалившись к мешкам с картошкой, но даже во сне не выпускал винтовку. Зыков и Архип расположились у основания земляной лестницы, ведущей наверх, в дом.

«Костя сказал, что кто‑то из моих ушёл за лекарствами. Похоже, Гена… Боже, пускай он вернётся живым…»

Стефанову дочку Ядвига спустила к нам ещё до того, как в дверь постучали немцы. Девочка спала на охапке сена, укрывшись старым тулупом. Нога была перевязана заново – Костя наложил чистую повязку с остатками мази.

И вот в этом тумане, в этом плавающем мире, где потолок то приближался, то отдалялся, я услышал другое. Не крик, не шаги, не выстрелы. Голоса. Немецкие голоса. Прямо над головой.

Я перестал дышать, вслушиваясь.

Над потолком, то есть над досками пола дома, скрипели сапоги. Двое, может, трое. Я слышал голоса, спокойные, без криков. Один голос – низкий, басистый – что‑то втолковывал второму, повыше и тоньше. Второй периодически отвечал короткими фразами.

Архип, сидевший у лестницы, повернул голову. Зыков, лежавший рядом, уже напрягся, а Тарасов, услышав шорох наверху, потянулся к пистолету.

– Не стрелять, – прохрипел я. – Стволы вниз. К лестнице без команды не лезть.

Зыков недовольно скривился, но послушался. Тарасов замер с пистолетом в руке, не опуская и не поднимая.

– Они над нами? – шёпотом спросил он.

– В доме. Двое… может, трое.

Архип поднялся на пару ступеней и приложил ухо к тёмной щели у самого пола.

– Трое, – едва слышно сказал он.

Я закрыл глаза и вслушался. Немецкий был разговорный, солдатский. Через доски долетали не фразы – обрывки. «Шесть часов». «Госпиталь». «Беглецы». Потом – «костёл» и «нижний город».

Полного приказа я не слышал, но порядок угадывался. К шести они должны были закончить с линией. После этого начиналось прочёсывание: сначала больничный квартал, потом, похоже, район костёла. То есть здесь. А уже дальше – нижний город у реки.

Ага… Значит, нас всё‑таки искали.

Наверху заскрипела катушка, кабель протащили по полу. Связистов действительно было трое. Один вскоре вышел из дома и потянул линию дальше по улице. Двое остальных внесли аппарат и остались наверху.

– Ну? – нетерпеливо шепнул Тарасов.

– Связисты. Трое протянули линию, один ушёл дальше. Двое остались с аппаратом. К шести готовят прочёсывание. Сначала больничный квартал, потом район костёла. Ищут беглецов из госпиталя. Нас.

Я перевёл дыхание. В груди что‑то влажно хрипнуло.

– После больницы они пойдут сюда. Значит, к шести утра нас в этом доме быть не должно. И чёрт знает, где сейчас Гена.

– Так их осталось двое? – Тарасов посмотрел на Архипа, тот кивнул. – Может, снимем, пока можно?

– Нет, – сказал я твёрдо. – Нельзя!

Тарасов скривился, а Зыков, наоборот, повернул голову:

– Объясни, – коротко бросил старшина.

– Пропадут связисты или замолчит линия – сюда пришлют проверку. Не найдут людей – поднимут тревогу и перетрясут дом. А пока здесь их телефонный пост, обычный патруль внутрь не полезет: место уже занято своими. Но это не безопасность. Смена, посыльный или офицер могут явиться в любую минуту. Связисты покупают нам несколько часов. Живые – прикрывают, мёртвые – навлекают.

Тарасов молчал. Лицо его осталось недовольным, но он спорить не стал. Понял, видимо, что я прав… ну или просто не нашёл, что возразить.

Архип спустился обратно и сел на земляную ступеньку. Наверху застучали каблуки. Потом несколько раз затрещал вызов: один немец отвечал в трубку, второй что‑то повторял и скрипел карандашом по бумаге. Значит, не просто провод протянули – оставили телефонный пост.

Через щели между досками в погреб сыпалась мелкая пыль. В тусклой полоске света она кружилась, как мелкие насекомые.

– Долго они так будут? – тихо спросил Костя.

– Если здесь пост, хотя бы один просидит до смены. Может, до утра. Только одного не пойму: как Гена вернётся, если они здесь?

– Отсидится и дождётся, – Зыков прислонился к стене. – Мужик не глупый.

Жар снова накатил. Я закрыл глаза и провалился в тот самый бред с меняющимися картинками, но ненадолго, на несколько минут, хотя в таком состоянии время не имело значения. Когда вынырнул обратно, в погребе было темнее: старуха наверху загасила свет. Немецкие голоса по‑прежнему доносились сквозь потолок, но уже тише. Один из связистов, кажется, задремал. Второй негромко насвистывал, и этот звук – монотонный, однообразный – был почему‑то хуже всех криков и стрельбы, которые я слышал за последние сутки.

Вскоре женщина спустилась в погреб. Принесла мне миску с тёплым отваром из трав – из каких, я не знал. А ещё мешок.

– Пей, пан. Грудь откроет, – шепнула она и протянула мешок Косте. – Ваш у заднего забора меня перехватил. Сказал, что Гена. Мешок передал, а в дом не полез – солдата увидел. Будет ждать в сараях через улицу.

В мешке тихо звякнуло аптечное стекло.

«Слава богу…»

Я попытался приподняться, но с первого раза не вышло. Костя подложил мне под спину свёрнутую шинель, благодаря чему я смог сесть. Отвар был горячим, терпким, обжигал рот конкретно, конечно. Но после нескольких глотков кашель чуть отпустил. Дышать стало легче, хоть ненамного, но достаточно, чтобы я мог говорить без того, чтобы захлёбываться собственными словами.

Женщина постояла надо мной, вытирая руки о передник, и прислушалась к потолку.

– Двое их осталось. С телефоном.

– Где они сейчас? Как ты…

Она сама поняла вопрос.

– Один в баньке моется. Второй возле телефона задремал. Я ненадолго. Но уходить вам надо, пан. Утром их сменят, другие придут. А то и офицер нагрянет – проверять. Тогда могут и пол заметить.

Наверху скрипнула доска. Женщина вздрогнула и оглянулась на лестницу.

– Ядвига я, – быстро прошептала она. – Девочку, когда уйдёте, оставьте со мной. Не брошу.

– Спасибо, Ядвига.

Она кивнула и поспешила наверх.

Время расползлось. Я несколько раз проваливался в жар и каждый раз выныривал под треск телефонного вызова наверху. Связисты оставались в доме. Мои люди тоже были на месте – все, кроме Сидорова.

Беда пришла оттуда, откуда её не ждали. Тарасов, дремавший или просто сидевший в углу, вдруг поднялся. Что‑то в его движениях заставило меня перехватить взгляд Зыкова и показать глазами на капитана: не выпускать.

Тарасов мельком глянул на меня, подошёл к Зыкову и понизил голос:

– Поговорить надо, – вполне различимо сказал Тарасов.

– Говори, – Зыков не поднял головы.

– Не тут, – Тарасов покосился на меня. – Отойдём.

– Говори тут, – я приподнялся на локте. – Что за секреты?

Тарасов помедлил, потом повернулся ко мне:

– Я возвращаюсь.

– В госпиталь?

– За своими людьми, – сказал он. – Там остались лежачие, двое добровольцев и колонна, которую от нас отсекли. Я дал им слово.

В погребе кто‑то шевельнулся. Прохор открыл глаза.

– Своими людьми ты командуешь, капитан, – Зыков поднял голову. – Моими – нет. И всю группу обратно не поведёшь.

– Я оставил там людей, – Тарасов шагнул к нему. – У одноглазого граната и винтовка. У молодого – бинты и моё обещание. Утром немцы продолжат разбирать стену.

– Больницу уже оцепили, – Зыков отложил тряпку, которой протирал затвор. – На выходах посты. Лежачих ты всё равно не вынесешь. Только добавишь к ним ещё трупов.

– Если командир бросает людей каждый раз, когда становится тяжело, он перестаёт быть командиром. Я дал им слово.

Наверху скрипнула половица. Мы замолчали. Тарасов продолжил только после того, как шаги отошли к окну.

– Я не прошу тебя идти, – прошептал он. – Сам пойду. Прохор – со мной. Кто ещё?

Никто не ответил. Только Прохор, помедлив, поднялся и встал рядом с капитаном.

Погреб разделился, как расходится трещина в стекле. Не пополам – за Тарасовым оказался только Прохор. Но этого хватало. Если сейчас отпустить их, следом могли подняться другие.

– Успокоились оба, – прохрипел я. – Зыков, Тарасов. Ко мне.

Они подошли. Прохор остался стоять у стены, не зная, куда девать глаза.

Я попробовал приподняться, но грудь тут же свело кашлем. Костя подхватил меня под плечи, дал отдышаться и подложил под спину свёрнутую шинель.

– По порядку, – сказал я, когда снова смог говорить. – Тарасов. Сколько осталось в первом подвале?

– Шесть неподвижных. С ними двое добровольцев. Отдельно – колонна, которую отсекли у чёрного хода. Человек десять, может, больше. Где они сейчас и живы ли – не знаю.

– Зыков. Оцепление.

– На главных выходах посты наверняка. Могли поставить пулемёты, мотоциклы. Один человек ещё проскользнёт. Толпа с носилками – нет.

– Архип. Наш путь из больницы.

Старик потёр щетину.

– Лаз мы прикрыли. Но в подвале остались следы носилок, бинты, банки. В коридорах кровь. Тележка шла по мокрому полу – колёса отпечатались. Если станут искать как следует, поймут, что ушла большая группа.

Я кивнул и закрыл глаза, собирая остатки мыслей.

– Сейчас связисты нас прикрывают. Но только до смены. Утром немцы доберутся до первого подвала. Могут найти лежачих и тех, кто остался с ними. Если разговорят раненых или поднимут больничный персонал, выйдут на Стефана. Потом на его дочь и Ядвигу.

– Значит, уходить надо, – сказал Зыков. – Немедленно.

– Просто уйти недостаточно. После больничного квартала они пойдут к костёлу. Даже если не восстановят весь наш путь, этот дом всё равно попадёт под прочёсывание. А Гена снаружи. Отсечённая колонна – где‑то в больничных кишках. Лежачие ждут у склада.

Я замолчал, пережидая новый приступ. Во рту снова появился металлический привкус. Костя сунул мне тряпку, и я прижал её к губам.

Тарасов и Зыков молчали. Один хотел вернуться. Второй – уходить. Оба были по‑своему правы. И оба предлагали путь, на котором мы теряли людей.

– Есть третий вариант, – выговорил я наконец. – В госпиталь мы не полезем. И по старому следу не побежим. Мы заставим немцев искать нас в другом месте.