Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 63 страниц)

– Моим людям нужен был лидер, и я им стал, – отрезал я. – У них не было выбора, ибо только я понимал, как действовать и как выжить.

Наверху, совсем близко, протопали сапоги – по двору над нами. Тарасов вскинул руку: молчать. Мы замерли, керосинка дрожала, тени застыли. Шаги прошли мимо, стихли где‑то в стороне. Капитан выдохнул сквозь зубы, покрутил пистолет в руках.

– Стрелять тут нельзя, сам слышишь, – тихо сказал он. – На выстрел они сбегутся. Так что дёрнешься – просто прирежу. Даже так… ну ладно. Откуда ты достал лекарства? За которые так трясешься?

– В немецком хранилище лекарств, – спокойно ответил я. – Мы заехали на территорию больницы, с задней части. Забрались в старое здание склада, прошли через подвалы ну и, обчистили это местечко.

– Откуда ты знаешь про наши подвалы? Откуда узнал точное место? Тоже из школьных учебников? А⁈

Его подозрения были очевидны. Он думал, что я работаю на немцев. Что я – агент, засланный к окруженцам, чтобы выманить их из укрытия. Или перебежчик, торгующий сведениями.

Я осадил его, повысив голос:

– Капитан, я учил немецкий в школе. И изучал историю Первой мировой. О том, где и что находится, я знаю как местный. Я из Гродно. Меня зовут Станислав Ковальчик, я жил на улице Тельмана, дом семнадцать. Мой дедушка…

– Остановись, – перебил меня Тарасов. – Лекарства. Меня именно это волнует! Мы прошерстили всю больницу, но не нашли аптечного пункта. Но ты, с первой попытки, сразу попал куда нужно. Как⁈

– Удача, – сухо заявил я.

Тарасов молчал, сверля меня взглядом. Он был умным человеком, несмотря на подозрения. Он видел, что я не вру. Но доверие – роскошь, которую он не мог себе позволить.

– Я предлагаю свою помощь, – продолжил я, видя его нерешительность. – У вас есть раненые. У меня есть лекарства. Я могу помочь им, и мы можем сражаться против немцев вместе.

Тарасов опустил взгляд на пистолет, потом снова посмотрел на меня.

– Лекарства, – повторил он. – Показывай.

Когда я достал все из вещмешка, Тарасов посмотрел на содержимое с подозрением.

– И что это?

– Медикаменты, – сказал я. – Вот это, – я достал коробку сульфаниламида, открыл её, достал один пакетик с серо‑белым порошком. – Немецкий порошок. От заражения крови, от гнилой раны. Присыпал рану – и нагноение отступает, жар спадает. У них им раненых спасают.

– И чем он поможет?

– Тебе, – я кивнул на капитана. – Снимет всю эту дрянь, с раны, – указал на плечо. – А мне он поможет справиться с моей болячкой. Именно из‑за неё мы и рискнули проникнуть в больницу.

– Тогда, – улыбнулся Тарасов. – Лечись, а я посмотрю, что с тобой будет.

Пф. Да легко!

Я разорвал бумагу и высыпал порошок на язык. Он был горьковатым… затем запил его водой из фляги. Первый шаг сделан – но чуда ждать глупо. Порошок не пуля, его так просто не выдернешь: подействует, если подействует, не раньше чем к утру. Осталось одно – продержаться.

Затем я повернулся к Тарасову.

– Как видишь, я не умер, – улыбнулся я. – Тебя лечим? Твою рану, то есть?

– Попробуем.

– Хорошо, снимай рубаху, – приказал я. – Или пусть твои люди помогут.

Тарасов удивлённо посмотрел на меня, но кивнул одному из бойцов, тот помог ему стянуть гимнастёрку. Когда я увидел рану, ну… и сам всё понял. Да, несомненно, рана выглядела скверно, но, пуля прошла навылет. Проблема была именно в воспалённом выходном отверстии. Края раны были красными и с гноем.

– Принесите мне кипяток и чистую ткань, – потребовал я. – Спирт у меня есть.

Боец, помогавший стянуть гимнастёрку не стал подчиняться мне, но после кивка Тарасова, тут же рванул за нужным. Через несколько минут мне принесли закопчённую алюминиевую кружку с кипятком и полосу белой ткани.

– Крепись, – только и сказал я капитану.

После, промыл рану спиртом, отчего капитан Тарасов побледнел и вцепился в ящик, на котором он сидел. Затем обсушил края и засыпал рану сульфаниламидом. Порошок покрыл воспалённую ткань белой плёнкой. Я забинтовал плечо чистой тканью.

– Доза на сегодня, – сказал я, убирая коробку. – Завтра повторим. Если переживёшь ночь, будешь жить.

Свой порошок я принял ещё раньше – но легче не становилось, да и не станет к утру, я знал это лучше всех. Между мной и ямой во дворе теперь стояли одна коробка немецких пакетиков да одна долгая ночь.

Но додумать эту мысль я не успел. За той самой заваленной стеной, в глубине, глухо, но ясно заскрежетало железо. Удар. Ещё удар. Кирка или лом били по камню – мерно, деловито, без всякой опаски. Кто‑то там разбирал завал.

Я перевёл взгляд на Архипа. Тот уже вжался в стену у осыпи и вслушивался, а лицо у него было такое, будто он всё понял раньше меня.

Из‑за стены долетели голоса. Немецкие. Ленивые, будничные – так переговариваются не охотники на след, а работяги, которым велели таскать груз.

– … сюда носи, тут сухо… ящики в угол, снаряды к стене…

Склад. Они разбирали завал не ради нас. Им просто понадобился сухой подвал под боеприпасы – и они долбили ту самую стену, которую Тарасов считал замурованной.

Капитан услышал это тоже. Медленно, здоровой рукой, он лёг ладонью на пистолет – и побледнел. Не от страха. От того, что понял: место, в которое он загнал людей, только что перестало быть тупиком и стало пороховым погребом. Бойцы вжались в стены, кто‑то зажал раненому рот.

С той стороны посыпалась труха. Сквозь щель в осыпи пробился тонкий, пыльный луч чужого фонаря и лёг на бетон в паре шагов от нас.

– Вот чёрт!..

Завтра выходной!

Глава 19

Пыльный луч чужого фонаря ещё пару секунд лежал на бетоне в шаге от нас – а потом ушёл в сторону: тот, за стеной, просто мазнул им по проёму и вернулся к своей работе. Щель была узкая, с ладонь, у самого свода. Снизу, из темноты подвала, нас через неё было не разглядеть. Я махнул рукой – и Зыков с бойцами беззвучно оттянули лежачих ещё глубже, в дальний угол, подальше от осыпи.

И тут один из раненых – тот мальчишка с обмотанной головой – застонал в бреду. Громко, на весь подвал. У меня всё внутри оборвалось. Костя метнулся к нему, зажал рот ладонью, забормотал на ухо что‑то тихое, укачивающее. К счастью, стук за стеной не сбился, немцы ничего не услышали. Но мне хватило: пока мы тут, каждый бредящий, каждый застонавший – это готовый приговор. И привести его в исполнение немцы могут в любую секунду.

Я сглотнул подступивший к горлу кашель, вжал лицо в сгиб локтя. Жар опять полез вверх, к вискам, и подвал на мгновение поплыл. Не сейчас. Только не сейчас.

С той стороны снова донёсся скрежет металла по камню. Голоса стали громче, и наконец я начал различать слова.

– … сюда носи, тут сухо, – говорил один. – Ящики в угол, снаряды к стене. Завтра интендант приедет, примет склад. Чтобы всё было готово!

Интендант? Хреново. Это не патруль и не случайная проверка – это тыловой офицер, который приедет утром принимать помещение под склад. И приедет не один: охрана, писарь, досмотр каждого угла. Если к тому времени они пробьются сюда и найдут нас… ну, чем это кончится, объяснять не надо.

Тарасов немецкого не знал, но по одному слову «склад» и по моему лицу понял: дело дрянь. Не запаниковал – лицо осталось твёрдым, только желваки прошли под щетиной. Повернулся ко мне коротко, по‑командирски: мол, переводи, что там.

Что делать, что делать… я‑то откуда знал? Бежать? Да у нас тут раненых и лежачих сколько! Мы тупо всех не вытащим. И всё же, нужно было думать и принимать решение. Не факт, что они пробьются сюда. Но если пробьются…

Голоса за стеной стихли на мгновение, потом кто‑то что‑то пробурчал, и стук в кладку прекратился.

– В общем, – прошептал я, повернувшись к Тарасову. – Завтра начнётся проверка подвалов. Там, – я кивнул в сторону стены. – Сказали, что придёт офицер, который будет принимать помещения. Они делают склады.

– Так, они выискивают нас или… случайность?

– То, что они здесь, думаю, случайность, – продолжил шёпотом. – Они берут помещения под свои нужды, и… параллельно ищут таких, как мы.

Тарасов стиснул рукоять пистолета.

– Нужно уходить, – процедил он. – Немедленно.

– Куда? – я искренне удивился. – Наверху немцы. Двор простреливается. Единственный ход – тот, через который мы вошли, и тот может быть уже под наблюдением.

– Значит, согласуем план отхода, – сказал Тарасов. Тон был командирский, ровный: этот человек и в яме оставался старшим для своих, и я это уважал. – Собери своих. И моего санинструктора позови.

За стеной снова ударили – глухо, тяжело. С осыпи посыпалась труха, и все на секунду замерли, вслушиваясь. Но немцы работали лениво, вперемешку с руганью и смехом: их собственный грохот кирки да звон кирпича глушили любой наш шорох. Пока глушили. Я мотнул головой – работаем дальше.

Я повернулся к своим бойцам. Зыков сидел у стены, положив маузер на колени, и смотрел на меня с каким‑то вопросительным выражением. Сидоров и Архип сидели с ним рядом. Ждали, что я скажу.

– Зыков, – позвал я. – Подойди. И, Тарасов, давай отойдём в сторону, тут слишком много ушей.

Мы собрались в дальнем углу подвала, за перегородкой из досок, где Тарасов допрашивал меня. Керосиновая лампа бросала на нас дрожащий круг тусклого света. Сюда же подошёл молодой боец в замасленном ватнике – санитар Тарасова. Лицо у него было бледное от усталости, под глазами залегли мешки, а пальцы, которыми он перебирал содержимое санитарной сумки, дрожали.

– Итак, – начал Тарасов, когда все собрались. – Ситуация такая: немцы разбирают завал в соседнем помещении. Утром приедет интендант – принимать склад. Если они пробьются, нас найдут. Вопрос: куда и как уходить? Есть предложения?

– Верхний выход держат немцы, – я кивнул наверх. – Там, на площади, до сих пор валяются трупы, и наверняка стоит охранение. За тем завалом, – я кивнул в сторону стены, откуда доносился стук, – тоже немцы. Туда нам дороги нет.

– Значит, остаётся тот лаз, через который мы пришли, – подал голос Зыков. – Если немцы не выставили там пост.

– Если, – повторил я. – В том то и дело, что это слишком большое «если».

Блин, а ведь действительно, что нам делать? Куда дальше?

Зыков во время нашего с Тарасовым диалога постоянно переводил взгляд то на меня, то на него, но молчал. До поры до времени. Когда наступила пауза, он сказал то, о чём я и сам думал:

– Командир, – он обратился ко мне. – Я считаю, нужно уходить прямо сейчас. Уходят те, кто может уйти. А тех, кто слишком тяжело ранен и болен, придётся оставить. Они обуза, как бы грубо это ни звучало. Сейчас на счету каждая минута.

Тарасов скривился, но перебивать не стал.

Тишина, наступившая после сказанного, стала какой‑то давящей. Иначе я бы её не назвал, потому что я слышал, как скрипят зубы Тарасова, и заранее знал его реакцию.

– Оставить? – у него задёргалась верхняя губа. – Я не брошу своих! Никого! Мы либо уходим вместе, либо не уходим вообще!

– Тогда вы не уйдёте вообще, – отрезал Зыков. – Тарасов, ты сам видишь, что тут творится. У тебя половина людей не может стоять на ногах. Ты будешь тащить их на себе? И кто будет тащить тебя, когда ты свалишься? Командир, – он повернулся ко мне, – скажи ему. Ты же понимаешь. Или мы можем сделать иначе – уйти своей группой.

Я понимал. И Зыков это знал.

«Уйти своей группой». Четыре человека, машина сдохла, но налегке, коллектором, без чужих лежачих на руках – мы бы выскользнули за ночь. А я бы, глядишь, ещё и дотянул до своих порошков, пока лихорадка меня не доела: два дня, максимум три – вот и весь мой запас. Взвалить на себя ещё и роту Тарасова означало растянуть отход, замедлить всё, а значит – пустить в расход собственное окно. Собственную жизнь.

Взвесил. И понял, что не смогу. Уйти, оставив за спиной подвал с умирающими, которых ещё можно было вытащить, – это уже не про выживание. Это про то, кем я после этого стану.

– Так, давайте подумаем, – сказал я, видя, что вот‑вот, и Тарасов «перекипит». – Мы не можем тащить на себе всех. Но и бросать их тоже не будем. Предлагаю вытаскивать по очереди, согласно тяжести ранения. По‑другому никак.

Тарасов посмотрел на меня, потом на Зыкова.

– У меня есть предложение, – я загнул первый палец. – Сначала уходят ходячие. Те, кто может передвигаться сам или с поддержкой. Они идут первыми, проверяют путь, обеспечивают прикрытие. Вторыми – раненые, которых могут нести двое. На импровизированных носилках, на плащ‑палатках, на руках… да как угодно! Третьими – неподвижные. Их выносим только при наличии свободных носилок. И четвёртое… – я сделал паузу. – Тех, кого перенести нечем, оставляем. Тут, – Тарасов оскалился. – Выбора другого нет и не будет. Оставим с добровольцами, с теми, кто сам не захочет их бросить. Дадим им оружие, гранаты. Увы и ах, другого выбора у нас нет.

Последние слова дались мне с трудом. Но это была правда. Война не оставляет места для сантиментов, когда на кону стоят жизни.

Тарасов молчал. Он смотрел на своих раненых. Зыков отвёл взгляд. Санитар Тарасова опустил голову, пряча лицо в ладонях.

«Давай, решай, – подумал я про себя. – Выбора ведь реально нет, и ты это понимаешь. Да, конечно, это жестоко, но это война!»

– Ладно, – наконец выдавил Тарасов. – Ладно. Делаем, как сказал Ковальчик. Костя, сколько у нас ходячих?

– Шесть человек, – ответил тот, не поднимая головы. – Ещё четыре смогут пойти, если их поддержат с двух сторон. Остальные… – он замолчал.

– Так, а сколько носилок? – спросил я.

– Восемь. Но две – самоделки, из досок и тряпок.

Угу… такие скорее всего развалятся.

– Значит, шесть надёжных, – подсчитал я. – А тяжёлых, лежачих, сколько?

– Двенадцать.

Мда… Шесть носилок на двенадцать тяжёлых – половину не унести. И это ещё если ход вообще есть. А нет – останутся все.

В этот момент санитар Костя поднял голову.

– Ещё… товарищ командир. Есть ещё проблема – Воронов.

– А что с ним? – нахмурился Тарасов.

– У него рана на ноге загноилась, начался сепсис. Ему нужен тот самый сульфаниламид, – он искоса посмотрел на меня, понимая, у кого он есть. – Иначе Володька лишится ноги. А ничего не делать – помрёт.

Я посмотрел на санитара. Потом на свой вещмешок, где лежала коробка с немецким порошком. Семь пакетиков. Всего семь.

И вся эта горстка уже была расписана в голове до последней бумажки. Тарасову – ещё одну‑две дозы, чтобы рана начала заживать. Две, в идеале, отложить про запас – вдруг кому из «ходячих» станет хуже в коллекторе. Остальное – мне. Три дня, чтобы хоть немного отбить лихорадку. А мне и трёх было мало.

Отдать пакет чужому раненому – значит выдернуть его из своей доли. Останется два. Две дозы на всю дорогу, на меня, на любого, кто сорвётся. Если порошок подействует хуже, чем я рассчитываю, двух не хватит. И подыхать раньше срока мне, если честно, не хотелось.

Твою мать.

Я посмотрел на Тарасова, а тот на меня, скрестив руки на груди. Мужик ждал моего решения. Он понимал, что этот порошок мой, добытый моей кровью и моим риском. И решение тоже моё.

– Покажи мне Воронова, – сказал я санитару.

Костя подвёл меня к углу, где на куче грязных шинелей лежал молодой парень. Лицо белое, губы потрескавшиеся, глаза прикрыты. Нога, перевязанная почерневшими бинтами, распухла. Запах шёл ужасный. Не буду я описывать, как пахнет гниющая плоть.

Я присел рядом – колени подломились, и меня повело; пришлось упереться рукой в стену. Приложил ладонь ко лбу парня. Кожа сухая и горячая.

«И у него лихорадка. Как у меня. Только его она доедает быстрее».

– Воронов, – позвал я. – Воронов, слышишь?

Веки дрогнули, он с трудом приоткрыл глаза. Взгляд плыл, не цеплялся за моё лицо.

– Воронов. Ты меня слышишь?

Через пару секунд взгляд собрался, зрачки застыли. Он коротко кивнул.

– Слышу, – прохрипел он. – Я здесь… работал. До войны. Истопником при больнице… ходы под ней знаю…

Мы с Тарасовым переглянулись. А ведь я и сам, когда лез за лекарствами, видел эти подземные коридоры: корпуса под землёй связаны понизу, как я и говорил ещё во дворе. Старик не выдумывал.

– За тем завалом немцы, – прошептал Воронов, и меня это насторожило: значит, соображает, обстановку ловит. – Туда нельзя. А вон там… у дальней стены… под хламом лаз. Старый дренажный коллектор, царской ещё кладки. Он под корпусами идёт… и выводит наружу. За ограду, к спуску у реки. Немцы про него не знают.

Архип, всё это время слушавший молча, кивнул своим мыслям.

– А ведь тянет, командир, – тихо сказал он. – Я ещё давеча приметил: у дальней стенки, понизу, воздухом сквозит. Пустота там. Старик, похоже, не врёт.

Я снова наклонился к Воронову. Пока он в сознании – надо вытащить из него всё, до последнего поворота. Потому что если отключится по дороге, а он отключится, коллектор нас сожрёт вслепую.

– Слушай сюда. Мне надо знать путь целиком. Где труба сужается, где обвал, где развилки. Говори сейчас, пока можешь.

Он собрался, задышал чаще.

– Сразу вниз… по скобам. Метров через тридцать труба забирает влево… там сужение, боком лезть, лежачих на руках протаскивать. Дальше – колодец, старый, сухой… из него два хода. Правый завален, левый – на реку. Левый держись… левый…

Он выдохся, глаза снова поплыли. Но главное я запомнил. И Зыков рядом кивнул – тоже уложил в голову. Теперь, даже если Воронов сгорит по дороге, маршрут был не только у него.

– Он говорит правду, – поддакнул Костя. – Я его знаю! Он не станет выдумывать.

Ну вот и весь ответ. Живым и в сознании этот парень стоил больше любого пакетика. Не проводник на носилках – так хоть язык, пока язык ворочается.

Так я себе и сказал, чтобы не грызло. Достал из коробки один пакетик, разорвал бумагу.

– Держи, – я протянул порошок санитару. – Половину раствори в воде, дай выпить. Вторую – в рану, но сперва промой спиртом. Мне он нужен в сознании и в силах, хотя бы до колодца. Живым он мне дороже, чем мёртвым.

Санитар принял порошок так, будто это была частица святого причастия.

– Спасибо, – только и сказал он.

Я отвернулся. Смотреть, как чужой человек пьёт лекарство, которое могло бы вытянуть меня, было тяжело. Между мной и ямой во дворе стало на один шаг короче. Но я сделал выбор и теперь буду с ним жить. Сколько получится.

Я повернулся к Тарасову и Зыкову. Оба смотрели на меня молча. Зыков – как на чудака, что раздаёт своё спасение направо и налево. Тарасов – с чем‑то вроде уважения, за которым пряталось «сам потом пожалеешь». Мне было плевать. Нужно было думать о плане.

– Итак, – начал я. – Воронов говорит про лаз у дальней стены. Дренажный коллектор, выводит к реке. Немцы про него не знают, они долбятся совсем в другом месте. Вот туда мы и уходим.

– Как? – спросил Тарасов.

– Ждём, пока немцы уйдут на ночь. Пока они рядом, нам лаз не вскрыть – кирка о камень, услышат в первую же паузу.

– А если пробьются к нам раньше?

– Уберутся до утра, до интенданта – тихо разбираем хлам над лазом и уходим низом. Пробьются раньше – встречаем их у пролома и прорываемся с боем. Но это худший расклад.

Зыков скептически хмыкнул, но промолчал. Тарасов кивнул.

– Делаем так, – решил он. – Я распределяю людей. Ходячие – первыми. За ними – носилки. Неподвижных… – он запнулся. – Неподвижных делим на две группы. Первая – те, у кого есть шанс. Их берём. И Воронова – на носилки, вперёд, чтобы дорогу показывал. Вторая…

Он не договорил. Не смог.

– Я сам скажу, – предложил я. – Сейчас отходим вглубь и прячемся. Все. Ждём, когда немцы закончат. Уберутся – вскрываем лаз и уходим коллектором. Полезут раньше – держим пролом.

– Стас, – Тарасов посмотрел на меня. – Прятаться – это на час, не больше. А дальше? Люди у меня не железные.

Времени на разговоры не было.

– Разберусь, – сухо сказал я. – Пока помогайте перепрятать оружие и перетаскивайте лежачих вглубь. И следите за бредящими – если кто застонёт, когда немцы притихнут, зажимайте рот. Один вскрик – и всем крышка.

На этом всё и началось. Убедившись, что мужики пошли разбирать вещи и утаскивать их вглубь, я двинулся выполнять свою работу. Обошёл подвал, заглядывая в каждый угол, в каждое лицо. Остановился у группы бойцов у дальней стены. Шестеро – те, кого не сдвинуть, не добив дорогой. Двое без сознания, ещё двое в жару, не приходят в себя. Один – с ампутированной рукой, культя обмотана окровавленными тряпками. Последний – пожилой мужик с перебитым позвоночником: ног он не чувствовал и лежал, глядя в потолок остекленевшими глазами.

Меня опять качнуло, в ушах загудело. Я переждал приступ, вцепившись в холодный кирпич, и заговорил, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Вы, – сказал я. – Мы вас перенесём чуть глубже. Но после… вы останетесь. Сами понимаете почему.

Мне почему‑то не хотелось объяснять всех причин. Но, судя по их лицам, они и сами всё понимали.

– С вами останутся двое добровольцев, оставим оружие и гранаты. Полезут немцы – встретите.

Никто не ответил. Пожилой мужик моргнул, и по его щеке скатилась слеза. Боец с ампутированной рукой закрыл глаза. Один из бессознательных застонал, и его сосед, боец с перевязанной головой, шёпотом произнёс:

– Мы поняли, командир. Идите.

Больше мне и сказать было нечего. Я коротко кивнул и вернулся к Тарасову и Зыкову.

– Они всё поняли, – сообщил я. – Но нужно оставить с ними людей. Двоих добровольцев, как договаривались.

– Я останусь, – неожиданно подал голос один из бойцов Тарасова – тот самый, одноглазый, который хотел меня пристрелить. – У меня… да вы сами понимаете, командир, – это он сказал Тарасову. – Ничего я больше не хочу. Хочу закончить… повоюю тут, когда вы уйдёте. Немчуры с собой прихвачу, сколько выйдет!

– Хорошо, – сказал Тарасов, оглядывая своих людей. – Но нужен ещё один.

– Я, – поднялся молодой боец, весь в бинтах. – Тут мои земляки, – он кивнул на старика и мужика с ампутированной рукой. – Я с ними.

На этом всё и решилось. Я вернулся к Архипу и Сидорову. Архип стоял у стены, наблюдая за происходящим с безэмоциональным лицом. Сидоров сидел на корточках, обхватив голову руками.

– Гена, – позвал я его. – Ты как?

– Да нормально, – он поднял голову. Голос был чужой, вымотанный. – Что делаем, Стас?

– Ждём, когда немцы притихнут. Если пробьются раньше – выжидаем, чем закончится. Может, всё обойдётся: пробьют стену, глянут, никого не найдут и свалят. А может, придётся их положить. Пока – просто ждём.

– А если не пробьют и просто уйдут?

– Вскроем лаз сами, – пожав плечами, ответил я. – В общем, как только один из вариантов сложится, идём так: я и Гена спереди, за нами носилки с Вороновым, он подсказывает путь. Архип, ты – замыкающий. Следишь за тылом. Кто отстанет – подбираешь.

Вопросов больше не было. Настало ожидание.

Мы помогли людям перебраться поглубже. Сами же, втроём – я, Зыков и Тарасов, – стояли поодаль, вслушиваясь в стену. Выжидали: угомонятся немцы на ночь или всё‑таки пробьют кладку раньше. И хотелось, чтобы они именно ушли – тогда мы у дальней стены тихо, кирками да лопатами из запасов Тарасова, вскрыли бы лаз и выбрались без лишнего шума.

Но немцы не уходили. Стук повторялся, иногда с визгом лома по камню, иногда с глухим ударом обрушившейся кладки. И голоса…

Эти уроды веселились. Разговаривали, шутили, обсуждали свою мирную жизнь… и с каждой минутой нервы натягивались всё сильнее, ведь каждый следующий удар по кладке мог стать решающим. Или – последним…