Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 52 (всего у книги 63 страниц)

Глава 7

Дровяной штабель закрывал нас от блокпоста у ворот, но не от заднего двора, который просматривался насквозь. Если кто выйдет из задней двери лесничества и глянет влево, то увидит три спины. Поэтому нам нужно было двигаться… да побыстрее!

Я выглянул и осмотрел двор, который был освещен лишь одним фонарём на столбе у коновязи… хотя нет, был и второй, над крыльцом. Между ними было двадцать метров голого, утоптанного грунта. У стены, в тени, стояла бочка с водой, лежали ящики и стояли две привязанные лошади.

У правого угла здания, за песчаными мешками, стоял пулемёт. Расчёт – один человек, и тот дремал, привалившись к мешкам, ремень перекинут через шею, каска съехала на нос.

Во дворе было непривычно пусто. Кноль говорил о двадцати‑тридцати людях, но это был весь узел вместе с внешними постами и патрулями; основную смену, похоже, разослали на прочёс. В лесничестве остались караул, связь и те, кто должен был держать штаб до утра.

– Двое у ворот, – шепнул Сидоров. – Один у пулемёта. Собаки? Здесь есть собаки? Я не вижу!

Я прислушался и услышал, что да, был лай, но он доносился с западной стороны, далеко. Видимо, там были обходчики с собаками. И если они шли по часовой стрелке, то… у нас было время.

– Может, десять минут, может, больше, – сказал я. – Я не знаю. Во дворе их нет, но у обходчиков – сто процентов есть!

– Прискорбно, – Тарасов вытер лицо рукавом. – Что делать‑то будем?

Я просто молча достал нож. Тарасов сделал то же самое, а Сидоров снял МР‑40 с предохранителя, но держал стволом вниз, на ремне, чтобы, не дай бог, не зацепить.

– Я иду первым, – сказал я. – Тарасов – за мной. Сидоров, держи трубу и отход… если мы не вернёмся через десять минут, уходи! Если вернёмся, идём дальше, но уже втроём!

– Командир… – только было начал ефрейтор, но я тут же его осадил:

– Это не обсуждается. Если через десять минут нас не будет, значит, мы мертвы или в плену! Сразу же уходишь и бежишь докладывать Зыкову, дабы тот уводил колонну!

Сидоров посмотрел на меня с таким выражением лица, что было понятно: идея ему не нравится, но он всё равно кивнул, ибо понимал: люди, которые нас ждали, имеют право на жизнь.

Мы двинулись. Я шёл первым, пригнувшись, вдоль стены сарая. Тарасов плёлся за мной, в трёх шагах. Мы вышли из‑за штабеля и скользнули в тень у бочки. А там нас дожидался спящий пулемётчик. У немца была запрокинута голова, рот приоткрыт, грудь поднималась ровно и медленно. Каска съехала на левое ухо. Рядом, на ящике, лежала винтовка. Метрах в десяти у ворот были ещё два врага. Один курил, второй сидел на ящике, привалившись спиной к мешкам. Между ними горела керосиновая лампа на столбе.

Я тронул Тарасова за локоть. Он понял без слов. Я показал ему на пулемётчика. Он кивнул.

Тарасов двинулся к спящему. Шаг, второй, третий. Я стоял у бочки и смотрел на ворота. Курильщик повернулся к напарнику, сказал что‑то, бросил окурок и наступил на него. В этот момент Тарасов закрыл пулемётчику рот левой ладонью, а правой ударил ножом в висок. Голова немца дёрнулась, тело обмякло. Тарасов удержал его, мягко опустил на мешки и вытащил из‑под него ремень. Винтовку прислонил к ящику. Пулемёт не трогал.

Я подошёл. Тарасов стоял над телом, вытирая нож о штанину.

– Часовые, – шепнул я.

– Вижу.

Курильщик отвернулся. Второй всё так же сидел, привалившись к мешкам. Я двинулся к ним, прижимаясь к стене, считая про себя, сколько шагов осталось. Курильщик стоял ко мне спиной, второй – вполоборота… и целью у меня был именно первый, он был ближе, и он стоял, что давало мне преимущество: если начнётся возня, сидящий человек встанет не сразу. Я подошёл ещё ближе, и когда между нами оставалось всего три шага, рванул на него.

Левой рукой схватил его за воротник, второй рукой ударил ножом в основание черепа, снизу, под углом, туда, где позвоночник соединяется с черепом. Лезвие вошло мягко, как в масло. Курильщик дёрнулся, его руки схватили воздух, и я принял его вес на себя, прижав к себе, обхватив грудь. Нож провернул и вытащил. Горячая кровь хлынула мне на рукав, на живот, на ноги. Я удержал тело и мягко опустил его на землю.

Второй немного поздновато поднял голову, он увидел меня, его рот только было открылся, и я успел заметить, что у него были светлые усы. И в следующее мгновение Тарасов обрушил ему на голову какой‑то камень. Удар был такой силы, что я услышал хруст. Тарасов ударил ещё раз, для верности. Немец обмяк и сполз с ящика.

Я вытер нож о куртку убитого, посмотрел на брошенный Тарасовым камень и про себя усмехнулся. А тот уже тащил тело сидящего к стене, в тень. Я взял второго за ноги, и мы уложили обоих вдоль мешков, лицом вниз. Сверху набросили рогожу, которая валялась у ящиков.

– Чисто, – шепнул Тарасов.

Я кивнул. Мы стояли у ворот, и перед нами был пустой двор. Блокпост с этой стороны был пуст. Пулемёт на мешках смотрел наружу, во тьму. Собачий лай доносился с противоположной стороны, и он стал ещё ближе. Я повернулся к зданию, осмотрел его… и обратил внимание на свет. На первом этаже он горел в двух окнах – левом и правом. На втором, в одном, крайнем, и там был тот самый силуэт, который я видел в бинокль.

– Сидоров, – я обернулся к трубе. Сидоров стоял у выхода, вжавшись в стену. – Двор чист, пошли.

Сидоров выбрался тихо, по‑кошачьи. Он окинул двор взглядом, увидел рогожу, под которой угадывались тела, и кивнул, оценив нашу работу.

– Внутрь, – сказал я. – Через заднюю дверь, но, парни, аккуратнее, в окнах могут нас увидеть!

Мы пересекли двор, прижимаясь к стене. Задняя дверь лесничества была деревянной, с громоздким засовом. Но засов был откинут, ибо немцы чувствовали себя здесь в безопасности. Дверь скрипнула, и я замер. Никто не вышел, никто не окликнул. Я толкнул дверь шире и вошёл.

Внутри пахло печным теплом, махоркой и кожей. Мы оказались в сенях – узком коридоре, тёмном, без окон, где слева была лестница наверх, справа две двери. Причем одна была приоткрыта, оттуда шёл свет и слышались голоса. Вторая – закрыта.

Я прислушался. За первой дверью разговаривали два немца… и, судя по интонации, они были пьяны. Плюс ко всему, слышался звон стаканов и попахивало перегаром.

– Двое, – шепнул я на ухо Тарасову. – Первая дверь.

– Убираем их?

– Разумеется! Только я иду первым, ты за мной. Слушай, – прошептал я на ухо Сидорову. – Ты следишь за лестницей, никто не должен подниматься или спускаться. Понял? Убивать ножом. Если их больше двух, сам понимаешь, придётся шуметь.

Сидоров кивнул и встал у лестничного марша, прижавшись к стене.

Я подошёл к первой двери, приоткрыл её ещё на палец и заглянул. Комната была кухней: длинная, с печью, столом и лавками. На столе у врагов лежал хлеб, сало, жестянка со шнапсом и два стакана. У меня аж в животе забурчало от запаха…

У печи, спиной к двери, стоял один немец – здоровый, в расстёгнутой гимнастёрке, подштанниках и сапогах. Он помешивал что‑то в котелке. Второй сидел за столом, пил, и лицо его было красное, одутловатое. Карабин стоял в углу, прислонённый к печи. Пистолет – на столе, у локтя пьющего.

Я поднял руку, показал жест Тарасову, мол, идём, и толкнул дверь. Она даже не скрипнула, но здоровый у печи тут же обернулся. Он увидел меня и открыл рот. Не заорал, а охренел, как мне показалось, но этого мне было достаточно. Я вбежал в помещение, ногой ударил его в колено, и на этом его жизнь окончилась. Он согнулся от боли, и в ту же секунду нож вошёл ему под подбородок.

Он умер мгновенно, без звука, только из горла вырвалось бульканье. Я принял его тело на плечо и опустил на пол.

Второй, который сидел за столом, даже не крикнул. Он прохрипел что‑то про русских свиней и потянулся к пистолету. Но он был пьян и очень медлителен. Так что действия Тарасова были в разы быстрее. Он перехватил его запястье и ударил ножом в глазницу.

Я вытащил нож из тела первого, вытер о его гимнастёрку. Осмотрелся. Кухня. На плите кипел котелок с кашей. На столе – недоеденный хлеб, огрызок сала, карта с какими‑то пометками. Я взял карту, сложил и сунул за пазуху. Затем посмотрел на еду… и не сдержался.

Разорвал на три куска хлеб, разрезал сало на три части, протянул один кусок Тарасову, второй запихнул себе в глотку. Пистолет убрал себе за пазуху. Пригодится. Но вот осматривать убитых не стал, времени не было.

– Наверх, – сказал я, и когда мы вышли, Сидоров не сразу понял, что я ему пытался протянуть. Но пищу принял с благодарностью.

Лестница была деревянной, и каждая ступенька скрипела. Я ставил ногу на ребро доски, у стены, где скрипа было меньше. Тарасов шёл за мной шаг в шаг. Сидорова оставили внизу, у подножия.

На втором этаже был коридор с тремя дверями. Две были закрыты, одна приоткрыта, и из‑за неё шёл свет и слышался голос… тот, сука, самый! Он говорил что‑то кому‑то очень быстро, отрывисто. Я разобрал слова: «Brücke», «post», «K‑41». Он говорил про нас. Про квадрат, про мостовой пост.

Я двинулся к двери и остановился на мгновение, ибо чуть не наступил на кота… он был серо‑чёрным, толстым… ух каким! В общем, он поднял голову, зевнул и отвернулся… я переступил через него и немного приоткрыл дверь, чтобы рассмотреть комнату.

Это был кабинет, внутри которого стоял широкий стол, заваленный картами, бумагами, папками. На стене там висела крупномасштабная карта местности с квадратами, флажками и стрелками. Источником света была лампа на столе, а ещё… там был чёрный телефон, полевой, на треноге. И за столом сидел человек.

Он был в распахнутом бежевом плаще, под которым виднелась офицерская форма. Лицо этого ублюдка было худым, костлявым… с впалыми щеками и тёмными кругами под глазами.

Мой враг говорил по телефону и одновременно что‑то писал в блокноте. Меня он, разумеется, не видел…

А я стоял и ждал. Ждал, когда он положит трубку, чтобы не вызвать подозрений раньше нужного. И когда он это сделал, наклонился и начал что‑то быстро писать, я влетел в помещение вместе с Тарасовым. Он только и успел, что поднять голову и уставиться на меня. Глаза у него были серыми, волчьими… и самое забавное, я понял: он узнал меня.

Не знаю как, но я это понял!

«Вот тебе и конец, ублюдок!»

В момент, когда его рука дёрнулась куда‑то вниз, видимо, к ящику, я сделал очень киношную штуку. Вхреначил нож ему в запястье второй руки, пригвоздив её к столу! Тот даже крикнуть не успел, как подоспел Тарасов и зажал ему рот. Вторую руку он ему выкрутил. Так что фашист оказался в очень неудобном положении.

– Не будешь орать – проживёшь дольше, – прошипел я на немецком. – Понял меня?

Он быстро кивнул. Тарасов отпустил его и тут же рванул к двери, закрывая её.

– Ты, – сказал враг по‑русски, без акцента. – Ты – Ковальчик.

Я не ответил. Тарасов вернулся к нему, обошёл сзади, перехватил его за горло, прижал к стулу. Человек захрипел, задёргался, но Тарасов держал крепко. Я отпустил рукоять ножа, но не доставал его, собрал бумаги, карты, блокнот. Всё – в мешок. Потом открыл ящик стола. Там лежал «Вальтер», запасная обойма и нож – узкий, тонкий, с костяной рукоятью. Я забрал всё.

– Свяжи его, – сказал я.

Тарасов стянул ему руки ремнём за спиной. Ноги – проводом от телефона. Человек не сопротивлялся. Он только смотрел на меня.

– Ты не уйдёшь, – сказал он. – Через двадцать минут дежурный позвонит снова. Если я не отвечу, они придут.

Я посмотрел на часы, а на дворе было без четверти десять. Я не знал, когда он должен был позвонить, но двадцать минут – это двадцать минут. Значит, у нас было мало времени.

– Тарасов, – я кивнул на дверь. – Проверь остальные комнаты, и когда закончишь, позови Сидорова.

Тарасов вышел и вернулся через минуту.

– Пусто. Две комнаты, в одной – койки, в другой – радиостанция. Рация включена.

– Рацию не трогать. Сидоров!

Сидоров уже поднялся и заглянул в нашу комнатку. Я показал ему на пленного.

– Смотри за ним. Если шевельнётся, можешь его избить, но не убивать.

Сидоров кивнул, встал рядом. А я начал осматривать всё подробнее.

Карту со стены сорвал, сложил и убрал в мешок. На столе остался телефонный аппарат, лампа и пустой стакан. Я выдвинул ещё один ящик, нижний, и обнаружил там стопку бумаг, папку с грифом и ещё одну карту, помельче. На ней были отмечены посты, дозоры, маршруты патрулей. Всё, разумеется, убрал в мешок.

Потом я спустился вниз. В кухне на полу лежали два тела. Я перешагнул через них и вышел в сени. Дверь во двор была открыта, и ночной воздух пах хвоей и болотом. Я вышел, обошёл здание, проверил подходы. Собачий лай сместился – обходчики ушли на западную сторону.

Я вернулся внутрь. На первом этаже, за второй закрытой дверью, оказалась кладовая. Ящики со снаряжением, ящики с боеприпасами, канистры. Я открыл одну, понюхал и заулыбался! Там был бензин, во второй – тоже! В третьей – масло… в ящиках – патроны и ручные гранаты, немецкие «колотушки». Я взял пять штук и вернулся наверх.

– Тарасов, – я позвал старшину. – Слушай. Здесь кладовая с горючим и боеприпасами. Мы подожжём это здание.

– Подожжём?

– Канистры с бензином – на первый этаж, в кухню и в сени. Гранаты – туда же. Подрываем и уходим. К тому времени, как всё рванёт, мы должны быть в трубе.

Тарасов посмотрел на меня, потом на пленного.

– А этот?

– Забираем. Он пойдёт с нами.

– Зачем?

– Он видел меня в лицо. Он знает про мостовой пост. Он знает, кто я такой. И он знает, кто ему помогал. Мы забираем его, поговорим и избавимся.

Тарасов не стал спорить. Он понимал.

Мы работали быстро. Тарасов выкатил из кладовой три канистры. Первую разлил в сенях – по полу, по стенам, по доскам. Вторую я вылил в кухне: на тела, на стол, на печь. Третью – в коридоре первого этажа, у лестницы. Запах бензина стоял густой, едкий, и я старался дышать через рукав.

Гранаты я положил в сенях, у лестницы. Две, с выдернутыми кольцами, прижатые к телу ящиком. Ещё две – в кухне, под столом, с растяжкой из проволоки. Ещё одну – прямо на входе, с растяжкой… чтобы это и было началом!

Вспомнив, что здесь есть невинный, я нашёл кота и выпустил на улицу. Он не виноват в этой войне.

– Уходим, – сказал я.

Сидоров взял пленного за шиворот и поставил на ноги. Тот стоял пошатываясь. Пробитое ножом запястье распухло, посинело. Он не стонал, только дышал тяжело, через нос. Тарасов подхватил его с другой стороны, и мы двинулись к выходу.

На лестнице пленный споткнулся. Тарасов рванул его вверх, и тот подавил стон. Мы спустились в сени, и я увидел, что бензин уже растёкся по порогу. Пленный наступил в лужу и заскользил. Я подхватил его за локоть.

Мы вышли во двор, и здесь воздух… в прямом смысле этого слова показался мне сладким! После всех этих паров бензина… пьянил! Вот реально пьянил!

Я осмотрел пустой двор, понял, что здесь есть ещё кое‑что… что нужно освободить. Поэтому подошёл к лошадям и перерезал поводья, но тихо и медленно, чтобы живность раньше времени не поняла, что она свободна.

И только после этого скомандовал:

– К трубе! Бегом!

Мы пересекли двор и скользнули за штабель дров. Сидоров первым нырнул в трубу. Перед тем как лезть в воду, я разрезал телефонный провод на ногах пленного – иначе он бы просто пошёл ко дну. Руки оставил связанными за спиной. Я полез следом, волоча его за собой. Тарасов – замыкающим.

В трубе было темно и холодно. Вода доходила до груди, и пленный без помощи рук постоянно скользил. Я тащил его за шиворот, не давая уйти под воду, а он всё равно захлёбывался и кашлял. Тарасов подталкивал сзади.

– Тащи его, – прошипел Тарасов. – Быстрее!

Мы выбрались из трубы с той стороны и свалили в овраг. Сидоров вытащил пленного за шиворот и повалил на берег. Тот кашлял, выплёвывал воду, дрожал всем телом. Я стоял по пояс в воде и считал секунды.

– Сколько? – спросил Тарасов.

– Пять минут. Может, меньше.

Мы вылезли из оврага и затащили пленного на склон, в кусты. Он лежал на боку, мокрый, трясущийся, и смотрел на нас глазами побитой собаки.

– Уходим дальше, – сказал я. – На сто метров. Хочу увидеть, как оно горит.

Мы оттащили пленного вглубь леса, за поваленную сосну, и залегли. Я лежал на животе, и бинокль был направлен на лесничество. Окна второго этажа всё ещё горели. Силуэт за стеклом исчез, но это был наш пленный, и его отсутствие пока никто не заметил.

Прошло три минуты. Пять. Семь.

Из темноты вынырнули тени – вернулся обходной патруль с собаками. Солдаты подошли к крыльцу, кто‑то из них дёрнул на себя входную дверь…

Потом – взрыв.

Первый, в сенях. Я увидел, как нижняя часть здания осела внутрь, и из окон первого этажа вырвалось пламя – оранжевое, жадное, ревущее. Через секунду – второй взрыв, в кухне. Стена на первом этаже выгнулась наружу и рассыпалась кирпичом. Куски стены полетели через двор, и одна из лошадей заржала и в ужасе понеслась в темноту.

Потом – третий. Четвёртый. Гранаты рвались одна за другой, и каждый взрыв подкидывал новое пламя. Бензин сделал своё дело: огонь охватил первый этаж целиком, и через минуту – лестницу, и через две – второй этаж. Огонь бил из окон, и крыша начала проседать.

– Красиво, – сказал Сидоров.

Я не ответил, смотрел, как горит штаб, как рушится крыша… а затем до меня донеслись крики. Кто‑то выскочил из передней двери – горящий, с головой, охваченной пламенем. Он пробежал десять шагов и упал. Больше никто не вышел.

Через пять минут лесничество пылало целиком.

– Всё, – сказал я. – Уходим.

Я повернулся к пленному. Тот лежал на боку и смотрел на пожар. Всё, что он строил, всё, что организовывал, – горело.

Глава 8

Жар пылающего штаба бил в спину даже на таком расстоянии. Каждое дуновение ветра прошивало насквозь мокрую телогрейку, гимнастёрку и пропотевшую рубаху. Огненный столб ярко освещал сосновый бор на сотни метров вокруг. Мы бежали. Вертеть головами и выбирать маршрут было некогда: мы просто уносили ноги от зарева, заливавшего ночной лес оранжевым светом.

Немец, которого мы про себя окрестили Уродом, бежать не мог. Пробитое ножом запястье воспалилось, рука раздулась, как колода, посиневшие пальцы торчали из‑под повязки неестественно прямо, словно восковые. Урод спотыкался о корни, валился набок, и Сидорову приходилось волочь его на себе, рывками ставя на ноги. Темп падал. Мы удалялись от пожарища, но свет всё ещё играл нам на руку: в длинных тенях было легче прятаться. Однако каждая лишняя минута, потраченная на этого пленного в буреломе, сводила фору на нет.

– Всё ещё нужен живым? – хрипло бросил Тарасов, поравнявшись со мной. – Он нас тормозит.

Я обернулся и увидел, что Урод всё прекрасно услышал. Он смотрел на Тарасова с лёгкой усмешкой, будто нарочно обвисал у Сидорова на плече.

– Пока не заговорит – нужен, – отрезал я, перешагивая через толстый, покрытый мхом корень.

– Живым он приведёт нас к братской могиле, – процедил Тарасов, но отстал.

Я и сам это понимал. Жалость здесь ни при чём: мне требовался ключ к мостовому посту, а мертвец уже ничего не расскажет.

Мы вышли к развилке. Сосновый бор здесь редел, разделяясь на две просеки: левая уходила вниз, в ложбину, правая тянулась по гриве холма и просматривалась насквозь. И тут Урод вдруг перестал спотыкаться. Выпрямился, насколько позволяли связанные сзади руки, и кивнул на левую просеку.

– Там патруль, – произнёс он негромко. – Внизу…

– Чего? – обернулся я, не сразу поняв, кто там тявкает. – Что ты сказал, Урод?

– Я не Урод, как ты меня назвал, Ковальчик, – озлобился немец. – Меня зовут Август!

– Сентябрь, – огрызнулся Тарасов. – Чё ты там чешешь?

– Внизу будут четверо патрульных с собакой. И они явно пойдут на свет пожара, и здесь смогут срезать угол!

– К чему это ты, Август? – спросил я.

– К тому, что если вы пойдёте туда, то столкнётесь с ними метров через двести, если не меньше.

Я посмотрел на него. Хитрая тварь. Он не врал – в его словах была осязаемая польза. Предупреждая о реальной опасности, он покупал доверие. Готовил почву для следующего совета, который заведёт нас в засаду. Ловушка строилась на глазах: скорми жертве правду, чтобы потом она проглотила ложь.

– Сидоров, – я кивнул на правую просеку, – туда.

Сидоров дёрнул Августа за плечо, направляя его на правую тропу. Немец чуть скривился, то ли от боли в руке, то ли от того, что его манёвр не сработал.

– Там открыто, – сказал Август, чуть повысив голос. – Ветер дует с запада. Собаки возьмут след.

– Ветер несёт дым, – ответил я, не оборачиваясь. – Так что закрой‑ка ты пасть, Октябрь. Пошли, парни.

Мы шли по гриве, пока зарево за спиной не скрылось за холмами, превратившись в тусклое багровое пятно. Дым стёк в низины, повис едким туманом. Сосны сменились смешанным лесом, под ногами захлюпала вода – мы выходили к старой лесовозной дороге.

Тарасов ушёл вперёд на полсотни метров. Мы с Сидоровым тащили Августа, который к тому времени начал откровенно сдавать. Он бледнел, капли пота стекали по его впалым щекам, и каждый шаг давался ему с видимым трудом. Потеря крови и болевой шок делали своё дело.

Впереди, где шёл Тарасов, раздались сухие хлопки. Выстрелы. Судя по звуку – винтовочные. Один, потом два быстрых. Тишина.

Мы рухнули в мокрую траву, утянув за собой фашиста. Я вдавил его лицо в сырой мох и зажал рот ладонью, хотя кричать он не пытался. Сидоров вскинул МП‑40, водя стволом по кустам.

– Тихо, – прошипел я.

Потянулись секунды. Хрустнули ветки, послышались тяжёлые шаги. А следом – сдавленная ругань. На русском.

– Свои! – узнав голос, крикнул я. – Тарасов, один?

Кусты раздвинулись. Из темноты вынырнул Тарасов, за ним – Мишка Кривой. Без шапки, лицо в грязи и крови из рассечённой брови, глаза безумные. Он тащил на себе третьего ополченца из лещёвской группы, чьё имя я так и не запомнил. Мужик вис у Мишки на шее. Его правая нога неестественно подворачивалась, на штанине расплывалось чёрное пятно.

– Твою мать, – процедил Сидоров, поднимаясь с земли.

Мы вытащили их на дорогу. Мишка положил раненого на мешки с песком, сложенные у обочины, и рухнул рядом, хватая ртом воздух.

– Какого чёрта вы здесь делаете? – я присел, осматривая раненого. Бедро прострелено насквозь, пуля вышла сзади, раздробив кость. Выше раны Мишка перетянул ногу ремнём, но слабо: штанина пропитывалась кровью, а ниже жгута всё ещё чётко бился пульс. – Вы же должны были уйти домой! Мы вас отпустили!

– Отпустили, – прохрипел Мишка, вытирая кровь с лица. – Только домой мы не дошли. На развилке на нас вышел возвращавшийся обход: двое немцев с собакой. Пёс учуял нас первым. Этого свалило сразу, мы с Алёхой нырнули в канаву и отстреливались. Потом у меня заклинило карабин. Я ушёл по воде, а Алёха не успел – его оглушили и связали.

– А выстрелы сейчас? – спросил я.

– Один из них с собакой вернулся искать Мишку, – ответил Тарасов. – На меня вышел. Немца снял первым выстрелом, собаку – ещё двумя. Больше никто не вернётся.

– Куда второго понесло? – Тарасов навис над Мишкой, но я оттолкнул его.

– Не бей, капитан, я и так при смерти, – Мишка махнул рукой. – Второй Алёху увёл. Живым. Повёл не к лесничеству – там полыхало зарево. На запад, к большой дороге. Там, видно, машина или конный разъезд.

– А этот? – Сидоров кивнул на раненого.

– Я за ним вернулся, – Мишка опустил голову. – Не бросать же. Один бы через лес не дотащил… тяжело.

Прямое следствие моего решения. Я отпустил их, понадеявшись, что лесные тропы останутся тихими. Но штаб сгорел, гарнизон подняли по тревоге, и патрули стягивались к пожару. Тихих троп больше не было. Алёху увели. Третий мужик истекал кровью.

Я просунул палку под ремень и закрутил, усиливая давление. Мужик застонал, не приходя в сознание. Достав трофейный перевязочный пакет, я разорвал упаковку, плотно прижал тампон к выходному отверстию и зафиксировал бинтом.

Мы с Сидоровым срезали две молодые лесины, растянули между ними плащ‑палатку и переложили раненого на импровизированную волокушу. Тащить тяжело, но всяко лучше, чем на горбу.

– Мишка, слушай, – я повернул его лицо к себе. – Сейчас пойдёшь по этому следу обратно. Прямо по азимуту, никуда не сворачивая. Выйдешь к Чёрной топи, там найдёшь переход на Замошье. Дотащишь его до Лещёва. Его фельдшер посмотрит.

– А Алёха? – Мишка посмотрел мне в глаза.

– Алёху сейчас не вытащить. Лесничество поднимает гарнизон. Если мы сейчас кинемся за ними в погоню, начнётся стрельба, и мы потеряем всё. И этого, – я кивнул на связанного немца, – и бумаги. А Алёха нужен им живым для допроса, значит, прямо сейчас его не убьют.

Мишке явно не понравилось услышанное, но делать больше было нечего. Я не мог погубить группу, бросившись за человеком, которого сам же отпустил. Мысль паршивая, но выбора не было.

Но самое главное, что я уяснил из этой встречи: Алёху увели на запад, в сторону большой дороги. Возможно, как раз к тому мостовому посту, о котором спрашивал второй голос на линии. Если так, туда теперь стягивали пленных.

Мы двинулись дальше. Август шёл между мной и Сидоровым, Тарасов держался в арьергарде. Мы пересекали пожарную просеку – широкую полосу вырубки, отделявшую бор от смешанного леса. Луна заливала её ровным светом. Спрятаться здесь было негде.

Сначала я их услышал. Тяжёлый топот, хруст гравия под коваными сапогами, бряцание снаряжения. Человек десять, не меньше. Они спешили к пожару. Прямо на нас.

Залечь с пленным в траве мы бы не успели. Немец понял это первым. Перестал хромать, расправил плечи и скосил глаза на меня.

– Дайте мне выйти к ним, – произнёс он тихо, почти шёпотом. – Я выведу вас! Я могу отдать им приказ идти в обход, и меня они послушают. Моё слово – закон для любого патруля в этом секторе!

Я уставился на него. Август пытался предложить сделку. Правильные слова, сказанные правильным голосом, могли пропустить нас сквозь строй. Но с той же интонацией он мог назвать направление нашего отхода, подать условный сигнал или добавить лишнее слово, которое развернуло бы эту колонну нам вслед. Август делал себя незаменимым. Торговался за свою жизнь, продавая нам нашу безопасность.

– Нет, – ответил я так же тихо. – Мы сделаем иначе.

Я спрятал пистолет и встал вплотную за спиной Августа. Его связанные руки скрывал накинутый на плечи плащ. Я прижал нож к его пояснице, точно напротив левой почки. Остриё прокололо ткань и упёрлось в кожу.

– Идёшь первым, – шепнул я ему в ухо. – Руки под плащом, будто обожжены. Я поддерживаю тебя сзади. Мои люди по бокам, оружие на виду. Мы – местная охрана при лесничестве, эвакуируем раненого начальника. Усёк?

– Они увидят, что меня держат, – возразил враг, но голос его дрогнул.

– Значит, пойдёшь сам. Скажешь: в штабе взорвался склад, дорога заминирована, нас подняли для сопровождения. Пусть обходят севернее. И всё. Одно лишнее слово или жест – умрёшь первым. Я умею резать так, что ни один хирург не зашьёт. Будешь подыхать долго.

Август промолчал. Понял, что я не шучу. Колонна приблизилась шагов на тридцать: в лунном свете блеснули каски, обозначился силуэт фельдфебеля во главе.

Мы двинулись навстречу. Сидоров надвинул пилотку на глаза, Тарасов шёл, опустив голову, пряча лицо. Я держался вплотную к Августу, контролируя каждый его мышечный спазм.

– Halt! – крикнул фельдфебель, подняв руку.

Отряд остановился. Я впился пальцами в загривок Августа и вдавил нож в его спину чуть сильнее.

– Wer da? – фельдфебель вскинул автомат, вглядываясь в наши силуэты.

Август заговорил. Он назвал себя особым уполномоченным при штабе сектора, представился по имени и коротко доложил: взрыв склада, заминированная дорога, местная охрана при нём, обходить севернее. Фельдфебель выслушал, козырнул и уже собирался отдать команду своей колонне, как вдруг Август добавил:

– Связь с седьмым постом утеряна, – произнёс он. – Проверьте линию.

Лишняя фраза. Условный сигнал или попытка заставить своих поднять тревогу на линии. Понял его фельдфебель или нет, я виду не подал. Нож всё так же упирался немцу в почку.

– Вперёд! – скомандовал фельдфебель, и колонна немцев, развернувшись, потопала на север, к просеке.

Они прошли мимо. Замыкающий солдат обернулся, глядя нам вслед. Наш обман продержится ровно до того момента, как этот ганс скажет фельдфебелю, что уполномоченный странно прятал руки, а охрана жалась к нему вплотную. У нас оставались считаные минуты.

– Иди, – прошипел я, толкая немца в спину. Мы сошли с просеки, вломились в густой подлесок и побежали.

Да, нам удалось пройти без стрельбы, но Август всё же подал своим сигнал. Если фельдфебель его понял, то очень скоро на седьмом посту узнают: связь со штабом потеряна, а особый уполномоченный появился среди подозрительной местной охраны. Этого хватит, чтобы поднять погоню. Мы были не просто беглецами – мы становились главной целью всего резерва.

Мы бежали, пока не вышли к заброшенному навесу на полуистлевших столбах – старой углежогной яме. Земля здесь была чёрной, перемешанной с золой. Следы на ней терялись, а въевшийся запах гари надёжно перебивал наш собственный.

– Привал, – скомандовал я, втаскивая Августа под навес.

Сидоров тут же занял позицию у края, выставив ствол автомата в сторону подхода. Тарасов усадил немца на бревно, проверил пропитавшуюся кровью повязку и туго перебинтовал запястье заново. Август сидел бледный, потный, но держался. Не стонал, лишь тяжело и прерывисто дышал.

Я опустился на колени, расстелил мешок и вывалил на него бумаги из горящего лесничества: карты, блокноты, картонную папку, наряды на продовольствие. Начал отсеивать мусор в поисках зацепок.

Лунного света, пробивавшегося сквозь дыры в навесе, хватало, чтобы разбирать готический шрифт. Я отложил блокнот с расходом боеприпасов, откинул карту дозоров. Взял тонкую тетрадь – журнал перемещений. Быстро пролистал страницы.

Надо было торопиться. В любой момент из леса могли выскочить собаки. Мне нужно было подтверждение, что мы рискуем не зря.

Взгляд зацепился за короткую запись на полях со вчерашним числом:

«Русский пленный с восточной канавы. Доставлен 19:40 на мостовой пост для опознания. Категория 2. Передан обер‑фельдфебелю Веберу».

Восточная канава? Это же место, откуда ушёл Гринь после перестрелки. Место совпадало. А вчерашняя дата и время – девятнадцать сорок – означали, что после исчезновения Славу больше суток держали где‑то ещё и только потом доставили на пост. Имени в записи не было, но теперь это уже ничего не меняло.

У них был Слава, пропавший после той перестрелки. По крайней мере вчера вечером он ещё был жив.

Я перевернул страницу. Поднёс к свету вклеенный машинописный лист, вчитываясь в казённые фразы:

«В случае отсутствия вечернего ответа лесничества после 22:00 резерв мостового поста принимает участок под ответственность. Западные дороги закрыть. Пленных категории 2 с первой утренней колонной отправить в комендатуру для передачи в тыловую зону».