Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 63 страниц)

Глава 12

Ночью жар вернулся. Я лежал на топчане, смотрел в потолочную балку и пытался считать удары пульса.

Сердце частило, гулко и часто, – не сосчитать. Я сбивался на втором десятке и начинал заново, пока не бросил это бессмысленное занятие. Сонливость испарилась, и я повернулся, посмотрел на своих. Рядом, на полу, похрапывал Архип. Чук спал, свернувшись калачиком прямо за ним. Я присмотрелся к парнишке, а у того из‑под тряпья торчала щиколотка. Казалось бы, ну что такого? А вот в голове тут же пронеслось: пацану бы в школу, а не на болото. Фрол дремал сидя, привалившись к стене.

Я повернулся на бок. Что‑то хрустнуло в грудине, и вместе с этим хрустом пришёл кашель. Вдавил рот в руку, подавляя его… не хватало ещё всех разбудить. Вскоре, кашель отступил. Я отнял локоть от губ, посмотрел на ткань на которой остался тёмный отпечаток. Мелкий, с копеечную монету. Кровь.

Я долго смотрел на это пятно. Потом скомкал тряпицу в кулаке и сунул под топчан, в темноту. Чтобы никто не увидел… и не понял, что со мной происходит. Хотя… как мне казалось, Даша и так смотрела на меня последнюю неделю так, будто считала дни. Не стоило давать ей лишних поводов.

Попытался выдохнуть, успокоиться, но жар гнал всякие мысли, и сменить тему в голове, не получалось. Я прокручивал слова Шрайбера: «у нас есть другие проводники», и каждый раз эта фраза меня бесила. Ну вот как так? Как свои могут сдать соотечественников?

То вспоминал лицо Стёпки в тот миг, когда полоснул его ножом над ямой. То – его брата, Ваню: живого, скулящего, как побитая собака, того, из кого нам ещё предстояло вытянуть остаток сведений.

А ещё – Высота сто двенадцать. Мелиоративный канал. Двадцать человек, два пулемёта. Карта тридцатых годов, на которой все наши гати и сухие гривы. И где‑то в этом: второй проводник.

Где‑то ближе к третьему часу ночи жар пошёл на убыль. Не полностью, конечно, тело всё ещё горело, но мозг перестал плавиться. Я сел на топчане, свесил ноги.

В голове был план: ударить по сбору на Высоте. Первыми, пока противник ещё копит силы у канала и ждёт проводника, пока не вышел организованной колонной. А чем именно бить – миной на подходах, зарядом по технике и боезапасу, засадой накоротке, – это решать уже на месте, когда увижу их лагерь своими глазами. Загадывать точнее, не видя местности, – только себя обманывать.

Для всего этого нужна взрывчатка. Много взрывчатки, а ещё капсюли, детонаторы. И время, которого у нас – сутки, может, меньше.

Я нашарил сапоги, натянул на ноги. Натянул на себя трофейную немецкую куртку и вышел из избы.

На дворе стояла та особенная ночная тишина, какая бывает только на болоте. Ни ветра, ни птиц. Только где‑то далеко, невидимая за топями, ухала выпь. Туман лежал плотной пеленой, а я пялился на контур сарая…

Сарай… мне туда нужно?

Подошёл, отворил дверь, присел у порога привыкая к темноте. Потом разглядел Фрола – старик уже был там. Сидел на чурбаке перед низким столом, при свете огарка разбирая какую‑то ветошь. Увидел меня, он кивнул и спросил:

– Не спится?

– Не спится.

– Ну, садись. Раз уж пришёл, помогай.

Фрол отодвинулся, освобождая место. На столе, разложенные на газете, лежали жёлто‑серые кирпичи аммонала. Рядом моток детонирующего шнура, пара катушек бикфордова, коробка из‑под патронов, в которой хранились капсюли‑детонаторы.

– Слежался, – Фрол постучал пальцем по одному из кирпичей. – Лежал, поди, лет десять. В схроне было сыро…

– Надо крошить, – дополнил я его.

Взял в руки кирпич, повертел его…

Он действительно был твёрдым. Ногтём не царапался… и это было проблемой. Потому что вместо ровного детонационного фронта получали хлопок и чад, заряд не сработает как надо. Его нужно было измельчить… в крошку, в порошок, а потом уже засыпать обратно в мешочки или коробочки.

– Ножом? – спросил я.

– Ножом! Только не спеша, чтоб не пылить. Срезай тонко, слой за слоем, чтоб крошка ровная выходила…

Я сел, взял кирпич в левую руку, нож в правую. Первые несколько минут работали молча. Было слышно только скрежет лезвия по слежавшейся массе, шорох крошки, падающей на газету. И, кажется, собственное сердце. Я крошил аммонал и прокручивал в голове завтрашний день. Пока у меня были только слова Шрайбера да Вани: Высота, канал, двадцать человек, два пулемёта. Ни лагеря, ни подходов я в глаза не видел, а строить точный план вслепую – гиблое дело.

Значит, готовим универсально: несколько надёжных зарядов, которые лягут туда, куда решу уже на разведке, – под технику, под боезапас, на тропу выдвижения. И каждый – с запасом на осечку. Один не сработает – должен быть второй.

Я работал молча. Крошил кирпич, ссыпал крошку в мешочки из плотной ткани, которые туго обвязывал шпагатом, оставляя хвосты для детонирующего шнура. Каждый заряд был отдельным, с собственным капсюлем. Почему отдельный? Да потому, что если один не сработает, чтобы он не потянул «за собой» остальные.

– Фрол, – сказал я, не отрываясь от работы, – сколько у нас всего?

– Четыре кирпича. Это, считай, два с половиной кило в чистом виде. Плюс то, что в схроне осталось. Есть ещё кирпич, но его я не трогаю, на всякий. Шнура у нас около двадцати метров… хватит. Капсюли… – он открыл коробку, пересчитал, шевеля губами. – Десять штук.

– Мало.

– Что есть.

Я отложил нож. Взял один капсюль, повертел между пальцами. Маленький, медный, с открытым дульцем – гильза от охотничьего патрона, переоборудованная. Внутри гремучая ртуть, инициирующий состав. От удара, от искры, от детонирующего шнура, он вспыхивает и даёт детонацию, которая подрывает основной заряд.

– Погоди, – сказал Фрол. – Их сперва перебрать надо. Отсырели, поди, в схроне‑то за столько лет.

Он придвинул свечу, взял первый капсюль, поднёс к свету – не в огонь, а поближе к пламени, – и прищурился, разглядывая дульце.

– Вот, гляди. – Он повернул капсюль ко мне. По медному ободку, у самого края, проступал зеленоватый налёт, кое‑где белесый, будто соль. – Гремучка отсырела, окислилась. Такой либо вовсе не сдетонирует, либо пшикнет вполсилы и основной заряд не поднимет. В брак.

Он отложил его, взял следующий. Так, один за другим, перебирал он их при свече: щурился, скрёб ногтём налёт, тряс у уха. Я подсвечивал и молчал. По итогу вышло всё хреновастенько.

Шесть из десяти были «живыми». Итого – четыре надёжных заряда и по капсюлю на каждый. Оставалось два в запас. Точнее, один запас, на случай осечки. А второй… на всякий случай, который всегда наступает, когда его меньше всего ждёшь.

«Маловато… Если хотя бы один капсюль из шести подведёт на деле – один заряд не рванёт. И в самый нужный момент у меня не будет взрыва там, где я на него рассчитывал. А тогда посыплется всё…»

– Фрол, – я поднял голову, – что можно сделать?

– Ничего, – спокойно ответил тот. – Сухих – сколько есть, столько есть.

– А если сделать новые?

– Я не умею. Да и нет ингредиентов и лаборатории. Это надо у химика спрашивать, а у нас такого нет…

– Значит, работаем с тем, что есть.

– Получается, что так.

Мы вернулись к аммоналу. Крошили, фасовали, обвязывали. Я работал грамотно, точно, каждый узел проверял дважды, каждый хвост шнура отмерял с запасом. Фрол молчал. Я тоже. Было о чём говорить, но слова сейчас не помогали. Помогали руки.

К рассвету заряды были готовы. Четыре мешочка, каждый по шестьсот грамм аммонала в крошке, с вшитым капсюлем и хвостом детонирующего шнура. Плюс один запасной, без капсюля, на случай, если придётся подрывать что‑то дополнительно. Я уложил их в холщовую сумку, переложив сухим мхом, чтобы не болтались.

– Куда ставить думаешь? – спросил Фрол.

– На месте гляну. – Я отложил очередной мешочек. – Пока не увижу их сбор, точнее не скажу. Одно ясно: заряды делаем отдельными, самостоятельными. Чтобы можно было сунуть хоть под ящик с патронами, хоть под колесо повозки, хоть заложить на тропе, где они пойдут.

– А если там всё голо, подойти не дадут?

– Тогда будем думать заново, уже глядя на их лагерь. – Я пожал плечами. – Загадывать наперёд, не видя местности, – только себя обманывать. Шрайбер сказал: лейтенант пойдёт по краю и накроет нас, как только обнаружит. Значит, они сами двинутся – вот тогда и ловить.

– Я не верю этому Шрайберу!

Фрол сказал это очень эмоционально. Я, даже, наверное, ожидал, что он кулаком по столу ударит, но этого не произошло.

– Фрол, я тоже ему не верю, – спокойно сказал я. – Но, понимаешь… его информация совпадает с тем, что Ваня набормотал. Два человека, которые сказали одно и тоже. Без сговора.

Фрол ничего на это не ответил. Коротко кивнул, а я, закинул сумку с зарядами на плечо и вышел из сарая.

* * *

Рассвет был серый, водянистый. Туман лёг ещё ниже, прижался к земле, а у кострища, на мокрых чурбаках, сидели мои люди. Зыков ближе всех ко мне, с винтовкой между колен. Архип, с автоматом на коленях. Чук, на корточках чуть поодаль, и Ганна, которая стояла у столба избы, скрестив руки. Даша вышла из погреба. За ней Вера, с младенцем, завёрнутым в одеяло. Петька с Мурзиком сидели у порога. Кошак, чувствуя общее напряжение, нервно дёргал хвостом.

Я обвёл всех взглядом, собрался с мыслями и начал:

– Значит, так. Сегодня мы с вами уходим. Делимся на две группы. Первая – гражданские. Ганна ведёт в Новики, тропой Чука, Дашу, Веру с ребёнком, Янку, Петьку с Мурзиком. Идёте тихо, быстро, без остановок. Ганна, ты помнишь дорогу?

– Помню, – кивнула девушка. – Чук показывал.

– Хорошо. В Новиках ждёте два дня. Если мы не вернёмся, уходите дальше. Куда? Увы, не подскажу, решите по обстановке.

Ганна кивнула.

– Даша, – я повернулся к ней. – MP‑40 берёшь с собой, это основное. Патроны – все, что есть. А маузер, что я тебе оставлял, верни Зыкову: на рейде пригодится. Взамен на пояс возьми трофейный ТТ – в тесноте пистолет сподручнее. И запомни: если кто сунется на тропе – не геройствуй, уходи. Ты нужна Вере и ребёнку.

Даша хотела возразить, я это видел это по её лицу, по тому, как дёрнулся подбородок. Но всё же девушка промолчала. Только перехватила пистолет‑пулемёт удобнее и кивнула.

– Вторая группа – боевая. Я, Зыков, Сидоров, Архип, Фрол. Чук – проводник. Выходим к Высоте, к мелиоративному каналу. Бьём по их сбору. Как именно – решим на месте, по обстановке.

– А пленные? – спросил Зыков.

Блин… точно, пленные. Трое. Шрайбер, связист и Ваня. Я не раз думал, что с ними делать, но ответа так и не нашёл. Увести с собой? Обуза, лишние рты, лишний риск на болотном переходе. Оставить? Сбегут, приведут немцев. Оставалось третье – то, что напрашивалось само и от чего меня мутило: поставить всех троих к яме и не тащить за собой. Зыков сделал бы это не поморщившись.

Но решать прямо сейчас было незачем. Шрайбер живым дороже мёртвого – язык, заложник, размен, если диверсия сорвётся. Связист с Ваней – обуза, но лишний ствол в руках у своих на переходе тоже не помешает: понесут заряды, пойдут первыми на топляке. А пуля им достанется всегда – что здесь у ямы, что по дороге. Так что тащим. Решу по обстановке.

– Забираем, – сказал я. – Выведем из ямы, свяжем и тащим с собой. По дороге решу.

Зыков посмотрел на меня с таким выражением лица, словно молча спрашивал: «А зачем они нам?». Но старшина не стал спорить. Только кивнул.

– Гена, – я повернулся к Сидорову, – ты и Архип следите за пленными. Достаньте их из ямы, проверьте путы на руках.

Сидоров и Архип поднялись, пошли к яме. Я отвернулся, проверил сумку с зарядами.

– Фрол, – окликнул я старика. – За заряды на месте отвечаешь ты. Ставить будешь там, куда покажу.

– А чего сам не поставишь? – Фрол поднял бровь.

– Поставлю, если придётся. Но ты сапёр, а я так, самоучка. Шнур отмерить, капсюль обжать, заложить, чтоб наверняка рвануло, – это по твоей части. Моё дело – выбрать, куда и когда. Разберёмся на разведке, когда увидим, что там у них.

– Ладно, – Фрол поднялся, вытер руки о штаны.

– Готово! – крикнул Сидоров от ямы. – Вытаскиваем!

Я обернулся. Гена и Архип стояли у края ямы, подтягивая верёвки. Повязки с глаз я велел им снять ещё внизу: водить троих кругами теперь было незачем – уходим совсем. Первым вытащили молодого связиста. Тот щурился от света, моргал, тёр покрасневшие запястья. Потом достали Ваню – этот даже головы не поднимал, совсем «сдался», оно и к лучшему. Последним – Шрайбера.

Я скользнул взглядом по пленным. Верёвки на запястьях за ночь в яме разбухли, потемнели от сырости – но разбухшая пенька только туже садится, а узлы Гена с Архипом уже проверили по моему приказу. Придраться было не к чему. В том‑то и беда.

Шрайбер, попав на свет, сразу выпрямился. Не щурился, был спокоен, оглядывал нас, изучал… Я видел, как его взгляд скользнул по сумке на моём плече, по зарядам, что оттопыривали ткань. Понял, что мы уходим, и оценил, что мы берём с собой. И мне это очень не понравилось.

– Ганна, – я повернулся к девушке. – Уводишь своих, прямо сейчас.

– Может мы… – начала было она, но я тут же перебил.

– Не нужно ждать, когда мы закончим. Идите, пока туман низко и скрывает вас.

Ганна коротко кивнула. Повернулась к своей группе:

– Ладно, готовы? – дождалась кивком и велела. – Пошли!

Даша обернулась. Посмотрела на меня, потом подошла, протянула руку. Я, конечно, был удивлён, но всё же пожал её. Она слабо улыбнулась и попрощалась:

– Береги себя, Стас…

– Ты тоже.

Она кивнула, подобрала MP‑40 и пошла за Ганной. Вера шла, прижимая младенца. Янка – с узлом. Петька – с Мурзиком на руках.

– Ну, – сказал я, – с Богом.

И в этот момент всё полетело к чертям.

Ваня стоявший между Геной и Архипом, понурый, вялый, вдруг ожил. Он рванулся вбок, выворачивая руку из ослабшей петли, и ударил Сидорова головой в лицо. Гена отшатнулся, хватаясь за винтовку, а Ваня уже бросился на Зыкова. Зыков, стоявший в трёх шагах, не ожидал удара, Ваня налетел на него всем телом, сбивая с ног. Оба рухнули в грязь, и Ваня, чьи руки уже были свободны, ибо верёвка болталась на запястьях, вцепился Зыкову в горло.

Я потянулся к «Парабеллуму» и тут услышал крик.

Шрайбер.

Пока все смотрели на Ваню, он метнулся в сторону. Не к лесу, не к гати, а к Даше. Даша, которая ушла от лагеря всего на двадцать шагов и обернулась на шум. Шрайбер налетел на неё, одной рукой обхватил за шею, другой рванул с пояса кобуру с пистолетом, который Даша носила на ремне. Я сам утром велел ей взять его на пояс, а в горячке боя выпустил это из виду.

Связист, рыжий, щуплый, тот самый, которого все считали трусом, тоже дёрнулся. Его верёвки… Я увидел: верёвки на его руках болтались, едва держались. Он выскользнул из них, как из рукавов, и бросился на Сидорова, который ещё поднимался с земли. Сшиб его с ног, и они покатились по грязи. Гена хрипел, рыжий молотил его кулаками по лицу.

Всё это заняло – сколько? Три секунды? Четыре? Я стоял с «Парабеллумом» в руке, и передо мной, три схватки одновременно. Зыков и Ваня – на земле, катаются, Зыков тянет к горлу Вани, Ваня – к глазам Зыкова. Гена и рыжий – у ямы, Гену бьют, он закрывается, но не выдерживает. Архип – в стороне, вскидывает автомат, но не стреляет: в гуще боя своих не отличит от чужих.

И Шрайбер.

Шрайбер стоял за Дашей, прижимая её к себе. Левая рука была на её горле, правая, с пистолетом, прижатым к виску санитарки.

– Брось оружие! – крикнул Шрайбер. – Брось оружие или я стреляю!

Он говорил по‑немецки, но всё было понятно без перевода. Ствол его пистолета ввинчивался Даше в висок, палец немца лежал на спуске.

Я поднял «Парабеллум».

Даша не кричала, не билась. Она нашла меня глазами поверх чужого плеча и смотрела так, будто уже прощалась. Те самые глаза, что минуту назад были тёплыми, когда она жала мне руку: «Береги себя, Стас…»

А рука у меня дрожала. Жар, четыре ночи без сна, кровь под топчаном – всё выбрало именно эту секунду, чтобы напомнить о себе.

Пятнадцать метров. И её голова между мной и целью.

Выстрелю, промахнусь на палец – убью её сам. Опущу ствол – Шрайбер положит нас обоих, а потом доберётся и до тех, кто сейчас бредёт по тропе в тумане: до Веры, младенца, до Петьки.

Немец это понимал. И улыбался…

Глава 13

Пятнадцать метров. Дистанция для «Парабеллума» плёвая, но сейчас она казалась непреодолимой пропастью. Меня пошатнуло от чувства дежавю… я уже был в такой ситуации, в горах. Тогда, правда, за моей спиной, в трёхстах метрах был снайпер, который спас заложника. И сейчас…

Сейчас его не было, как и не было помощи со стороны. Нужно было действовать здесь и сейчас, самому. Нужно было унять эту дебильную дрожь, взять себя в руки, и, наконец, захреначить этого ублюдка.

Но проблема была в том, что Шрайбер использовал тело Даши как живой щит. С моими, бл… руками, которые дрожали, как не знаю что, попасть, было просто чертовски сложно.

«Соберись, Семён Семёнович, – мысленно сказал самому себе. – Ситуация патовая, да, но ты обязан её спасти!»

Левая рука немца обхватывала девушку за шею, пальцы впились в кожу с силой. Правая рука обер‑лейтенанта сжимала трофейный ТТ, ствол которого упирался девушке в висок. Да и на саму Дарью было страшно смотреть.

Я представлял, что она испытывала в этот момент… лица я её, конечно, особо не видел, но был уверен, она бледнее мела.

– Брось оружие! – повторился в крике Шрайбер. – Брось, или я стреляю!

Он перешёл на русский, и это значило, что страха в нём нет. Он всё просчитал. Ваня корчился на земле под Зыковым, Сидоров барахтался в грязи, пытаясь сбросить с себя рыжего связиста. Архип стоял в стороне с оружием наперевес, но открыть огонь не мог. Неразбериха, своим же можно навредить.

Хотя в Архипе я не сомневался, был уверен, что если тот замрёт, успокоится, то попал бы!

Палец Шрайбера уже выбрал свободный ход спуска. Ещё миллиметр и он убьёт её. Даша ещё раз дёрнулась, и немец грубо дёрнул стволом, ударив её рукоятью пистолета по виску. Девушка коротко охнула и обмякла – ноги подкосились, тело повисло на руке Шрайбера и потянуло его вниз. На миг он качнулся, придерживая обмякшую ношу, и над её плечом открылась его голова: лоб, переносица, скула. Не полоска – ладонь. Жар, ломивший в голове, отступил, уступая место хладнокровию.

Пятнадцать метров. Один выстрел. Дрогну на палец – положу её сам. Я перехватил «Парабеллум» двумя руками, вжал локти в бока, задержал дыхание. Мозг отключил всё лишнее: шум схватки, влажный воздух, боль в груди. Осталась только мушка и цель.

«Давай, Семён Семёнович. Другого шанса не будет».

Я поймал в прорезь его лоб, выждал ещё полмгновения, пока ствол не замер, и выстрелил. Больше на злость и везение, чем на твёрдую руку.

Пуля вошла Шрайберу ровно над переносицей. Она явно пробила лобную кость и вышла через затылок. В мгновение, этот ублюдок обмяк, разжал пальцы, роняя ТТ, и шлёпнулся в грязь. Но, вместе с собой, он потянул Дашу, которая и так была без сознания.

Не знаю из‑за чего именно, из‑за выстрела, или падения, но в общем, она моментально очнулась. Взвизгнула, вскочила, насколько могла, и попыталась отползти от мёртвого врага.

«Получилось».

В ту же секунду заработал Архип. Он переместился, и выбрал свою цель. Ею оказался рыжий связист, который застал гибель своего товарища, и замер, чем воспользовался Сидоров. Гена схватил его за ворот формы, и поднял, повернув немца спиной к Архипу. Затем, отпустил и дёрнулся в сторону, чтобы его не задело.

Старик не стал медлить, выстрелил с пяти метров. Пуля попала куда‑то под лопатку. Рыжий захрипел, ноги его стали ватными, и он начал спотыкаться, пытаясь пойти в каком‑то непонятном направлении. А спустя ещё пару секунд он просто упал мордой в землю, последний раз дёрнулся и замолк.

В тот момент, когда Ваня понял, что ему всё, жопа, ибо Зыков уже был сверху и давил ему на глотку коленом, дёрнулся в последний раз и затих.

– Проверь, – кивнул я на связиста, обращаясь к Архипу. – Добей, если ещё дышит.

А вот с последним пленником было всё как‑то непонятно. Я стоял, смотрел на его жалкие попытки вырваться, и про себя думал:

«Почему я сразу их не убил? Ведь, итог был очевиден. Сеня, – я закрыл глаза на миг, и, наконец, принял решение. – Это чужое время, не твоё. Сейчас самая страшная война. Нельзя жалеть, нельзя принимать решения, какие ты бы принял в своё время. Если ты хочешь выжить, отбрось часть человечности. Никто кроме тебя с этими проблемами не справится.»

– Добей, – сухо велел Зыкову. – Только быстро.

Тот словно и ждал этой команды. Мне показалось, что на его лице появилась мимолётная ухмылка, которая тут же пропала. Зыков не стал церемониться.

Продолжая давить на эту «скулящую собаку», он вытащил из‑за пояса нож, и одним коротким движением перерезал предателю горло. Кровь хлынула на мох, Ваня забился в агонии, захлёбываясь собственной кровью, и через полминуты затих.

Всё было кончено. Три трупа за какие‑то пятнадцать секунд и ещё один… за тридцать? Сколько вообще времени прошло⁈

Даша сидела на земле, обхватив колени руками. Она не кричала, не плакала. Просто раскачивалась взад‑вперёд, глядя перед собой невидящим взглядом. Её руки были по локоть в крови Шрайбера, на виске наливался тёмно‑багровый синяк от удара пистолетом.

Я подошёл к телу Шрайбера. Нагнулся, забрал из грязи ТТ. Обычный Токарев, родной, советский, оказавшийся в чужих руках. Сунул пистолет за пояс, затем, обернулся и подошёл ко второму связисту. Осмотрел его руки и мысленно матюгнулся.

Верёвки болтались на запястьях. Узлы были не перерезаны – их распустили руками, а после завязали заново. И завязали так, что держались они только на вид.

Утром, когда пленных доставали из ямы, я приказал Гене с Архипом проверить путы. Они проверили – узлы сидели. Да, пенька за ночь в яме разбухла, я и сам краем глаза это отметил, – но разбухшая верёвка тянется, а не разваливается: из мокрой петли так просто не выскользнешь. А эти выскользнули. Значит, дело было не в сырости. Кто‑то распустил им руки. И завязал заново – уже после проверки, когда за пленными никто не следил.

Оставался один человек, который мог подойти к ним без спроса и без конвоя.

Я поднял обрывок пеньки, повертел в пальцах. Концы ровные, без следов ножа. Обернулся к Даше.

– Ты спускалась к ним, – сказал я. Не спрашивал. – Сегодня. Перед самым сбором.

Даша не отвела глаз. Только побледнела ещё сильнее.

– Спускалась, – тихо ответила она. – У рыжего запястья стёрты до мяса, у Вани тоже, да и у того, в очках, верёвка в кровь врезалась. К вечеру бы у всех загноилось. Я всем троим развязала, промыла, мазь наложила. И покормила – со вчерашнего дня им ни крошки не давали, а идти далеко. Я думала… по‑человечески так.

– А потом завязала обратно.

– Завязала. – Она сглотнула. – Плохо, видно. Я же не умею, как вы. Затянула узел, он вроде и держался…

Я снова посмотрел на верёвку. Обычный прямой узел – тот самый, что на вид сидит крепко, а от первого же рывка ползёт. Гена с Архипом проверяли путы до неё, честь по чести. А что медсестра потом, из жалости, спустится к пленным, распустит им руки, промоет раны, накормит врагов да перетянет запястья кое‑как, – этого не мог предугадать никто.

Вот она, цена милосердия. Её собственная доброта чуть не пустила ей же пулю в висок и едва не угробила всех нас.

Вслух ругать её я не стал. Она и так всё поняла – по своим рукам в чужой крови, по синяку на виске.

Такое запоминают на всю жизнь. В следующий раз свяжет так, что только ножом и распустишь.

А сейчас слова были лишними.

Но главный ущерб был не в верёвках. Я смотрел на мёртвого Шрайбера, который был мне нужен как запасной план. Теперь же, из‑за его смерти рушилась большая часть моей стратегии. Того плана, если всё пошло бы по одному известному месту. То есть, запасного плана у меня не было.

Его можно было использовать дальше – как языка и как заложника. Живой немецкий офицер – разменная монета: сорвись диверсия, за него можно было выторговать жизни наших. А уцелей мы с победой – из него ещё можно было тянуть сведения: части, тылы, кто где стоит, чего ждать дальше. Умный, битый, много знающий пленный на войне дороже золота.

Теперь этот козырь лежал с дырой во лбу. И что у нас осталось? Шесть бойцов. Несколько зарядов взрывчатки. Винтовки, пистолеты, MP‑40. И полная свобода действий в том смысле, что больше не нужно тащить с собой пленных и думать, как их использовать.

Теперь оставался только прямой путь! Грубая диверсия. Удар в лоб, если повезёт – в бок. Но без хитростей и многоходовок.

Ганна с колонной от стрельбы шарахнулась назад к лагерю и теперь топталась у гати: Вера прижимала к себе младенца, Янка держал узел, Петька стискивал мешок с Мурзиком. Все живые – ни одна шальная пуля не зацепила. Уже легче.

– Собираемся, – я обвёл взглядом своих. – Ганна, уводишь гражданских, как и было оговорено. Прямо сейчас. Туман ещё держится, он скроет вас.

Ганна кивнула, подхватила свой вещевой мешок.

– Даша, Вера с младенцем, Янка, – перечислил я. – Петька, берёшь Мурзика. Идёте с Ганной.

Петька шагнул вперёд. Мальчишка выпятил грудь, хотя руки, сжимавшие котомку, заметно дрожали.

– Я останусь, командир! Ты же знаешь, я умею стрелять! Я пригожусь, после… – он замолк на мгновение, посмотрел на трупы и сморозил. – После этого! Вам нужны бойцы!

– Ты пойдёшь с Дашей, – я посмотрел на него так, чтобы отбить всякую охоту спорить. – Твоя задача – донести Мурзика. И помогать слабым. Если Вера споткнётся – нести. Если Янка отстанет – тащить. Дорога через топь, мать твою, это не прогулка. Твоим нужна помощь сейчас, и потому. Шагом марш!

Петька открыл рот, чтобы возразить, но, я не менял выражения лица. Он всё и сам прекрасно понял. Пацан поник, опустил голову и шмыгнул носом. Мурзик, высунул голову из мешка в его руках, мяукнул. После этого, я повторил: «шагом марш», и группа двинулась вслед за Ганной.

В какой‑то момент я словно почувствовал, что Даша смотрит в нашу сторону, поднял голову, посмотрел на неё и помотал головой. Не знаю, правда, зачем. Девушка тут же отвернулась.

«Думаю, она винит себя за случившееся. И правильно делает. Пускай запомнит эту ошибку на всю жизнь, чтобы больше не совершать подобного».

Боевая группа осталась на поляне. Я, Зыков, Сидоров, Архип, Фрол и Чук.

Цель, в общем‑то, осталась прежней – сорвать штурм. Только если до этой стрельбы, план был более простым, увести всех людей, сесть в засаду, то сейчас я думал о другом.

Фактически, мы отпустили наших в деревню. Им нужно обеспечить мирную жизнь. А у немцев теперь староста и его прихвостни – те наперечёт знают, кто в какой деревне свой, а кто пришлый. Найдётся ублюдок из «своих», кто на чужаков и укажет. Поэтому надо идти самим. Оставить как запасной вариант – это место, если всё пойдёт… в тартарары. То есть, можно будет увести за собой немца и тут его подорвать. Но это план «Б». План «А», отныне, меняется…

– Фрол, – я повернулся к старику. – Большие заряды оставляем для гати. Но сделай малые. Для порчи боеприпасов, повозок, пулемётных лент. Что‑то мелкое, что можно сунуть в ящик или под колесо.

Фрол выпучил глаза, затем, зажмурился, словно пытался переварить всё в голове, а затем спросил:

– А зачем? У тебя же был…

– План полностью меняется, – выдохнул я. – Этот урод, – кивнул на покойника. – Был запасным планом, чтобы спасти наших. Теперь его нет, и спасение наших лежит на… что‑то я повторяю одно и то же слово, – усмехнулся. – короче, мы расхреначим немца там, на его точке. Ибо другого выбора теперь нет.

Фрол подумал, с минуту, но затем кивнул. Через ещё пару минут, он разложил свои запасы на расстеленной газете. Старик работал споро. Брал щепоть измельчённого аммонала, ссыпал в холщовый мешочек, туго обвязывал шпагатом, оставляя короткий хвост детонирующего шнура. Капсюлей на малые заряды он не тратил – их и на большие едва хватало: все узелки Фрол вязал в общую нитку детонирующего шнура, чтобы связка ушла разом от одного живого капсюля. Каждый заряд был размером с кулак. Не убойный против людей, но достаточный, чтобы разнести ящик с патронами или перебить ось повозки.

Я наблюдал за его руками, а сам прокручивал в голове новый план. Высота сто двенадцать. Канава. Юргенс. Двадцать человек. Два пулемёта. Мы не могли пойти в лобовую атаку. Мы не могли даже просто засесть в кустах и отстреливаться. Нас бы смяли за минуты.

Внезапно грудную клетку «прострелило». Я согнулся пополам, закашлялся, попытался прикрыть рукой рот. И… пожалел об этом.

В ладонь полетели брызги.

«Всё, если я не найду антибиотики… хотя, какие к чёрту, антибиотики? Надо лечиться. Много есть и спать в тёплом месте. Искать лекарства, или я сдохну…»

Я быстро спрятал руку за спину, вытер её о штаны. Жар вернулся, ибо тут же мой лоб покрылся испариной.

Твою же мать… достал фляжку, сделал глоток тёплой воды, но от неё легче не стало. Перестало першить, конечно, но появился вкус горечи… противный такой!

– Готово, – неожиданно заявил Фрол и протянул мне сумку с малыми зарядами. В ней лежало пять аккуратных узелков. – Они такие… не слабые получились.

– Самое то, – кивнул я. Только аммонал воды боится: подмокнет – и вместо взрыва получим мокрый чих. Я велел Фролу обмотать обе сумки, большую и малую, в трофейную плащ‑палатку да в кусок промасленного брезента и стянуть бечёвкой наглухо. Лишь после этого перекинул большую сумку через плечо. – Всё, все готовы? – в ответ были молчаливые кивки. – Тогда, Чук, как пойдём⁈

– По старой водоотводной канаве, – тут же ответил мальчишка, и скользнул в заросли осоки. Мы двинулись следом.

Водоотводная канава была прокопана ещё до революции, для осушения болота под пашню. Время превратило её в грязную артерию, заросшую рогозом и осокой, по самые края залитую чёрной стоячей водой. Мы шли, низко пригнувшись. Вода доходила мне до груди, ледяная, с тяжёлым запахом гниющих водорослей и болотного газа. Грязь засасывала сапоги, приходилось с силой выдирать ноги из чавкающей жижи.

Я двигался вторым, за Чуком. Жар в голове мешал сосредоточиться, перед глазами плыли тёмные пятна. Да и шагать было… сложно. Вода, иногда, доходила до подбородка… так что идея найти лекарство, стала ещё более «острой» и навязчивой.

Ну вот справимся мы с этим лейтенантом и его солдатами, но, куда дальше? Где мне найти хоть что‑нибудь, чтобы унять этот кашель, вылечиться, да и вообще, полноценно встать на ноги⁈

За мной пыхтел Зыков, старшина матерился сквозь зубы, но тихо. Сидоров и Архип тащили оружие над головами, чтобы не замочить затворы. Обе сумки с зарядами мы тоже держали на весу, над самой водой: обмотка обмоткой, а окунать взрывчатку с головой я не собирался. Фрол замыкал цепь.

Канава петляла между кочками. Несколько раз мы натыкались на топляк. Приходилось перелезать через стволы. К тому же, туман был настолько плотным, что он не только скрывал нас от «противника», но и лишал нас обзора. Так что, мы ориентировались только на Чука.