Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 63 страниц)

Я лежал и смотрел, и до меня доходило.

Дежурный махнул фонарём порожняку – а понял это машинист маневрового. Пар стлался между путями, порожняк грохотал рядом, оба фонаря работали в одном секторе. Окрик утонул в железе и шипении, а из будки паровоза машинист видел только свет. Сделал не то, что ему велели, а то, что успел разобрать.

Это была не чертовщина.

Это была лазейка.

А потом из будки вышел второй человек.

Не дежурный. Этот был с винтовкой за спиной – охранник. Он пошёл вдоль стоящего маневрового, светя фонарём под колёса, под буксы, под раму.

И шёл он в сторону зольного отвала.

Туда, где лежал Фрол.

Рука сама поползла к телогрейке, под которой был «вальтер». Машинально, само, без меня.

«Нельзя стрелять».

Я убрал руку и заставил себя смотреть не на охранника, а на фонарь.

Луч ходил низко. Он не поднимался ни на кусты, ни на отвал, ни на насыпь. Он шёл по земле, под вагоны, вдоль колёсных пар.

«Он не ищет людей. Он проверяет габарит: не подложено ли чего под колёса и не зацепило ли что при осадке. Ему до отвала дела нет».

У нас с Фролом было условлено: фонарь пошёл в твою сторону – не двигаешься, лежишь, дышишь в землю. Шумит и решает кто‑то другой. Гена сидел у линии с горстью щебня в кармане и ждал моего свиста, чтобы бросить камень в сторону водокачки.

Я эту монету не потратил.

Потому что охранник искал не нас, а бросок в темноте немцы запомнят, и завтра здесь будет ходить не один человек с фонарём, а трое с собакой. Одна ночь тишины стоила дороже, чем спокойствие моих нервов.

А в следующую секунду меня скрутило.

Грудь дёрнулась изнутри, поднялось знакомое, сухое, режущее – и пошло вверх, к горлу. Охранник был шагах в сорока. По воде и щебню звук идёт как по трубе.

Я успел.

Сунул руку за пазуху, выдрал из узелка щепоть коры, забил её в рот и прикусил, вжался лицом в мокрый мох и выпустил кашель на выдохе – коротко, в рукав, в землю, в самого себя. Грудь рвало. В глазах поплыли красные пятна. Горькая ивовая слюна текла по подбородку.

«Не сейчас. Что угодно, только не сейчас».

Второй толчок я поймал и раздавил в горле. Третий сам сошёл на нет.

Я лежал, уткнувшись носом в мох, и дышал через раз, как через соломинку.

Охранник дошёл до края отвала, поводил фонарём по чёрной насыпи, зевнул так, что я услышал, и повернул обратно.

Он ни разу не посмотрел вверх.

Потом что‑то крикнул дежурному. Маневровый загудел, осадил назад и убрался в тупик. Унтер снял замок, перевёл стрелку обратно, запер и погасил семафор.

А после – вернулся в будку и снова закрутил ручку.

Я лежал ещё долго. Не из осторожности. Просто пока перестала трястись рука…

Глава 12

Уходили мы, когда небо у горизонта только начало сереть.

У края поля, там, где пути расходятся к станции, я поднял голову и увидел людей.

Их было десятка полтора. Они копошились в грязи у насыпи, при двух фонарях, – таскали шпалы, подносили костыли, ковыряли балласт. И это были не немцы.

Женщины в платках. Двое стариков. Подростки.

Один был в куртке не по росту – рукава до пальцев, полы до колен, – и он таскал костыли в подоле, прижимая их к животу обеими руками, чтобы не рассыпать. Ему было лет пятнадцать. Может, четырнадцать. Он спотыкался и шёл дальше.

Я смотрел на него дольше, чем следовало.

Петька так же прижимал к себе кота. Так же – обеими руками, к животу, чтобы не выронить.

«Чинить будут они. Всё, что мы тут наворотим, будут таскать на горбу вот эти. И если рванёт не вовремя – лягут тоже они».

Я это понимал и раньше – головой. А теперь оно у меня было в глазах, и деться от него было некуда.

* * *

Собрались у водопропускной трубы. Все трое мокрые, грязные и злые.

– Докладывайте, – сказал я. – Гена первый.

Сидоров вытер ладони о штаны и заговорил быстро, как всегда, когда речь шла про его провода.

– Линия по столбам, вдоль пути, две жилы. Встать можно за отвалом: там столб просел, провод низко, а под ним куст и канава. Оттуда меня ни с путей, ни с дороги не видно. Аппарат у них с индуктором. Если подключусь чисто и в эту секунду никто не держит трубку, щелчок в станционном грохоте могут не заметить. Могут и заметить. Гарантии нет.

– Время.

– От звонка до выхода дежурного – сорок секунд. Перевод и замок – минута с небольшим. Семафор – ещё полминуты. – Он поднял на меня глаза. – А потом самое важное. Через четыре минуты после звонка он крутит ручку и докладывает обратно.

– Оба раза?

– Оба, командир. И когда принимал, и когда стрелку возвращал. Он не исполнитель, он в цепочке. – Гена помолчал. – Значит, вот тебе всё окно. Не пять минут. Четыре. От нашего звонка до его доклада.

– А доклад этот, – сказал я, – кто‑то на том конце должен принять.

Гена посмотрел на меня и медленно кивнул. Он уже думал в ту же сторону и, судя по лицу, эта сторона ему не нравилась.

– Фрол.

Старик присел на корточки и стал показывать руками.

– Пощупал. Свежий перевод, после перешивки ставленный: костыли ещё светлые. А рама и тяги – как везде. Заряд класть надо не сверху, где его дурак увидит, а ниже, у тяги и конца остряка, под щебень. Аммонала у меня на один заряд. Капсюль один и один исправный натяжной взрыватель. Тола нет и взять негде.

– Когда сработает? – спросил Гена. – Шнур горит сколько горит, ты в секунду не попадёшь.

– Шнура не будет. – Фрол осклабился в темноте, показав дырки в зубах. – И на первом ходе не рванёт. Когда стрелку поведут в тупик, проволока только выберет слабину. Спрячу её вдоль рамы. Состав целиком зайдёт, дежурный станет возвращать стрелку – тяга пойдёт назад и дёрнет взрыватель.

– А если не вернёт? – спросил я.

– Тогда не рванёт.

– Оба раза возвращал, когда последний вагон уже сходил с перевода, – сказал Гена. – Не раньше.

Фрол кивнул.

– Заряд возьмёт не одну тягу. Положу так, чтобы погнуло остряк, рамный рельс и две шпалы. Одну тягу они за час сменят. Тут придётся кусок вырезать.

Вот это была хорошая новость.

И сразу за ней – плохая.

– Значит, класть надо заранее, – сказал я.

– Ночью, до срока, – кивнул Фрол. – И лежать он там будет, ждать. Час, два, сколько понадобится. А по путям обходчики ходят с фонарями и смотрят как раз под тягу. И вот ещё что, командир. – Он посмотрел исподлобья. – Второго взрывателя нет. И второго капсюля тоже. Второго раза не будет.

– Значит, первого нам хватит, – сказал я.

Потом дал свой доклад – короткий, потому что докладывать было особенно нечего, и всё же он был главным.

– Отход. Вдоль линии не уходим ни при каких раскладах: там пойдёт моторная дрезина с бронещитами и пулемётом, и по прямой она нас догонит и разложит. Уходим поперёк: труба, канава, отвал, потом четыреста шагов открытого и – в воду. Эти четыреста шагов и есть вся наша операция. Всё остальное – детали.

Гена тихо присвистнул.

– Четыреста шагов с фонарями за спиной.

– С фонарями за спиной их будет вдвое больше, – сказал я. – Поэтому уходить надо до того, как рванёт.

* * *

Богатырёв пришёл в сарай перед рассветом, прямо со смены. От него несло мазутом, углём и той особой станционной сыростью, которая въедается в ватник намертво.

Камешки и щепки так и лежали на земляном полу с прошлого раза. Никто их не тронул.

Старик присел на корточки, посмотрел на них и начал.

– Значит, так. Первое, что можно сделать: перерезать связь и покорёжить рельс.

– Дальше, – сказал я.

Он поднял бровь.

– Не хочешь даже послушать?

– Связь они восстановят за пару часов, обрыв найдут по проводу, как по нитке. Рельс заменят за ночь, у них плети на станции лежат. – Я мотнул головой. – Это не операция, это хулиганство. За хулиганство они возьмут заложников в депо и повесят их у водокачки, а движение не встанет ни на час. Дальше.

Богатырёв помолчал и сдвинул камешки.

– Тогда второе. Мы даём ложное разрешение от имени диспетчера. По телефону. Ставим конкретный военный эшелон в тупик.

– Он целиком туда войдёт? – спросил я. – Если хвост останется на переводе, это не план. Это общая могила на рельсах.

– Тупик берёт восемнадцать обычных вагонов, – ответил Богатырёв. – Состав выберу не длиннее пятнадцати. Длину дам заранее, по ведомости, и сам пересчитаю на подходе.

– Дежурный пропускает хвост и возвращает стрелку, – продолжил я. – На обратном ходе выбирается проволока.

– Взрыватель срабатывает, – вставил Фрол. – Раму ведёт, остряк гнёт, шпалы рвёт. Тут молотком не выправишь, тут кусок перевода менять.

– Рампа сколько вагонов берёт сразу? – спросил я.

– Четыре. Пятый уже наполовину мимо. Обычно состав протягивают по тупику частями: четыре разгрузили, подтянули следующие.

– И что мы имеем? – я смотрел на камешки. – Четыре вагона у рампы они ещё разгрузят. Остальные останутся за ней, а протянуть состав нельзя: стрелка мёртвая. С земли будут снимать, на руках. И следующий эшелон к рампе уже не подашь.

– Именно так, – кивнул Богатырёв.

– Сколько они будут менять перевод?

Старик ответил не сразу. И этим он мне нравился всё больше: врать про сроки на железной дороге – самое лёгкое дело на свете, и самое дорогое.

– Если возьмёт только тягу – починят за несколько часов. Если Фрол положит так, как сказал, и подход будет свободен, – за сутки управятся. Запасной перевод у них в депо есть. А если в тупике встанет эшелон, закроет рампу и не даст подвести кран – двое. Может, трое. Точнее скажу – совру.

Сутки, если подойти свободно. Двое, может, трое, если само железо закроет им дорогу к ремонту.

Я сидел и считал, и считалось плохо.

Даже трое суток – это не деньги. Это три ночи работы на базе. Мне нужно было пять. Мне нужны были жилые ямы в два наката, вывезенный лазарет, топлёная печь для Рыжего и хотя бы двое суток на то, чтобы половина моих людей перестала держать винтовку как лопату.

– Мало, – сказал я вслух.

Все замолчали.

– Мало, – повторил я. – И раз этого мало, значит, я неправильно выбрал цель. Мы бьём по стрелке, а надо бить по рампе.

– Так это одно и то же, – не понял Фрол.

– Нет. – Я взял с пола камешек с рампой и подвинул его на середину. – Стрелка – это железка, её меняют. А рампа – это место, где немец сгружает своё болотное хозяйство. Другого места нет: дальше колея не перешита, всё, что он тянет на восток, упирается сюда. Пока в тупике стоит эшелон, который нельзя протянуть вдоль рампы или вытащить обратно, нормальной разгрузки у них нет вообще.

Богатырёв смотрел на меня и медленно кивал.

– И потому мне нужен не любой эшелон, – сказал я ему в лицо. – Мне нужен тот, где жерди, лодки, верёвки, собаки и патроны для тех, кто пойдёт в болото. Пусть их прочёс постоит в тупике вместе со своим составом. Пусть выгружают его с земли, на руках, и тащат на машинах по нашим просёлкам после дождей.

Старик усмехнулся одним углом рта.

– Такой скажу. У меня на это глаза есть, для того и сижу.

Я посчитал ещё раз, уже с рампой.

Пяти суток всё равно не выходило. Выходило трое.

Трое – это землянки в накат, это вывезенный лазарет, это резервная нитка, пройденная не в темноте и не под собаками. Трое суток – это те, кто останется жив, когда батальон полезет в болото.

Я взял трое.

– Второй вариант, – сказал я. – Работаем по нему. Но только в наше окно. Если нужный эшелон не приходит до конца третьих суток – мы уходим. На четвёртые не остаёмся. Ни ради лодок, ни ради батальона, ни ради красивого взрыва.

Богатырёв хотел что‑то сказать, но я поднял руку.

– Ты даёшь то, что есть. Не подгоняешь ведомость под наш срок и не суёшь первый попавшийся состав, лишь бы мы не ушли.

– Понял, – сказал он.

– Есть третий, – тихо сказал Богатырёв. Он смотрел на свои камешки и не решался, я это видел. – Крайний. Мы даём двум встречным составам разрешение на один путь. Лобовое. Путь заперт не на сутки – на неделю, пока растащат.

И оно встало у меня перед глазами. Само, без спроса. Два паровоза в темноте, свет на свет. Пар, огонь и крик, который не кончается, потому что кричат не все сразу, а по очереди, из‑под железа.

Меня замутило. По‑настоящему, до слюны во рту.

– Нет.

– Они везут войска, – попробовал старик. – Технику везут.

– А если пленных? Или раненых? Или наших баб на работы? – Я посмотрел ему в глаза. – Ты готов на это подписаться своей рукой? И это ещё не всё. Крушение растащат кранами за двое суток, а разбираться будут всерьёз. И первыми возьмут не меня. Первыми возьмут тех, кто в ту ночь был на смене. Всех. И семьи.

Богатырёв молчал.

– Я и не хотел говорить, – сказал он наконец.

– А сказал. И правильно сделал. Теперь мы оба знаем, чего не будем делать.

* * *

– Тогда самое неприятное, – сказал Гена. – Кто даёт приказ по телефону?

– Я, – сказал я.

– По‑немецки у нас один ты. – Он смотрел в пол. – Гринь команды понимает, а сказать двух слов не свяжет, и тот на базе. Больше никого. Только дежурный своего диспетчера слышит каждую смену. Он его по голосу узнаёт, как ты меня по кашлю.

Вот это был правильный вопрос. И я был рад, что задал его не я себе, а он мне вслух, при всех.

– Короткую команду через треск я, может, и протолкну, – сказал я. – Но потом он перезвонит. И услышит другой голос.

– Не обязательно узнает, – сказал Богатырёв. – В диспетчерской двое немцев. Сам диспетчер и помощник. Команды дают оба: один смотрит движение, второй читает ведомость и передаёт цифры. Пост обязан повторить номер поезда, путь и время. Если всё сошлось – исполняет.

– А голос?

– Голоса там и так два. На чистой линии третий услышат. На этой – может пройти. Особенно если формула правильная и отвечают с их аппарата. Гарантии я не дам.

Вот теперь это звучало честно.

– Где в эту минуту будут оба?

– У рампы. Военный эшелон они принимают вместе: диспетчер сверяет пломбы и номера, помощник держит ведомость. Я три ночи засекал. Обычно их нет в дежурке минут семь‑восемь. Самое короткое – пять минут сорок.

– Факт?

– Факт. Видел сам. Часы были перед глазами.

Четыре минуты у нас было. Не пять сорок – четыре. Запас смешной, но он хотя бы существовал.

– Кто останется у аппарата?

– Человек, который и сейчас бывает в дежурке по работе. После двадцать второго его сняли с паровоза и поставили при станционной смене: носит ведомости, чистит сигнальные лампы, бегает с распоряжениями. Немцы его не замечают. Для них он мебель.

– Почему?

Богатырёв ответил не сразу:

– Потому что он немой.

Гена перестал крутить щепку.

– И по‑немецки он говорит? – спросил Фрол.

– Говорил. Лучше меня.

Я посмотрел на камешек, который обозначал дежурку.

– Тогда первый приказ даёт он, – сказал я. – И доклад принимает тоже он. Один голос, один аппарат. Я снаружи только страхую. Гена слушает линию: если до команды услышал не тот голос или диспетчер вернулся раньше – снимает клипсы и уходит. Стрелку не тронут, заряд останется несработавшим.

– Так надёжнее, – согласился Сидоров.

– Надёжнее, – повторил Богатырёв. – К этому я вас и вёл.

– А выходит он как?

Старик опустил глаза.

– Дверь одна, в освещённый коридор. Окно со двора заколочено. Если уйдёт сразу после подтверждения, может успеть до возвращения немца. Может не успеть. А когда рванёт, пост снова начнёт звонить. Кто‑то должен будет держать их ещё хотя бы минуту.

– «Может» меня не устраивает, – сказал я. – Пока я не увижу комнату, второй выход и самого человека, это не план. Это предложение убить своего работника чужими руками.

Тишина в сарае стала плотной. Фрол смотрел в стену. Гена крутил в пальцах щепку и не поднимал головы.

Я слишком хорошо знал, что мы сейчас делаем. Мы сидели вчетвером на земляном полу и распределяли, кому умереть.

– Кто он? – спросил я.

– Пока без имени, – ответил Богатырёв.

– Имя мне не нужно. Мне нужны его доступ, задача и право отказаться. Он сам понимает, чем это кончится?

– Понимает.

– С чего ты решил, что он досидит до конца? Люди задумывают одно, а в нужную минуту у них дрожат руки. Я это видел. Не раз.

Богатырёв поднял голову.

– Он не держится за свою жизнь, – сказал он. – С двадцать второго июня не держится.

– Мне не нужен человек, которому всё равно, умрёт он или нет, – ответил я. – Такой сорвёт операцию не хуже труса. Мне нужен тот, кто понимает задачу, может сейчас отказаться и всё равно будет искать выход до последней минуты. Решать за него ты не будешь. Я спрошу сам.

* * *

– Теперь отход, – сказал я. – Пока мы его не проработаем, никаких рельсов не будет вообще.

Тарасова тут не было, и жаль. Он бы послушал.

– Фрол закладывает заряд ночью, до срока, и уходит сразу. Не смотрит, не проверяет, не любуется. Заложил – ушёл.

– Заложил – ушёл, – повторил старик без всякой обиды.

– Гена стоит на линии, у столба за отвалом. Отработал – снял клипсы, смотал, ушёл по канаве. Провод не бросать: провод – это подпись. Точка сбора – водопропускная труба, ждём десять минут, не больше. Дальше – четыреста шагов и в воду. Вдоль линии не идёт никто и никогда: там дрезина.

Я повернулся к Богатырёву.

– И последнее. Самое главное. Семьи. Сколько человек ты задействуешь?

– Четверо. – Он подумал. – Трое путейцев, они на путях делают, что скажут, и один – на аппарате.

– У троих кто?

– У одного жена и двое малых. У второго мать и сестра. У третьего свояк с семьёй в том же дворе, а это тот же список.

– А у четвёртого?

Богатырёв помолчал.

– А у четвёртого никого. Мать была.

Я закрыл на секунду глаза.

– Тогда так. Семьи уходят первыми. Не «если возьмут» – а в ту же ночь, до того, как ваш человек снимет трубку. Сколько их всего?

– Восемь, – ответил Богатырёв после короткой паузы. – Пятеро взрослых, трое детей.

– Ночные пропуска?

– У двух мужчин путейские. У женщин ничего.

– Значит, пока у нас нет маршрута, – сказал я. – Есть восемь человек, которых вы хотите вывести через комендантский час. Это не одно и то же.

Богатырёв сжал губы.

– Через старую кирпичку можно. Огородами к канаве, потом за шоссе. Один из путейцев знает ход.

– Один выход. Все вместе. Три раза возвращаться по одному следу он не будет. Взрослые несут детей. На семью – один узел: еда, тёплое, документы. Никаких сундуков и походов обратно за подушкой.

Я подвинул камешек с рампой в сторону.

– Не в Новики и не к нам. У Ганны есть дальние хутора за топью, но пока она не согласилась и Чук не проверил дорогу, этого места для нас нет. Сначала передадим ей число людей. Получим ответ и проводника. Не получим – рельсы не трогаем.

– Тяжело им там будет, – сказал Богатырёв.

– Тяжело, – согласился я. – Голодно, далеко и чужие люди. Зато живые. И назад после выхода никто не возвращается. Совсем. Если хоть одна баба через неделю придёт в город за узлом – всё, что мы здесь придумали, кончится верёвкой.

Богатырёв молча передвинул вслед за моим камешком ещё три. Семьи он теперь считал частью операции.

* * *

Я поднялся с чурки. В груди свистело, и я переждал, держась за косяк.

За выбитыми досками в задней стене небо уже было серым.

– И вот ещё что, – сказал я. – Я хочу его видеть.

Богатырёв застыл.

– Зачем?

– Затем, что подписывать чужую смерть заочно я разучился, – сказал я. – Я его в глаза посмотрю. Может, откажусь. Может, придумаю ему выход, хоть какой‑нибудь.

– Выхода нет.

– Значит, буду знать, кому я его не придумал.

Старик долго стоял, глядя на камешки на полу. Потом повернулся к задней стене и стукнул по бревну два раза. Костяшками, коротко.

За поленницей зашуршало.

Он вошёл через лаз – согнувшись, боком, как ходят люди, привыкшие к тесноте паровозной будки. Молодой, лет тридцати. Обритая голова, тёмные пятна мазута в порах на руках, которые уже ничем не отмоешь.

Он выпрямился и посмотрел на меня.

И я его узнал.

Перрон. Гарь. Толпа, крик, паровоз под парами. Человек на подножке подаёт руку – а по железным ступенькам лезет наверх мой дед.

– Кочегар Михалыча, – сказал Богатырёв. – Тот, что двадцать второго не поехал. У него мать под завалом осталась, у водокачки. Откопали через неделю.

Человек не двинулся. Он смотрел мне в лицо спокойно и внимательно, как смотрят на топку, прикидывая, сколько ещё осталось до конца перегона.

– Он с того утра не сказал ни слова, – добавил старик. – Ни одного. Ни мне, ни жандарму, ни попу. Немой, считай.

– А по‑немецки? – спросил я.

– А по‑немецки он до войны с германскими наладчиками в депо говорил лучше всей смены.

Я посмотрел не на Богатырёва – на кочегара.

– Ты сам решил?

Он медленно кивнул.

– Отказаться можешь сейчас. Без объяснений. И тогда мы уйдём отсюда и придумаем другое.

Кочегар не отвёл глаз. Поднял руку, показал сначала на себя, потом на камешек дежурки. После – на задний лаз, словно спрашивал одно: где выход?

Вот это был не человек, которому всё равно, умрёт он или нет. Этот уже искал дорогу назад.

Ему нужно было заговорить всего однажды. В последний раз…