Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 63 страниц)

Глава 17

Слова Архипа всё ещё никак не могли выйти из моей головы, ибо я ничего не видел. Точнее, не мог понять, что происходит. Я стоял у окна, вцепившись пальцами в грубый подоконник, и смотрел на площадь через узкую щель между досками. Казалось бы, всё на улице было нормальным, но… именно «казалось».

Лихорадка – да‑да‑да, эта самая сраная лихорадка – просто выматывала меня! В глазах двоилось, сознание будто уже отключалось, и вот‑вот глаза сами закроются.

«Давай, соберись, Сеня!»

Я сделал то, что никто из присутствующих не ожидал от меня. Со всей силы бабахнул себя пощёчиной. Моментально взбодрился, к слову…

– Командир, ты чего это… – послышался голос Сидорова.

– Ничего, – хрипло ответил я и продолжил смотреть. И было на что, как оказалось.

Немцы действительно собирались что‑то делать. Офицер, тот самый, что мельком глянул на нас, когда мы подъезжали, яростно жестикулировал и что‑то кричал выстроившимся в линию солдатам.

«Хм, построение? Собираются куда‑то?»

Офицер в это время начал ходить из стороны в сторону с руками за спиной. Говорил он в этот момент или нет, я не видел. Но когда он остановился и указал рукой на больницу, у меня будто что‑то сработало. То ли чутьё, то ли… А что ещё может в такой ситуации сработать?

– Это… – только начал я, как всё само собой и получилось.

Чуйка, да, это именно она и была! Через полминуты из больницы начали выводить людей. Стариков, детей, калек… их толкали прикладами к центру площади. И что должно было случиться дальше, я прекрасно понимал. Либо расстрел, либо…

А что ещё могло быть в этой ситуации?

– Расстрелять хотят? – спросил Архип, не оборачиваясь. – Сволочи… ненавижу!

– Или нас заметили? – послышался Сидоров. – Командир, а если мы вынесли аптеку и…

– Они бы не успели обнаружить, – перебил его я. – Когда мы пришли сюда, Архип сказал, что там уже что‑то происходило. Так что нет, это не из‑за нас.

И тут мимо нашей постройки прошли двое немецких солдат. Да так близко, что я и среагировать не успел. Неожиданно как‑то…

– … всех из соседних дворов… к стенке… – донеслись до меня обрывки речи солдат.

Они подошли к нашей машине, что‑то посмотрели в ней, и направились на площадь.

– Нет, они не по нашу душу, – пробормотал я, не веря своей удаче. – Немцы просто решили свести счёты с мирным населением.

Никто ничего не сказал, но это не меняло ситуацию. Легче от того, что нас не заметили, не становилось. Ведь перед глазами сейчас начнётся полный ужас. Но важнее было другое: именно слова солдат заставили меня задуматься.

Если они сейчас начнут перекрывать кварталы – хрен знает зачем, – то… они наткнутся на нас рано или поздно. Придут другие немцы, сопоставят сломанный замок на воротах и брошенную машину. Найдут здесь нас…

Да короче, никакие документы убитого лейтенанта меня не спасут. Нас прибьют прямо здесь, а тела сбросят в общую кучу, туда, к мирным.

Надо уходить, пока немцы не перекрыли все выходы. Оставаться – самоубийство.

– Солдаты, которые прошли мимо нас, – начал я. – Сказали, что квартал будут оцеплять. Нам нужно сваливать, как можно быстрее.

– А люди… – начал было Зыков, но и сам нашёл «выход». – Мы ведь там ничего не сделаем?

– К сожалению, – горько ответил я. – Всё, к машине, и сваливаем, пока не перекрыли!

Когда я вскочил, то заметил, как Зыков и Сидоров почему‑то переглянулись. Словно засомневались в правильности моего приказа. А может, дело было в той самой пощёчине, которую я дал себе, чтобы взбодриться. И сейчас они пытались понять, насколько я дееспособен.

– Мне повторить? – уже более грозно спросил я. – В машину, бегом!

На моё счастье, спорить никто не стал. Бойцы уяснили, что в любом моём состоянии спорить со мной бесполезно. Я командир и точка.

Мы выскочили во двор. Гена кинулся к «Кюбельвагену», рывком открыв дверь и прыгнул на водительское сиденье. Зыков запрыгнул на заднее сиденье, держа в руках винтовку, Архип занял место рядом с ним. Я ввалился на пассажирское сиденье, чувствуя, как мир плывёт перед глазами. Опять! Вещмешок с лекарствами, ради которого мы рисковали жизнями, я положил себе на колени. Было страшно ставить его на пол: если придётся прорываться и трясти машину, все лекарства разобьются…

«Чёрт, надо было просто тряпья найти где‑нибудь, да всё обернуть, чтобы не разбилось!»

Почему самые нормальные идеи приходят так поздно?

Гена вставил ключ, повернул. Стартер натужно завыл, захлёбываясь. Один раз. Второй. Мотор чихнул, рыкнул и наконец заурчал, передавая вибрацию на раму. В тот самый момент, когда двигатель только начал набирать обороты, на площади что‑то громыхнуло. До нас донеслась вспышка и ударная волна.

Что это было? Я хрен его знает… Но бабахнуло знатно.

Я инстинктивно втянул голову в плечи, а когда поднял голову и повернулся на шум, увидел, как один из «Хорьхов» на площади горит. Тяжёлый штабной кузов разорвало изнутри. Детали, искорёженный металл, солдаты… разлетелись в стороны.

– Это что же такое… – только успел сказать Архип, как началась стрельба.

Гена задним ходом выбил воротину, машина скатилась в узкий проулок и едва не завязла в каком‑то приямке. Двор был глухим мешком: одни ворота, один выезд – и тот через проулок упирался в площадь. Но Гена с перепугу вывернул не туда – вглубь, к тупику.

– Сидоров, твою мать! – заорал я по‑русски. – Куда⁈ Разворачивай, там глухо!

Гена вдавил тормоз, крутанул руль. Машину занесло, и мы погнали обратно. Другого пути из этой дыры, кроме как на ту самую площадь, не было. Мы вылетели прямо к бою.

В поле нашего зрения попал немецкий офицер, который только что орал на солдат, выстраивая их для облавы. Он вдруг дёрнулся всем телом: его спина выгнулась, фуражка слетела с головы, и он плашмя рухнул на брусчатку.

Гена дёрнул головой, пытаясь понять, что происходит. В этот момент по нашему автомобилю прошлась очередь, после чего двигатель машины затарахтел.

– Не едет! – ефрейтор жал на педали, но было бесполезно. – Стас, она не едет!

Жаль, очень жаль. Видимо, после встречи с солдатами, которые прошли мимо нас, удача от меня отвернулась. В тот же миг, из окон и подвалов, из всех щелей, словно черти из табакерки, посыпались люди. Люди без формы! Ватники, залатанные пальто, кепки, треухи. Они стреляли по растерянным немцам, бросали гранаты, орали что‑то нечленораздельное. Это было внезапно, яростно, и для нас, носителей формы врага… смертельно опасно.

Немцы, уцелевшие после взрыва, на секунду замерли, ошеломлённые, но вскоре взяли себя в руки. Это были солдаты, уже повоевавшие. Поэтому немцы быстро пришли в себя и открыли ответный огонь из‑за уцелевшего «Хорьха», из‑за мешков с песком. За мешками затрещал пулемёт, и первой очередью пулемётчик срубил трёх диверсантов.

Следом один из нападавших – мужик в длинном пальто, стрелявший с крыши сарая, – вдруг выгнулся дугой. Пуля нашла его. Он выронил винтовку, нелепо взмахнул руками и рухнул вниз, ударившись о мостовую.

Я смотрел на этот хаос, и в голове у меня билась одна‑единственная мысль: если мы сейчас просто встанем в сторонке, нам крышка. Обе стороны нас уничтожат. Немцы, если увидят, что мы не стреляем, решат, что мы дезертиры или предатели, и перестреляют без суда. А эти, в гражданке, примут нас за врагов. Наша немецкая форма стала для нас смертным приговором.

Нужно было действовать. Иначе мы бы умерли на этом больничном дворе. А я так и не успел бы принять лекарства, ради которых я вообще поплёлся на эту авантюру.

Чтобы сейчас выжить, хотя бы получить шанс на выживание, нужно было стрелять по врагу. Чтобы это видели диверсанты, чтобы нам дали возможность выговориться и попытаться защитить себя от пули своих же. Они должны были понять, что мы русские.

– К оружию! – заорал я что было сил, хотя голос сорвался на хрип. – Стреляем по фрицам! Хреначим уродов в спину!

Бойцы среагировали мгновенно. Никаких вопросов, никаких сомнений. Зыков вскинул трофейный маузер и тут же снял пулемётчика у мешков. Архип стрелял реже, но по нужным «людям». Сидоров, выбравшись из машины, косил короткими очередями из MP‑40 по солдатам, пытавшимся перебежать к больничке, где лежали мирные люди.

Я тоже вскинул пистолет. Дистанция – плёвая. Немецкий фельдфебель, пригибаясь, бежал к брошенному пулемёту у мешков. Выстрел. Пистолет дёрнулся в руке. Фельдфебель ткнулся лицом в брусчатку, не добежав пары шагов.

И тут меня осенило, что это было. Диверсия. И в некотором роде это спасало нас. Видимо, застрявшие в городе бойцы‑окруженцы вместе с местными узнали, что сегодня будут сгонять и стрелять мирных. Не знаю, как, но они подвели заряд под штабную машину и всем скопом ударили по этой роте, чтобы отбить людей. Грамотно сработали.

* * *

Капитан Тарасов лежал за мешками с песком на чердаке больничной котельной. Воздух здесь был спёртым, пах старой золой и железом. В руках он держал трофейную немецкую снайперскую винтовку, «Маузер 98k» с оптикой.

Его группа только что подорвала первый «Хорьх». Заряд под днище они подвели ещё ночью, а провод протянули к чердаку. Они ждали, пока машину запустят и вокруг соберётся побольше солдат, чтобы ударить наверняка. И дождались: замкнули сами, в нужный миг. После взрыва снайпер его группы Валентин снял офицера. И всё… началась бойня.

Тарасов прильнул к окуляру. Квадрат площади, застроенный немецкими солдатами, превратился в самый настоящий ад, потому что его ребята били отовсюду. Но второй «Хорьх» уцелел: второй заряд не сработал – то ли провод перебило, то ли замыкатель отказал…

Самым хреновым было то, что немцы, несмотря на потерю своего офицера, всё‑таки опомнились и начали организовывать оборону.

Нужно было подавить их пулемёт, пока они не скосили всех бойцов Тарасова! Но как только капитан подумал об этом, кто‑то убил пулемётчика.

«Молодцы», – пронеслось в его голове.

Капитан навёл прицел на немецкого фельдфебеля, который, потеряв стрелка на огневой точке, бежал к пулемёту. Палец лёг на спуск… ему нужно было опередить немца.

В этот момент в поле зрения оптики попался «Кюбельваген». Капитан перевёл ствол на пассажирское сиденье и увидел немецкого лейтенанта.

«Сейчас, сука, – подумал Тарасов, – сейчас ты получишь».

Но в этот момент лейтенант вскинул пистолет. Тарасов ждал, что немец будет стрелять по его людям, по окнам, по чердакам. Он уже мысленно примерялся, куда его пуля войдёт в лейтенантский висок.

Но лейтенант выстрелил не в окно. Он выстрелил в спину бежавшего фельдфебеля. Тот кувыркнулся вперёд, так и не добежав до пулемёта.

Тарасов замер. Ствол винтовки чуть опустился.

Лейтенант в машине выстрелил ещё раз, в другого немца, пытавшегося спрятаться за колесом. А с заднего сиденья «Кюбельвагена» начали стрелять другие немцы, из винтовок и автоматов! Но не по бойцам Тарасова, а по немецким спинам.

Капитан в недоумении уставился в окуляр… дело было нечистое. Где это видано, чтобы немцы стреляли в немцев. Он ещё раз посмотрел на человека с пистолетом в руке.

«Форма – немецкая, лейтенантские погоны, машина вермахта…»

В его голове не укладывалось, почему они стреляют в спины солдатам, которые обороняются от группы Тарасова.

Он перевёл оптику, осматривая салон машины. Мужчина на заднем сиденье бил из маузера – часто и зло, словно мстил за всю свою жизнь. Старик с карабином бил экономно, целясь в головы. Они методично расстреливали врага, прикрывая огнём людей Тарасова.

– Капитан! – донёсся снизу голос Лёхи. – Там «Кюбель»! Давай шлёпнем их, пока не уехали!

Тарасов откинулся от прицела. Отодвинул винтовку.

– Не трогать «Кюбель»! – заорал он вниз так, что эхо прокатилось по чердаку. – Не стрелять по машине! Этих немцев брать живыми!

* * *

Бой, как говорится, закончился так же быстро, как и начался. Последнего немца я убил ножом. Этот солдат кинулся в нашу сторону, думая, что мы спасём. Он не видел, что мы убивали его друзей, людей… ну и всё в том же духе. Сидоров в этот момент доложил, что перезаряжает оружие, а Архип в это время добивал кого‑то возле больницы. Оберегал мирных жителей.

– Этот мой, – просипел я, убрав пистолет и достав нож.

– Господин лейтенант… – только и успел прокричать немец, подбегая ко мне, когда я всадил нож ему под челюсть.

Только вот после этого «жеста» ноги отказались меня держать. Всё, крышка.

Колени сами собой согнулись, и я рухнул на мостовую, чувствуя горячую брусчатку. Жар стал просто нереалистичным. Было ощущение, что внутри меня поселилась какая‑то маленькая дрянь, и эта дрянь только что пробралась из глотки куда‑то в голову. Мало того, эта маленькая дрянь начала бить ногами в черепушку, чтобы выбраться наружу.

– Командир… – Зыков подскочил ко мне и помог подняться. – Ты чего это… нам бы…

– Парни, всё, мне конец, – прохрипел я, понимая, что ноги не держат. – В моей голове маленькая…

Как только я хотел сказать слово «дрянь», вокруг засуетились люди. Я замолк, оборвав себя на полуслове и попытался сфокусироваться на происходящем.

«Да какой тут… всё? – я смотрел на людей вокруг. – Мне бы своих спасти… прямо сейчас!»

Из переулков, из подвалов, из‑за заборов начали выходить люди. Те самые, в гражданке, что минуту назад косили немцев. И для нас они были страшнее немцев.

Люди Тарасова приближались к нашему «Кюбельвагену» полукругом, держа нас на прицеле, но никто не стрелял, что было страннее всего. Неужели кто‑то из командования заметил, что мы стреляли по немцам?

Повезло, что кто‑то наверху разглядел. Больше рассчитывать было не на что.

Только вот была и другая сторона монеты. Был шанс, что нас хотели взять живьём, чтобы пытать и допрашивать. Но даже в этом случае у нас есть возможность выговориться и убедить их, что мы тоже русские.

Зыков и Сидоров напряглись. Они стояли у машины, опустив оружие, но не поднимая рук. Архип вообще потянул руку за спину, к пистолету.

Один из бойцов вышел вперёд. Молодой парень, лет двадцати. Самый чумазый из всех. Лицо было покрыто грязью и сажей, но на левой щеке белел старый шрам, а правый глаз застилало бельмо, делая его взгляд пугающим и неестественным. На его голове сидела немецкая каска, явно снятая с убитого, а в руках он держал трофейный МР‑40.

Он злобно сплюнул на мостовую, растёр сапогом слюну и заорал на всю площадь, не оборачиваясь, обращаясь к кому‑то за спиной:

– Товарищ капитан! Да какого хрена⁈ Давай шлёпнем этих гадов прямо в ихней колымаге! По мордам же видно, что немцы! Чего их жалеть⁈

Он нервно передёрнул плечами и направил ствол прямо в мою грудь:

– Что, морда ты сраная? Страшно, когда в тебя целятся? Вот и моей маме…

Парень дрожал от адреналина и ненависти. В его глазах я был фашистом. Тем самым, который, ну, судя по его словам, убил его маму. И он, разумеется, хотел крови.

Зыков и Сидоров начали медленно поднимать своё оружие.

– Зыков, Сидоров, – прохрипел я достаточно громко. – Опустите оружие.

Русская речь заставила парня замереть. Точнее, он удивился. Глаза у него округлились, выражение лица сменилось… а я смотрел в его единственный здоровый глаз. Понимая, что так продолжаться не может, я заставил себя отлепиться от капота и, медленно, не делая резких движений, поднял правую руку. Я сбросил на брусчатку «Вальтер», показывая, что я не угроза.

Собрал в кулак остатки сил, чтобы голос не дрогнул, и сказал одно слово:

– Свои.

Глава 18

Мои слова, казалось, остановили само время. Не знаю, как это ещё объяснить… но, в общем, все замерли и смотрели на меня с неприкрытым удивлением. Тот самый боец в немецкой каске замер. Его пальцы на рукояти МР‑40 побелели. И сомнений на счёт его намерений у меня попросту не было.

Я для него – фашист. Тот самый ублюдок во вражеской форме, который сжигал деревни, убивал мирных, и устраивал ад на его земле. И всё указывало на то, что я не по ту сторону баррикады. Форма… машина, офицерские погоны и солдаты за моей спиной.

Видел, как менялось его лицо. Понимал, что он сомневается в своих мыслях. Потому что я говорил на русском. Но, видимо, в какой‑то момент он смог объяснить всё самому себе. Мол, какой немецкий разведчик не знает русской речи? Верно?

Я медленно поднял руки, демонстрируя пустые ладони. В голове была только одна мысль: если он сейчас сорвётся, и выстрелит, помрут все. Не только я, но и Архип, Гена, Зыков.

Так же, я понимал, что мои люди не будут стоять и смотреть, как меня убивают. Как только я лягу, они заберут за собой как можно больше противника. Хотя… почему противника? Они тоже наши!

«Нет, нельзя, чтобы мы друг друга перестреляли!»

– Мы свои, – повторил я ещё раз, но уже не так хрипло. – Мы слышали, что немцы готовили расправу над мирными жителями. Слышали, что они собирались закрывать сектор. Мы сняли их пулемётчика, снесли шестерых солдат. Помогли вам.

Только вот боец не опускал ствол. Он смотрел то на меня, то на Зыкова и остальных и явно не верил в услышанное. Через мгновение он сплюнул на землю и прорычал сквозь зубы:

– Врёшь, тварь фрицевская! По форме же вас видно, суки! – заорал он, брызгая слюной. – Давай шлёпнем их, товарищ капитан? Прямо в ихней колымаге! Чего ждать⁈ Они всех нас перебьют! Я вижу эту тварь, я чую!

В этот момент из‑за спин бойцов вышел тот самый капитан, к которому обращался «боец». Он был мужчиной средних лет, в изодранной гимнастёрке, с лицом, заросшим щетиной с проседью.

Капитан подошёл к нам поближе. Замер, и уставился на меня, но без какой‑то ненависти на лице. Просто рассматривал и сопоставлял факты в голове. Затем перевёл взгляд на пробитый пулями «Кюбельваген», на немецкие погоны на моих плечах, на Зыкова, который стоял, вцепившись в рукоять ложи Маузера.

– Откуда форма? – наконец заговорил капитан. – Нашивки серьёзные.

– Снял с убитого офицера после боя, – сухо ответил я. – Спасали деревни. Этот, – я похлопал себя по плечам. – Был командующим штурмовой группы. Мы перебили роту связистов и несколько групп зачистки.

– Твои документы? – он вновь смотрел только на меня.

– Документы утеряны в болотах в боях и при переправе.

– Да врёт он всё! – взбеленился «каска». – Врёт он, Тарасов, слышишь⁈

«Я бы не был так уверен, – зло подумал про себя. – Мальчишку тоже можно понять, но ещё одно слово, и…»

– Зачем вы здесь? Если вы были в болоте, где безопасно, – продолжил Тарасов. – Для какой цели вы в Гродно?

– Мы сами отсюда, – прохрипел я. – В самом начале, когда немцы начали бомбить город, ушли на мост, который разбомбили, и чтобы спастись, ушли по болотам. А немцы, как оказалось, зачищали всё по границе.

– Я не услышал ответа на свой вопрос, – уже более грубо сообщил Тарасов. – Зачем вы здесь?

– Приехали за лекарствами, – спокойно ответил я.

– Приехали за лекарствами, – повторил Тарасов, усмехнувшись. – В немецком кителе, на немецкой машине. И стреляли по немцам, чтобы мы на вас сразу не напали? Или это хитрый спектакль для отвода глаз? Заслали вас, чтобы вывести нас на чистую воду, а потом привести сюда карателей?

– Какой спектакль, капитан? – я еле держался на ногах. – Если бы мы хотели вас убить, мы бы не стали дожидаться, пока вы возьмёте нас в кольцо. Зыков бы перестрелял половину ваших людей, пока вы соображали, что к чему. А мы бы просто ушли на машине, пока вы таскали раненых.

Тут я соврал, машина уже никуда бы не поехала. Но надо было выкручиваться. Да и про Зыкова я не врал. Он может. Да и все мои люди могут. Повернулся к старшине, а тот… ну, по его позе было понятно, ещё секунда, и он начнёт стрелять. Я едва заметно покачал головой.

– Опусти оружие, старшина, – приказал я, не повышая голоса. – Бой погубит всех нас. И лишит единственного шанса выбраться отсюда.

Зыков медленно, вопреки своему инстинкту выживания, опустил ствол. Сидоров последовал его примеру, аккуратно положив оружие на капот «Кюбельвагена». Архип лишь отступил на шаг, убрал винтовку за спину и скрестил руки на груди.

Тарасов смотрел на меня долго. Он явно пытался понять, зачем нам сдаваться, если мы вооружены и на машине? Потом он достал из‑за пояса ТТ и направил его мне в лицо.

– На колени, – приказал он.

Я не двинулся с места. Спорить было бесполезно, но и вставать на колени перед этим человеком я не собирался. Если он решит стрелять, пусть стреляет, пока я стою. Внутри всё кипело от злости на эту войну, на проклятую лихорадку, но я подавил эмоции. И тут с улицы, из‑за больничного двора, донеслись немецкие голоса.

Видимо, немцы пришли в себя после взрыва и начали оцепление квартала. Они рыскали по дворам, выкуривая возможных диверсантов, прочёсывая улицу за улицей.

Время на спор закончилось. Любой лишний звук и они полезли бы через забор во двор, привлечённые нашими голосами.

Тарасов повернулся к воротам, затем, снова посмотрел на меня и о чём‑то задумался. Только вот, времени у нас не было на все эти, думы…

Однако, я был уверен, он прекрасно понимал, что если он выстрелит прямо сейчас, то нас услышат и тогда они точно не уйдут. Так что, ситуация немного играла мне на руку. Или дело в удаче? Что‑то за последние полчаса, эта удача только и делала, что говна мне подкидывала.

– Забрать у них оружие, – приказал Тарасов, приняв решение. – Увести их всех в подвал. Если кто‑то начнёт сопротивляться, режьте, но не стреляйте.

– Хорошо, – я медленно опустил руки. – Давайте, только без агрессии, ага? Мы сами всё отдадим и пойдём тоже сами. Только это, – я кивнул на машину. – Мешки с собой заберём. Да и в кузове, под брезентом, вам подарок – не побрезгуйте.

Тарасов повёл подбородком, и двое его бойцов сдёрнули с «Кюбеля» рвань. Когда из‑под брезента показались два MG с коробами и полными лентами, у капитана дёрнулась щека – не удержал. Для группы, что считала патроны поштучно, два пулемёта были не добычей, а спасением. Бойцы подхватили их чуть ли не бережнее, чем своих раненых, и поволокли к лазу. Тяжело, зато тащить было кому – не мне, доходяге, а здоровым бойцам в четыре руки.

Машину – простреленную, с мёртвым движком – оставляли немцам. Всё, что можно было унести, уносили. Оба MG я вёз с самой Высоты, не дал взорвать вместе с «Кюбелем» – и вот теперь они хотя бы не заржавеют без дела. Не мне послужат, так своим.

Один из тарасовцев в промасленном комбезе метнулся к уцелевшему «Хорьху», покопался, отрывая какие‑то шланги и что‑то вытащил у того из‑под капота, деловито резанул шины и пробил бензобак.

Часть бойцов капитана частым гребнем стала собирать трофеи, а несколько кинулись к нам и начали отбирать оружие. Грубовато, но да ладно. Мне главное, чтобы мы забрали вещмешки с едой и лекарствами, остальное пусть тащат, лишь бы с пользой.

Но вот когда тот самый пацан в каске, дёрнулся к моему мешку, в моей голове что‑то щёлкнуло. Этот придурок не донесет всё в целостности! Слишком он резкий, слишком обиженный… Поэтому, я положил руку ему на плечо, и жестко, но негромко заявил:

– Это я буду нести, – пацан замер, и что‑то прохрипел, поэтому я повернулся к Тарасову. – Товарищ капитан, это медикаменты. Твой боец их попросту разобьёт. Мы сами понесем свои мешки.

Тарасов кивнул, разрешая. Но вот пацанёнку это пришлось не по душе. Он посмотрел на своего командира, получил ещё один кивок и опять сплюнул на землю. Показывая своё раздражение.

– Ладно, – кивнул «каска». – Но только шаг в сторону, – теперь он обращался ко мне, – и я тебе, гадина, печень вырежу!

На этом и порешали.

Уходили быстро. Рота, что должна была вести облаву, полегла тут же, на площади, Тарасов подгадал удар как раз в тот момент, когда немцы построились. Подмога из соседних кварталов ещё только стягивалась на звук, и у нас было несколько минут, пока дым и суматоха прикрывали двор. Бойцы подхватили своих раненых, оттащили с прохода тела и потянулись к больничным задворкам.

Окруженцы провели нас через короткий хозяйственный проход, тянувшийся вдоль кирпичной стены больничного корпуса. Мы шли гуськом, сначала ступая по раскисшей от недавних дождей земле, а затем по широкой дорожке из щебня и битого кирпича, уже не оставляя следов. Я оглянулся – замыкающий щедро посыпал эту тропу табаком из немецких папирос. Проход вывел нас к старым подвальным помещениям, вход в которые скрывался за грудой ржавых бочек и обломками разрушенной бетонной лестницы. Тарасов отодвинул в сторону кусок шифера, открыв низкий, узкий лаз, ведущий в темноту.

– Сюда, – скомандовал он. – Пригибайтесь, а то башку себе снесёте.

Я пригнулся, чтобы не разбить голову о бетонный свод, и шагнул в чрево здания. Воздух здесь был совершенно другим. Если снаружи пахло порохом, гарью и кровью, то здесь был запах затхлой земли, плесени, гнилых тряпок и пота. Дышать было тяжело… очень тяжело. Здесь явно не хватало свежего воздуха.

Убежище Тарасова представляло собой самый обычный подвал: тесная, сырая площадка. Ни какое‑то там, организованным подполье, какое я мог видеть в кино, а просто какое‑то временное укрытие. В котором, к слову, было просто дохрена людей. На полу, вповалку, лежали раненые на грязных матрасах, подстеленных прямо на утрамбованную землю. Кому‑то повезло меньше, они лежали на голом бетоне, накрытые грязными шинелями.

Но, я тут же отметил, что оружие у них было. Хранили они его, правда, дерьмово. Оно было свалено в углу вперемешку с мешками, котелками, пустыми консервными банками и какими‑то узлами. Так же, глазами, обнаружил немецкий MG‑34 с лентой, замотанной в грязную тряпку. Прошёл ещё пару шагов, и разглядел несколько винтовок Мосина, с десяток трофейных карабинов.

«Любопытно, а что у них с боезапасом?»

Большинство бойцов были ранены или истощены до предела. Кто‑то стонал в бреду, выкрикивая бессвязные слова, кто‑то молча лежал, уставившись в потолок. Один боец, совсем ещё мальчишка, метался на своём ложе, скидывая с себя шинель. У него была обмотана голова, и бинты почернели от запёкшейся крови.

Тарасов быстро распределил окруженцев по постам. Двоих отправил к лазу, ещё одного к какому‑то вентиляционному отверстию в потолке, через которое пробивался тусклый, сероватый свет.

– Оружие этих убрать в дальний угол, – приказал он, кивнув на нас. – Поставить за ними наблюдателя. Если что, резать.

Несколько бойцов, в том числе тот самый одноглазый парень, недовольно загудели.

– Товарищ капитан! Зачем нам пленные? – «одноглазая каска» злобно посмотрел на меня, сжимая автомат. – Давай шлёпнем их прямо сейчас! Они приведут за собой карателей! В форме же!

– Молчать! – рявкнул Тарасов. – Я сам решу, кого шлёпнуть, а кого оставить. Этих немцев не трогать. Я сначала хочу понять, кто передо мной и можно ли использовать их знания.

Спорить с Тарасовым никто не стал. Бойцы отошли, продолжая бросать на нас злобные, настороженные взгляды.

Я стоял, привалившись к стене, и быстро оценивал положение. Тарасов не был стратегом. Он, скорее, отчаянный, волевой командир, который просто держал своих людей вместе, не давая им сдаться, сдохнуть или разбежаться. Боеприпасов у них явно было мало, что уж говорить про медикаменты?

Большая часть людей ранены или истощены и, тут не нужно быть «умом всея Руси», чтобы понять очевидное:

«Если немцы найдут их, три гранаты, и от этого места ничего не останется, как и от людей».

Архип, который всё это время старался держаться возле меня, наклонился к моему уху и прошептал:

– Плохое место, командир, – прошептал он, указывая глазами на Тарасова. – Он тут хоть и собрал всех, но здесь нельзя обороняться. Это… подвальный склад. Выход один – тот лаз, каким нас завели. Был и второй, вон в той стене, да завалило. Ход в соседний корпус обрушился.

– И что, наглухо?

– В том и беда, что нет, – тихо ответил Архип. – Тарасов на этот завал надеется, как на стену. А там не кладка – осыпь да битый кирпич. Разгребёшь руками. Он‑то думает, глухо, а по мне – гнилое место.

– Подвальный склад… чего?

– Продовольственный, – сухо ответил старик и отвернулся, продолжил наблюдать.

Я присмотрелся, а затем, принюхался. Запах гнилой картошки и прелого зерна едва пробивался сквозь вонь гноящихся ран, но он был.

Хм, так вот почему этот капитан решил обосноваться здесь. Он, видимо, нашёл это место из‑за еды. Они забрались сюда, чтобы не умереть от голода, но еда давно закончилась. А теперь, если учесть сколько здесь раненых и больных, он тупо не может сменить место. Тащить всех на себе – чревато немецкой пулей.

– Ты, за мной, – донесся до меня голос Тарасова. – Слышишь меня?

Я повернулся, заметил его силуэт, обратил внимание на взмах руки, и, оставив за собой Архипа, последовал за капитаном.

Допрос, Тарасов устроил мне в глубине этого подвала, за перегородкой, из каких‑то досок. Командир окруженцев сидел на перевёрнутом деревянном ящике, положив на колени ТТ, а я стоял напротив него, привалившись спиной к холодной, влажной кирпичной кладке. Зыков, Сидоров и Архип остались по ту сторону перегородки под наблюдением двух мрачных бойцов с винтовками.

Мне нужно было принять лекарства и сохранить жизнь своей группы, но каждое слово, сказанное Тарасову, могло превратить меня из подозрительного пленного в доказанного врага. Одно неточное слово, одна запинка и он пристрелит меня, а моих людей выбросят в какой‑нибудь яме во дворе.

Тарасов долго молчал, разглядывая меня в тусклом свете керосиновой лампы, стоявшей на полу. Пламя дрожало, бросая причудливые тени на его лицо. Сверху, сквозь вентиляционную отдушину, глухо доносилось: чужая гортанная речь, лай команд, редкие одиночные выстрелы. Кто‑то из бойцов у лаза застыл, вслушиваясь. Облава шла по кварталу, дом за домом. Потом капитан задал первый вопрос:

– Где была взята форма?

– Форму сняли с убитого офицера после боя, как я уже и говорил.

– Почему у группы нет советских документов?

– Документ есть у Зыкова. Мои – в болоте, а Сидоров свои потерял ещё при выходе из окружения, когда прорывался от разбитой роты. Архип не на службе – мы спасли его в одной из деревень, он ветеран первой войны.

Услышанное удивило Тарасова.

– Прохор, – позвал он кого‑то.

Через пол минуты показался высоченный рыжий парень, в непонятном кафтане.

– Приведи сюда Зыкова.

Через две минуты старшина стоял рядом со мной. Тарасов велел ему показать документ, тот, разумеется, после моего кивка, показал его, после, я вновь остался наедине с этим капитаном.

– Допустим, документы настоящие, – продолжил он. – Но, откуда ты знаешь немецкий?

Я пожал плечами.

– Учил в школе. Я и порядки их, более‑менее знаю. Историю Первой мировой изучал. С тех времён мало что поменялось, те же блокпосты, та же логистика, те же уставы.

– Кто дал тебе право командовать? – Тарасов прищурился.

– С чего вы решили, что я командую?

Он усмехнулся.

– Ты за дурака меня не держи. Я видел, как твои люди слушались тебя у машины. Плюс, не они, а ты в форме унтера. Но, – улыбка ушла с его лица. – Ты слишком молод для командира. И слишком… много знаешь… как мне кажется.