Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 63 страниц)

Диверсант. Том 1

Глава 1

Один… два… три… семь… восемь.

Я пересчитал пацанов машинально, ещё не понимая, что именно меня кольнуло. Взгляд скользнул по поляне – костёр горел ровно, почти без дыма: июньская берёза горела просто отлично, и я специально набрал именно её. От огня пахло горьковатым дымком и жжёным жиром: кто-то из пацанов умудрился капнуть салом на угли.

Вроде всё было как надо… ночь, выпускной, лес, десять почти взрослых оболтусов, которым завтра… вернее, уже сегодня не надо было вставать по расписанию интерната.

Только у костра их было восемь.

Лёха с Костей отошли минуту назад – то ли за хворостом, то ли просто к овражку, взрослые уже, не привяжешь. Но минута почему-то тянулась слишком долго.

– Семён Семёныч, а вы пробовали арбузный сок с копчёной колбасой? – Пашка Орлов сидел на корточках у огня, покручивая в руке шампур с шашлыком.

Лицо у него было такое деловое, будто он не выпускник, а шеф-повар в дорогом ресторане. Важный пацан. Очень важный.

– Нет, Пашка, не пробовал, – я улыбнулся. – И тебе не советую. Звучит отвратительно.

– А я пробовал, – влез Димка Сычёв. – Шикарный вкус!

– Ты мороженое с пельменями ел, – парировал Пашка. – У тебя вообще со вкусом беда!

Пацаны засмеялись. Тихо так, как смеются люди, которым завтра некуда спешить. Дети рядом со мной жили в доме-интернате… Десять пацанов, которым я четыре года пытался объяснить, что такое безопасность жизни. Они объяснения съедали, а сами жили так, будто безопасность – это ругательство.

Я смотрел на них и думал, что тридцать пять лет назад был точно таким же. Та же походная посадка, то же неумение сидеть на месте, то же ощущение, что жизнь длинная и всё успеется. Только у меня это ощущение прошло быстро. Чечня научила.

А у них войны не было.

И слава богу.

– Семён Семёныч, – Женя Лапшин подсел ближе.

Он был самым тихим из всех. Худой, с острыми плечами, которые торчали из-под футболки, как крючья.

– А вы куда после нас пойдёте? Ну, когда на пенсию?

– На пенсию? – я хмыкнул и потрепал пацана по волосам. – А я, по-твоему, не пенсионер? Я ж до самой смерти буду работать с такими, как вы. Морально-устойчивые понятия вам вдалбливать.

– Нам вы уже всё пояснили… – замялся Лапшин. – Вы и так с нами почти каждый день. А как же дом? Может, вам к дочке поехать? К морю там… или куда она у вас?

Я усмехнулся. Вот ведь пристал.

Дочка – Маша – уже два года жила не здесь. Вышла замуж, уехала во Владивосток, родила сына. Лена, бывшая жена, почти сразу перебралась к ней: помогать с внуком, с домом, с этой новой жизнью, где всё шумело, пищало, требовало каши, пелёнок и взрослых рук.

Маша звала и меня.

Не один раз звала. Присылала фотографии: то мелкий в смешной шапке, то мелкий с ложкой, то весь перепачканный кашей по самые уши. Подписывала: «Пап, приезжай. Он уже ходит». Потом: «Пап, он уже говорит». Потом просто: «Пап, ну сколько можно?»

А я всё отвечал: после выпуска. После ремонта. После комиссии. После того, как вот этих пристроим. После того, как у Карпова с документами решим. После того, как Сычёва в техникум протолкнём.

Лена как-то сказала по телефону:

– Ты хорошим людям всю жизнь отец, только родным вечно «потом».

И ведь не поспоришь.

– К морю не хочу, Жень, – сказал я наконец. – А к дочке… съезжу. После вас – съезжу.

Сам сказал – и сам понял, как это прозвучало.

После.

У меня всё в жизни было после.

Костёр стрельнул искрами. Пашка вытащил шашлык, подул, откусил и скривился. Я ухмыльнулся, чтобы он не видел. Говорил ведь не класть на огонь. Говорил? Говорил. Но когда Пашка кого слушал?

– Сгорел…

Я глянул на его почерневший кусок и покачал головой:

– Пашка, а я тебе говорил: не надо держать так близко к огню, – я поднял палец. – Что посеял, то и… хм… жуёшь.

– Так я ж чуть-чуть…

– «Чуть-чуть», – Димка скривил рожу. – Ты его ещё и крутил, как пропеллер.

– Сам ты пропеллер.

Пацаны снова захихикали, и я на секунду позволил себе расслабиться. Вот так и должно было быть. Вот так и нужно праздновать совершеннолетие: не пьянкой где-то в баре, а у костра, с шашлыком, с дурацкими шутками и в компании своих.

Передо мной сидели будущие взрослые, которым я пытался дать шанс на нормальную жизнь. Не знал, дал ли. Наверное, никогда не узнаю. Лето закончится, они разъедутся – кто в Питер, кто в Минск, кто в Москву – и через десять лет вспомнят обо мне разве что смешные случаи на уроках.

И это было нормально.

А потом из темноты вылетел Лёха.

Без своей обычной ухмылки. Белый, как мел.

– Семён Семёныч… – голос у него сорвался. – Там Костян… он железку нашёл.

Я поднялся сразу.

– Где?

– В овражке. Мы… мы просто отошли. Он сказал, что граната, но я не…

Последние слова я уже почти не слушал.

– Всем сидеть у костра! – рявкнул я так, что смех оборвался мгновенно. – С места не вставать! Димка, за старшего. Никого за мной не пускать!

– Семён Семёныч, а что…

– Сидеть!

Я пошёл за Лёхой в кусты орешника, раздвигая ветки перед собой. Земля здесь была неровная – овражек, поросший травой. В темноте пахло сыростью, прелыми листьями и речной водой.

– Кость! – позвал я. – Епифанов, голос подай!

– Я здесь…

Голос был близко. Слишком близко.

Я спустился на три шага и увидел его. Костя сидел на корточках возле свежеразвороченной земли и держал в руках, что-то ржавое. И стоило мне пройти еще метр, я увидел, что именно он откопал…

РГД-33.

Такая могла пролежать в земле восемьдесят лет и всё равно убить. А могла рассыпаться в руках. Только проверять это было нельзя.

Совсем нельзя.

Здесь в сорок первом шла война. Каждый год где-нибудь находили снаряды, мины, гранаты. Сапёры ездили по вызовам, школьникам читали лекции, я сам этим пацанам сто раз повторял: увидел – не трогай, отошёл, позвал взрослых.

Сто раз.

– Костя, – сказал я как можно спокойнее. – Не двигайся.

Он поднял на меня испуганные глаза. В них был тот самый упрямый блеск, который бывает у пацанов, уже понявших, что натворили глупость, но ещё надеющихся выкрутиться.

– Я просто посмотрел, Семён Семёныч. Я не хотел. Оно само…

Сзади хрустнула ветка.

Я резко обернулся.

На краю овражка стояли ещё трое. Димка, Женя и Пашка. Конечно. Куда ж без них. Стояли, вытянув шеи, с круглыми глазами, и ещё не понимали, что уже подошли достаточно близко.

Если рванёт – достанет всех.

– Назад, – сказал я тихо.

Они не двинулись.

– Назад! Лечь! Мордой в землю!

Вот теперь пацаны дёрнулись. Но не так быстро, как надо.

Костя тоже дёрнулся. Испугался моего голоса, попытался положить гранату обратно в ямку – туда, откуда выкопал. Рука у него дрогнула. Ржавый корпус выскользнул из пальцев, стукнулся о камень.

Щелчок был почти неслышным.

Но я его услышал.

И сразу понял.

Времени не было. Ни на умные слова, ни на сапёрные инструкции, ни на молитву. Только овражек, Костя, трое пацанов наверху и старая граната, которая решила проснуться через восемьдесят лет.

– Лечь! – заорал я.

Сам я уже прыгал.

Тело сработало раньше головы: двадцать два года службы, Чечня, растяжки, гранаты, чужие крики – всё это вдруг сложилось в одно короткое движение. Я сбил Костю с ног, выталкивая его в траву, а сам накрыл собой ржавый корпус и успел только подумать:

«Внука-то я так и не увидел».

А потом:

«Костя, живи».

И всё…

* * *

Я не знаю, что именно произошло, но после «гранаты», всё было как в тумане. Я не почувствовал боли от осколков. Да вообще ничего! Просто пуф – и темнота.

Сколько времени я был в этой темноте – одному богу известно. Но неожиданно эта темнота начала растворяться. Сначала пришло осознание, что в моём рту какая-то масса.

Неприятная…

А затем я понял, что это.

Песок!

В моём рту было много песка! Как и в носу… на лице… на зубах противно скрипело, и был такой привкус, как будто я жевал землю. Откашлялся, открыл глаза, но ничего не увидел.

Затем закрыл, снова открыл – темно… точнее, уже не совсем темно. Проморгался – и где-то слева появилась полоска света. Тусклого такого, жёлтого…

Попытался пошевелиться – и, на удивление, получилось! Руки, ноги – всё чувствовалось, всё на месте. Правда, на спину давило что-то тяжёлое. Не плита – доски, битый кирпич, куски штукатурки, щепа. Я упёрся ладонями, толкнул, вывернулся боком и сразу ударился плечом о железо. Больно. Но зато живой.

Только вот как?

Я лежал на спине и смотрел вверх. Потолок почти не было: над помещением зияла рваная дыра, а поперёк неё накосо висела балка. Один конец балки упёрся в стену, другой – в тяжёлую чугунную станину станка. Она и оставила под собой пустоту, узкий карман, в котором меня не раздавило.

Значит, бомба легла не прямо в здание. Где-то рядом – во двор или в соседний корпус. Ударной волной выбило окна, сорвало часть крыши, обрушило перекрытие.

Сквозь дыру виднелось небо. Серое, низкое, затянутое дымом. Не чёрное и звёздное, как я ожидал… Да и леса вокруг не было.

В следующий миг где-то вдалеке что-то грохнуло. Было, к слову, очень ощутимо. Земля подо мной дрогнула. Затем прозвучал ещё один взрыв, уже ближе… и от этого взрыва кое-что в моей голове переключилось. Мне вспомнилась…

«Вторая чеченская».

Это была первая осознанная мысль. Только вот как⁈ Опять? Этого быть не может!

Я же уволился в запас. Я же учитель. Я же в лесу, с пацанами, с шашлыками, с гранатой, которую я…

Я закрыл собой гранату.

Вспомнил…

Вспомнил, как лёг, как прижал, как успел подумать про внука и Костю. Я должен был умереть, это сто процентов. РГД-33 – оборонительная осколочная граната. Накрыть её собой – и не умереть? Бред полный.

Тогда что всё это? Загробный мир?

«Смешно».

Загробный мир, в котором трясёт землю и пахнет дымом?

Прозвучал ещё один взрыв, затем ещё и ещё… после послышалась стрельба – частая, сухая, винтовочная. И что-то тяжёлое, гудящее прямо в небе.

«Самолёты?»

Да, причём не один! Я прекрасно знал эти звуки! После армии всё это – летящие самолёты, стрельба, взрывы – въелось в подкорку, как припев песни, которую ненавидишь, но не можешь забыть.

Я сел, посмотрел на себя и хрипло протянул:

– Что за ё…

Мои руки были не моими – другими! Куда мельче, тоньше… средний палец на правой руке без шрама, который я получил в девяносто девятом. Грудь гораздо уже, чем была, да и худоба такая, когда рёбра торчат! А ещё на мне была чужая одежда – не та, в которой я выходил в лес!

На мне были штаны из грубой ткани, рубаха, ботинки…

Машинально я начал трогать своё лицо и…

– Твою мать!

Бывает же, ну, привык ты к своему лицу. К щетине там, к шрамам на бровях или к своему крупному носу. Но тут… всё было другое! Нос небольшой, шрамов нет, морда гладко выбритая!

Что за бред?

Я поднялся – меня тут же качнуло, и мне пришлось опереться о стену. Точнее, о то, что от неё осталось. Понимая, что меня явно не слабо так шибануло по мозгам, попытался понять, где же я нахожусь. Огляделся.

Я был в цеху. Большом, кирпичном, с остатками станков у стен, верстаками, погнутыми ободами и велосипедными рамами, торчащими из-под мусора. Один станок опрокинуло, другой – тот самый, чугунный, – держал на себе балку. Окон просто не было – выбило взрывной волной.

И самым хреновым было осознание: война!

Я помнил Чечню, помнил звуки, запахи, частоту ударов сердца, когда рядом рвётся. Но самое хреновое было то, что разумом я понимал: этого не может быть!

И тогда пришло новое осознание, причём не моё! Совершенно чужое!

Я не Семён Семёнович Баранов, пятьдесят три года, учитель ОБЖ из дома-интерната под Гродно. Нет!

У меня было другое имя… Станислав. Станислав Ковальчик. Девятнадцать лет. Гродно.

И это «знание» было очень непонятным, как будто… меня подменили, что ли. Не было никакой бывшей жены, никакого интерната, пацанов, дочери…

Было иное: город у Немана. Улица Тельмана, дом семнадцать. Старая деревянная хата с низким крыльцом, сенями и сараем во дворе. В прошлом году умерла бабушка Ядвига, которая всегда ругалась, когда хлопали калиткой и таскали грязь в сени. Дед Фёдор – бывший линейный машинист паровоза, теперь машинист-инструктор при депо; спина у него болела постоянно, зато паровоз он понимал по одному вздоху котла.

Чужие мысли ударили в голову не словами даже – картинками.

И девочка.

Зося.

Девять лет. Тонкие косички, содранная коленка, котёнок за пазухой и привычка хватать брата за рукав, когда во дворе начинали ругаться взрослые. Младшая сестра Станислава. Не моя – и всё же память тела отозвалась так, что у меня сжало горло.

А ещё я знал, что сегодня – двадцать второе июня. Тысяча девятьсот сорок первый год.

Первый день войны. Утром немцы бомбили город.

Дед Фёдор ходил на станцию ещё затемно, а теперь, пока они собирали вещи, Станислав должен был был показаться начальнику деда – Ивану Максимову, диспетчеру станции.

Дед выбил ему место при железной дороге: сначала подсобником, потом – как получится. Работа. Пайка. Бронь.

Бронь.

Слово всплыло само. Железнодорожников не должны были сразу забрать. Железнодорожники были нужны.

– Нет, не я… – прошептал я. – Станислав должен был…

Но Станислав никуда не дошёл. Когда начались взрывы, он побежал к бывшему велозаводу «Неман» – туда, где ещё недавно делали велосипеды и мотоциклы, а теперь, после национализации, стояли мастерские. Кирпичный корпус казался крепче деревянных домов: спрячешься в цеху – переждёшь налёт и дальше – к станции. А потом – удар, стекло, пыль, потолок, темнота.

Я сидел на битом кирпиче и смотрел на свои руки. Это были не мои руки, а руки юноши, который ещё ничего не успел. Который должен был сегодня попасть на станцию. Который должен был вернуться домой за Зосей. Который должен был сказать деду, что надо уходить.

И я…

Я – Станислав Ковальчик. И одновременно я – Семён Семёнович Баранов, пятьдесят три года, учитель ОБЖ, уволенный в запас лейтенант, который умер в лесу под Гродно, накрыв собой гранату и спасая пацанов, которые хотели просто доесть шашлык.

Не было времени на безумие. Не было времени на истерику, слёзы или крик. Потому что рядом звучали новые взрывы. Здание вздрагивало, с потолка сыпалась пыль, а где-то совсем близко кричала женщина.

Потом сверху снова налетел моторный вой. Близко, слишком близко. По улице хлестнула пулемётная очередь: не с земли – с неба. В выбитое окно брызнула кирпичная крошка, где-то снаружи снова закричала женщина.

Следом ударил взрыв. Глухой, тяжёлый, будто город снизу поддели ломом.

Немцы.

Ещё не обязательно на этой улице. Но уже здесь – в небе, в дыму, в каждом новом ударе.

Я знал, что будет дальше. Не до деталей, нет. Но достаточно: Гродно падёт быстро. Потом будут оккупация, расстрелы, облавы, партизаны, лес, болота и голод. В учебниках это было строками. В документальных фильмах – чужими голосами. А сейчас это пахло дымом, горячей пылью и кровью из разбитой губы.

И где-то там, на улице Тельмана, в доме семнадцать, была девятилетняя Зося.

Сестра. Не моя. Или моя⁈

– Так…

Не с первого раза, но всё же получилось устоять на ногах. Голова гудела, в ушах звенело, а левое плечо предательски ныло. Видимо, ушиб… когда Станислав падал. Отряхнулся, потёр лицо и направился к выходу – к пролому в стене, где был свет… был дым… и где шла война.

Улица была адом.

Горящие дома – справа, слева, в конце переулка. Чёрный дым столбом, и в нём – искры, клочья чего-то, обгоревшие куски. Увиденное сильно давило на мозги: я опять вспомнил Чечню и от души выругался. Причём чужим голосом – мальчишеским, без хрипотцы и жёсткости в голосе!

Затем обратил внимание на женщину, которая бежала по мостовой. Она была без обуви, с ребёнком на руках. Вслед за ней бежал мужчина в военной форме и с винтовкой. Он оглядывался, что-то кричал, но что именно – я не слышал. Ибо стоял такой гул…

Через пару секунд мимо проехал грузовик-полуторка, в его кузове были гражданские. Кто сидел, кто держался за крышу кабины.

Я знал, что они ехали на восток. Все ехали на восток. К Минску. К Смоленску. Подальше отсюда, подальше от войны.

И тут снова прозвучал взрыв – на сей раз ещё ближе, где-то за домами. Стена вздрогнула, посыпалась штукатурка. Я машинально пригнулся и следом выпрямился.

Голова разболелась ещё сильнее…

Неожиданно пришло осознание, что я… точнее, что Станислав не знает, что делать дальше. Он не знает, как прятаться, он не знает, что нужно бежать, что нельзя стоять на месте.

И одновременно я знал, что я хочу жить. Я понимал, что нужно вернуться в чужой дом…

«Улица Тельмана. Дом семнадцать. Калитка, сени, печь. Мне нужно туда… зачем? Не знаю».

И я пошёл. Сквозь дым, сквозь бегущих людей, сквозь вой сирен и гул самолётов, сквозь город, который умирал на моих глазах. Город, который я знал с самого детства. Город, в котором мне предстояло… что?

Я не знал.

Но знал только одно: сегодня двадцать второе июня тысяча девятьсот сорок первого года, я жив, немцы идут, а дома меня ждёт девочка, которую нельзя бросить.

Глава 2

Я шёл… просто шёл – сквозь дым, сквозь бегущих людей, машинально закрыв уши руками. Ибо вой сирен, гул самолётов и звуки взрывов – всё это слилось в один сплошной, давящий на барабанные перепонки рёв, от которого хотелось провалиться сквозь землю.

И кстати, тело Станислава реагировало на грохот вне моей воли! Каждые пару секунд вздрагивало, и я буквально чувствовал, что чужие мышцы напряжены до предела. Мальчишка не знал, что делать с этим звуком, как отгородиться. А я – знал. Поэтому просто прижал ладони к ушам и шёл, раскачиваясь, как пьяный.

Улица, на которую я выбрался из пролома фабричной стены, была похожа на живую реку! Люди неслись по обе стороны навстречу мне, и никто, казалось, не знал, куда нужно бежать. Одни тащили узлы, чемоданы, котомки, другие – детей. Третьи просто бежали без вещей и груза, с вытаращенными глазами, как будто знали истину: если остановиться, умрёшь прямо на месте.

А на мостовой, мимо которой я проходил, у самой обочины, лежал человек. Лицом вниз! И все проходили мимо не реагируя на это…

Я остановился буквально на пару секунд, накрытый, так скажем, воспоминаниями о своей войне, в которой я был… и меня чуть не задел крылом грузовик, в кузове которого сидели женщины и дети. Мгновения хватило, чтобы запечатлеть их лица – серые, пыльные. Кто-то из женщин плакал, те что постарше что-то беззвучно шептали, а дети вжимались друг в друга, закрыв глаза.

Все они ехали на восток… к Минску, к Смоленску, к Москве. Подальше от границы, подальше от немца. Но и туда придёт смерть…

Минск падёт через пару недель, наверное… увы, не настолько подробно я знал историю. Смоленск – через месяц, но те, кто в кузове, этого ещё не знают.

Я шагнул было обратно в поток людей, и тут мне дорогу перегородил здоровенный мужик в исподней рубахе. Не специально, просто тоже бежал, тоже не смотрел по сторонам, ну и снёс меня плечом, как пушинку. От него разило потом, дымом и самогоном, глаза бешеные, белки красные.

– С дороги! – рявкнул он, даже не глядя на меня, и уже занёс ногу для следующего шага, как из потока людей прямо на него вынырнули трое.

Трое крепких мужчин с явно злыми лицами. Они бежали прямо на этого здоровяка и без лишних слов просто навалились на него. Начали бить – ногами, руками, с особой жестокостью…

Мужик захрипел, пытаясь закрыть голову, но его били так, как будто хотели забить до смерти.

Моим первым порывом было желание вмешаться. Привычка, так сказать. Даже не привычка, а рефлекс.

Но что я сделал бы⁈ Лезть в драку, будучи в теле девятнадцатилетнего пацана? Разнимать озверевших мужиков? Я что, дурак? С моими-то нынешними габаритами, меня эта куча-мала просто втопчет в асфальт, и Зося останется одна.

Я попятился к стене с мыслью, что нужно крикнуть, мол, щас милицию вызову, но один из нападавших, что постарше, на секунду оторвался от жертвы, заметил мой взгляд и зло выдохнул:

– Иди своей дорогой, юноша! Не лезь! Он Варькину хату вынес! Пока старуха в подвал пряталась, этот урод по сундукам шарил!

Мародёр. На первый же день. Я глянул на мужика, которого избивала толпа, на выпавший из его рук узел, из которого посыпалось тряпьё и какая-то утварь, и злость внутри сменилась тупой тошнотой. Город рушится, люди горят заживо, а эти уже делят скарб.

Я оттолкнулся от стены и пошёл дальше. Память Станислава подкидывала ориентиры: вот перекрёсток с колонкой, вот пекарня… вернее, то, что от неё осталось. Витрина выбита, дверь настежь, а из проёма валит дым. Ещё обратил внимание на подростков, которые тащили мешки с мукой. Явно ведь не рабочие…

Да и неважно…

Я свернул за угол и чуть не налетел на группу военных. Четверо красноармейцев, и один из них, судя по кубику в петлицах, – младший лейтенант. Они стояли у повозки, переговаривались, и лица у них были такие… знакомые…

Я уже видел такие лица. В Чечне. У наших, когда первый раз вошли в Грозный и поняли, что всё идёт не по плану. Это было лицо человека, который ещё не понял, что происходит, но уже знает, что ничего хорошего не будет.

Попытался обойти их, но командир поднял голову и окрикнул меня:

– Эй! Ты! Стоять!

Я остановился, причём сделал это машинально! А ведь даже не планировал! Тело Станислава автоматически подчинилось команде.

– Подойди сюда!

Я подошёл. Младший лейтенант – жилистый, загорелый, с красными глазами – оглядел меня с ног до головы. Потом потянул носом воздух.

– Контужен? Или пьян?

Вопрос был простой, а вот ответ на него – нет. Скажешь «да» – и всё, его задача определить меня в медпункт или на сборный, сдать с рук на руки и забыть. Скажешь «нет» – не поверит, потому что я и вправду выглядел как пришибленный.

– Легко контужен, – сказал я. – Ничего страшного.

– «Ничего страшного», – передразнил он. – У тебя правое ухо кровит, а ты – «ничего страшного».

Я машинально потрогал ухо. И правда – мокрое, хотя крови было немного. Наверное, задело, когда взрывной волной приложило о стену…

– Тебя как зовут?

– Ковальчик. Станислав.

– Ладно, Ковальчик. Ты из каких будешь? Не из приписных?

Я понял, куда он клонит. Приписные – те, кто уже стоял на учёте и должен был явиться по мобилизации. Станислав стоял? Память… ну, почти сразу же выдала ответ: нет. Он должен был пойти на железную дорогу, где у него была бронь.

– Я железнодорожник, – сказал я. – Машинист-помощник при депо… мой дед – Фёдор Ковальчик, машинист-инструктор! Я должен явиться на станцию для вывода составов!

Мои слова удивили младкома. Он прищурился, затем перевёл взгляд на своих, затем снова на меня, о чём-то подумал и вскоре спросил:

– Железнодорожник, точно?

– Так точно.

– И куда ж ты идёшь, железнодорожник? – он пялился на меня, не моргая. – Станция в другой стороне!

– За сестрой, – я соврал и не соврал одновременно. – Потом на станцию! Меня за ней дед послал!

Он помолчал, ещё подумал, потом сплюнул на мостовую и махнул рукой.

– Ладно, иди. Но если на сборном остановят – скажи, что от Осипова. Это я. Железнодорожников не трогаем, приказ есть. Понял?

– Понял. Спасибо.

Я кивнул и пошёл, постепенно увеличивая скорость шага, пока он не передумал. Пока не решил, что контуженый парень – это не его проблема, но сдать его куда следует – куда более правильное решение.

Ноги несли меня сами, и я уже не оглядывался.

Я свернул ещё раз, потом ещё, и улицы стали уже, дома – ниже, деревьев – больше. Деревянные заборы, огороды, сарайчики, покосившиеся калитки. Это уже был не центр, не фабричный район – это была окраина, где жили простые люди. Железнодорожники, рабочие, мелкие служащие. Тут жили те, кто ставили свои дома своими руками.

Здесь тоже горело, но реже! Бомбы пока прилетали по центру, вокзалу, аэродрому. И горел только один дом, через три от нашего. Вернее, уже всё… от него осталась только обугленная стена и провал крыши.

Наверное, в этот момент я должен был почувствовать что-то… может, переживание, может, первичный страх, что моему дому тоже не повезло. Но казалось, что именно в этот момент нутро Станислава просто замерло. Боялось увидеть свой дом среди обломков.

Я шёл, и чужая память считала ориентиры сама, без моей помощи. Вот дом Маркевичей, вот калитка, которую вечно заклинивало, вот сарай, где Станислав мальчишкой пережидал бабкину ругань. Вот…

Улица Тельмана. Дом семнадцать.

Я остановился у калитки. Несколько секунд просто стоял и смотрел. Дом цел, было выбито только одно окно, но его уже кто-то затянул белой простынёй. Посмотрел на сарай во дворе, поленницу у забора, грядки…

А на грядках сидел котёнок – рыжий, пушистый и абсолютно невозмутимый! Сидел себе и смотрел на меня так, будто я просто с работы вернулся. Будто ничего и не случилось.

И тут меня затрясло! Только вот я так и не смог разобрать причину, почему меня начало трясти.

Может, от того, что вот он – дом, целый. А может, где-то на дне сознания была страшная мысль: а если дома больше нет? Если он сгорел, а все внутри…

Тряхнув головой, попытался успокоиться и переключиться, поэтому пошёл дальше. Толкнул калитку – послышался скрип. И в голове тут же всплыла мысль:

«Надо смазать петли! Дед так и будет откладывать эту идею!»

Прошёл через двор, осматриваясь по сторонам, зашёл в сени и толкнул дверь. И тут моё тело опять сработало автоматически: я крикнул:

– Дед!

Но ответа не было. Причём, ну… секунд десять-пятнадцать. И из-за этого ожидания у меня появилась новая тревожная мысль:

«А вдруг ушёл?»

Выдохнув, шагнул через порог и ещё раз крикнул:

– Дед!

– Стасик? – донеслось из комнаты, и тут же скрипнул отодвигаемый стул. – Ты что ж, мать честная…

В коридор вышел дед Фёдор. Самый натуральный дед – высокий, старый, с морщинами. Но вот одет был так, будто на фронт собрался: старая гимнастёрка без петлиц, ремень, сапоги, а в руках – ружьё!

Но не такое, к какому привык я. Какая-то одностволка с длинным стволом и потёртым прикладом. Память Станислава подсказала: берданка-переделка.

– Дед, – внутри всё скукожилось. – Живой…

– А мне что, помирать, что ли? – дед хмыкнул, а глаза его бегали по моей фигуре. Он осматривал меня с ног до головы. Затем взгляд застыл, и я понял, что он смотрел на моё ухо. – Ты сам-то живой? Это кровь или…

– Царапина. Дед, нужно уходить.

– Куда уходить?

– На станцию. Ты же сам говорил, что нужно выводить составы. Я был на фабрике, когда началось, меня контузило, но я…

– Погоди, – дед поднял руку. – Не тараторь. Зося!

Он крикнул в глубь дома, и оттуда из-за занавески, которая отделяла кухню от остальной комнаты, выглянула девочка.

Девять лет. Тонкие косички – одна расплелась, и русая прядь падала на лоб. И тут я по привычке заметил деталь: у неё была содрана коленка, но рана неглубокая, быстро заживёт.

– Стасичек!

Она бросилась ко мне, обхватила за ноги, вжалась лицом в живот, и я почувствовал, как её трясёт.

И снова что-то внутри меня сдвинулось. Переместилось. Не моё воспоминание, не мой опыт, но тело помнило. Рука сама собой легла ей на голову, погладила по волосам, и я услышал свой голос:

– Тише, тише, Зоська. Я здесь. Всё хорошо.

Всё хорошо…

Да какой, к чёрту, хорошо⁈ Сейчас первый день войны, окна выбиты, за стеной соседский дом догорает. Ну да, всё просто замечательно. Тьфу ты!

– Скоро же всё закончится, да? – она посильнее вжалась в меня. – Стаська, мы же можем спрятаться дома⁈ Вон, далеко гремит, не у нас!

– Далеко? – я аж опешил. – По всему городу прилетает, вон соседям через два дома не повезло!

– А если… – только было начала она, как я решил действовать.

– Зося, собирайся, – я аккуратно отстранил её от себя. – Одежду тёплую, документы, что унести сможешь. Мы сейчас все отсюда уходим.

– Все? – дед опёрся на ружьё, как на посох. – Как это все⁈

– Все! – я поднял голову. – Ты же сам утром говорил – составы выводить надо. Кто успеет, тот живой будет. Твои слова?

– Мои, – он кивнул. – И я их не отменял. Но это вы уходите. Ты и Зося.

Я посмотрел на него.

– А ты?

– А я останусь.

– Дед…

– Хватит, – он резко рубанул воздух рукой. – Слушай сюда: я в пятнадцатом году уже брал немца! Под Барановичами стояли, помню, шли они тогда в атаку, как на параде, с музыкой, а мы их из окопов косили. Шестнадцатый – Брусиловский прорыв, слышал? Я там тоже был! Восемнадцатый – поляки, двадцатый – опять поляки. Я этого немца видал, Стасик, я его знаю! Красная армия его за неделю выбьет. Ну, за две – максимум… А я пока здесь побуду. Хату бросать нельзя!

«Хату бросать нельзя!»

Я стоял, смотрел на него и понимал очевидное: он не мог отступить.

Только вот я-то знал, что он неправ. Гродно возьмут завтра, и вскоре начнётся оккупация. Три года ада! Расстрелы, облавы, каратели… какие там две недели? Нет, дед, ты неправ.

Только как ему это объяснить? Что я скажу?

«Дед, через год тут людей будут расстреливать за то, что они евреи, а деревни жечь заживо вместе с жителями»?

Да он меня за труса считать будет. Который от страха чушь несёт, лишь бы другие вместе с ним бежали. Но и молчать я тоже не мог!

– Дед, – я сделал шаг вперёд и поднял голову, глядя старику прямо в глаза. – Дед, я понимаю, что ты хочешь защитить дом, это правильно. Это… – я запнулся, подбирая слово, – волевое решение.

Он чуть расслабился: видимо, услышал то, что хотел услышать.

– Но скажи мне, что ты будешь делать, – я понизил голос. – Когда немцы придут? Что ты им сделаешь один, вот с этим ружьём?

Он посмотрел на берданку, потом на меня.

– Стрелять буду!

– По солдатам вермахта? – я покачал головой. – Ты думаешь, их будет десять? Нет, дедуль, их будет куда больше. Поверь мне.

– И что⁈

– А если танки? – я начал немного злиться. – Несколько тонн металла прут на тебя – что ты им сделаешь со своим ружьём, а⁈

– Плевать, – голос его стал жёстким. – Я знаю, как воевать!

– Дед… ты понимаешь, что, когда меня призовут, то Зося останется совсем одна!

Он нахмурился и тут же выпалил:

– Останется? Нет! Молодой больно, какой тебе фронт в девятнадцать лет? Она с тобой поедет…

– А если война затянется? То что? Она останется в чужом городе одна? В детдом её отправят? Ей всего девять!

Наступила тишина.

Дед Фёдор смотрел на меня, я на него, и было видно, что в нём что-то борется.

Сама идея того, что я просил его отступить, бесила его. Он не мог бросить дом, который построил своими руками, двор, в котором выросли его дети, огород, на котором он сажал картошку каждый год, и уйти. Просто не мог…

Я прекрасно понимал, что для него это было бы не просто бегством, а поражением! Признанием того, что вот эти вот дом, двор, земля – ничего не стоят! Признанием, что можно просто взять и уйти, оставив всё это врагу!

Но я также понимал другое: останется здесь, умрёт!

– Дед, – я попробовал ещё раз. – Ты нужен нам там…

– Нужен? – он хмыкнул. – Где это твоё там?

– Рядом с внучкой, – я сказал это так просто, что сам удивился. – Ты нужен нам живой. Как мы без тебя на новом месте начнём всё сначала?

Он молчал и смотрел на меня так… что и не описать словами. Пришлось ещё поднажать: