Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 50 (всего у книги 63 страниц)

Гена снял клипсы разом и смотал провод в моток. Антось уже полз обратно к ольшанику, прижимаясь к земле.

– Гена, – я догнал связиста. – Проверка была с подвохом. Но за ней пришёл второй – спокойный, гортанный. Спрашивал про мост.

– Антось уже сказал. Может, это какая‑то контрразведка?

– Не похоже на обычную проверку. Тот ждал ответа от живого поста, которого нет в формуляре Кноля.

Гена нахмурился.

– Значит, между нами и Замошьем есть пост.

– Не обязательно. Пока мы знаем только, что на этой сети есть мостовой пост. Но если он стоит на гати перед Замошьем, к Лещёву открыто не пройти.

– Значит, Лещёв может знать о нём.

– Может. А может – нет.

Мы добрались до ольшаника. Зыков ждал нас у первых деревьев, с автоматом наперевес, и за его спиной уже выстраивалась колонна. Тарасов стоял в хвосте, с лапником и вёдрами. Архип, в голове, с винтовкой в здоровой руке. Хомутов рядом, на своей жерди, бледный, но на ногах.

– Уходим, – сказал я. – За Чёрную топь.

Колонна двинулась. Я шёл в середине, между Геной и Антосем, и на каждом шаге прокручивал в голове то, что услышал по линии.

Формула прошла. Дежурный поверил или сделал вид, что поверил. Зачистку, может быть, развернули правее, в квадрат К‑43, на водяной торф, где прохода нет. А может быть и нет. Может быть, проверка была признаком того, что на том конце провода уже знали о подмене и тянули время, чтобы засечь место врезки?

Твою же мать… И что нам делать?

Глава 4

Ганна носила воду во дворе. Два ведра на коромысле, от колодца до кухни, сорок шагов туда, сорок обратно. Ведра были чужие, коромысло чужое, колодец… тоже чужой. Двор был чужой, и карабины у плетня были чужие, и люди, которые их держали, были чужие. Но вода была водой, и печь была печью, и хлеб, который она ставила на стол трижды в день, был хлебом.

И она считала… людей. Тех, кто был вооружен, тех, кто не выпустил её из этого места. Пятнадцать человек и самое главное, все в форме! Кто в довоенной, кто в трофейной, кто в гражданском, но с погонами, нашитыми наспех. У них было одиннадцать карабинов, ручной пулемёт под рогожей у сарая и гранаты.

А ещё, здесь был фельдшер. Он сидел в дальней горнице, где лежала дочь Стефана, и возился с её ногой. Саквояж у него был настоящий, кожаный, с медными замками, и пах от него йодом и карболкой, тем особым запахом, который Ганна помнила по госпиталю в Гродно, где лежала её сестра после тифа. Фельдшер был немолод, бородат, говорил по‑русски с польским акцентом и ни разу не повысил голос.

Лещёв, местный старшина пытался завести с ней разговор, и не один раз. При чём, он говорил с ней спокойно, не повышая тона, но… Ганне он очень сильно не нравился. Она, как будто бы ощущала, что от этого человека, будут только проблемы. И за сегодняшний день, он уже трижды подходил к ней.

Первый раз – у колодца, когда она набирала воду. Он подошёл, кивнул и спросил: кто у болотных старший? Она ответила: не знаю. Он повторил вопрос, переставив слова: а кто командует? Она ответила: не знаю. Он спросил в третий раз: а кто приказы отдаёт? Она ответила: не знаю, пан, я воду ношу.

Он не разозлился. Он вообще не разозлился ни разу – ни в первое утро, ни во второе, ни в третье. Человек, который трижды спрашивает об одном и трижды получает один ответ, и при этом не повышает голос, – либо святой, либо профессионал. Лещёв святым не был.

Второй раз – у печи, когда она топила. Он сидел на лавке у стены и говорил с ней, как говорят с человеком, который варит обед: ровно, без нажима, между делом.

– Сколько стволов у болотных?

– Не знаю, пан.

– А чем они вооружены? Винтовки, автоматы?

– Не знаю. Я людей вела, а не оружие.

– Кем поставлен старший? Откуда у них немецкая форма?

Она молчала и подкладывала поленья. Он подождал, потом спросил последнее:

– Чем присягал? Кому?

Она обернулась. Он смотрел на неё – спокойно, внимательно, и в его глазах не было ни злости, ни подозрения. Было то, чего Ганна боялась больше злости: расчёт.

– Я никому не присягала, – сказала она. – Я людей выводила, спасала!

– Это я знаю, – ответил Лещёв и встал с лавки.

Третий раз был после обеда. Он позвал её в горницу, где сидел за столом, и положил перед ней бумагу. Листовку, с орлом, на немецком и русском.

Ганна взяла её и прочитала. Это была ориентировка, в которой была описана она. Точнее, ее вид, в тот день, когда она выводила чужие семьи из города!

Она узнала в тех строчках себя. Отложив лист, она нахмурилась, и искоса посмотрела на Лещёва, пытаясь пытать, что он хотел услышать. Но после минутный тишины, она решилась начать разговор первой. Спокойно, без суеты:

– Это я.

Лещёв кивнул.

– Знаю. Именно поэтому ты здесь, а не в одном из тех дворов, где я рассадил твоих людей. Потому что тот, кто написал эту бумагу, ходит по дворам за топью и предлагает за тебя корову. А я хочу знать, кто тебя послал, и хочу узнать, кто разносит это по дворам.

– Никто не послал. Я сама.

– Сама, – повторил он. – Сама вывела девять душ, в темноте, мимо патрулей. Сама нашла Замошье. Сама договорилась за соль и за своё имя.

Он помолчал.

– Я не враг тебе. Но я должен знать, на кого ты работаешь. У меня пятнадцать человек, две лошади и власть над тремя дворами. Это всё, что у меня есть и если за твою голову дают корову, значит, ты стоишь дороже коровы. Значит, ты не просто… вывела людей. Значит, за тобой стоит кто‑то, кто разворотил стрелку на станции.

Ганна молчала. Она слушала и считала: он знает про стрелку, он знает про листовку, он знает её приметы. Он не знает одного, где Стас и сколько у него людей. И это единственное, что пока держало её успокаивало, ибо она опасалась этого человека.

* * *

Сутки, которые мы провели… в воде, тянули из нас последние силы. Арихип… а что Архип? Я не знал, сколько в нём воле, но видел… с его травмами, то, что он до сих пор шёл, это было… геройством!

Самым паршивым, было то, что мы четыре раза меняли ему повязку. И каждый раз, ситуация была всё хуже и хуже. Я… да не только я, но и Даша понимала, что его руку не спасти. Колонну, и немецкого связиста, я оставил с Зыковым. Старшина получил срок и право уходить без командира если я не вернусь к рассвету.

Правда, там было ещё кое‑что другое… я позволил ему убить Кноля, если я не вернусь. Пускай отведёт душу, как говорится.

Ну а к Лещёву, мы отправились вчетвером. Там был я, Гринь, Даша и Хомутов. Оружия у нас было не много, что очень не нравилось Тарасову, как и состав группы. Он «топил» за то, чтобы мы пошли туда, на встречу, двумя группами. Чтобы был запасной план, чтобы можно было уйти, в случае засады, ну и всё в том же духе.

Мне пришлось в очередной раз осадить его и разъясняться с ним на пальцах. Тарасов не понимал, что, если нам дали столько информации, и позвали в гости, это не значит, что нас сразу же попытаются убить. Увы, пришлось долго с ним спорить.

Но все же, по итогу, мы дошли. Гать к Замошью была узкой, она состояла всего из двух брёвен, положенных поверх топи, с настилом из жердей. Она шла к Замошью прямой линией, и идти по ней значило быть видимым от первого до последнего шага. Я выбрал её именно поэтому: человек, который идёт открыто по гати, это не диверсант. Диверсант лезет через камыш, а гость идёт по дороге.

У крайнего двора нас встретили два вооружённых карабинами человека. Стволы – из‑за плетня, на уровне груди. Я поднял левую руку, правую держал на уровне пояса, – открыто, без угрозы, но и не беспомощно. Гринь встал чуть правее, Хомутов – левее. Даша осталась за моей спиной.

– К Лещёву, – сказал я.

Человек за плетнём помедлил. Потом один из карабинов ушёл вниз, и из‑за ворот вышел парень в трофейной гимнастёрке.

– Ждите, – сказал он и ушёл за дом.

Мы ждали. Я стоял на гати и смотрел на двор: два сарая, конюшня, колодец, лошадь под навесом. Пулемёт под рогожей у дальнего угла. Часовой на крыльце. Всё чисто, всё по‑хозяйски – не лагерь, а застава.

И тут из‑за плетня, от калитки крайнего двора, вышел ещё один. Им был человек в путейском ватнике с обмятыми плечами. Он шёл от крайнего двора к нам, и в руках у него ничего не было, но он держался, то ли гордо, то ли по‑хозяйски…

Он дошёл до меня и остановился. Лицо у него было серое, обмотанное тёмной тряпкой по горлу, – и глаза, которые смотрели на меня так, как смотрят на человека, которого уже похоронили и вдруг встретили живым.

– Ты – Ковальчик, – сказал он. Голос у него был хриплый, надтреснутый. Ему было тяжело говорить. – Я тебя знаю. Ты у Богатырёва был. Я тебя видел.

– Кто ты?

– Дзядом меня кличут. Я из депо…

«Это не тот ли, кого забрали?»

И туи он подтвердил мои размышления:

– Меня забрали в тот день, когда рельсы… – он не договорил, провёл рукой по горлу. – Спасибо, что вывели мою семью. Но я хочу, чтобы ты знал, Ковальчик…

Я стоял и не понимал, что вообще происходит. Лицо этого человека было мне знакомым, при чём, память «тела» сработала. Я видел его раньше, я видел его в депо, когда готовился к диверсии… и я не понимал, зачем он вышел.

– Это не я, – прошептал он, так же с натягом. – Клянусь тебе, спаситель моей семьи. Это не я!

– Ты, про что? – я нахмурился. – Что происходит⁈

– Немцы били меня… спрашивали про смены, про людей, про графики. Я молчал. А потом… – он замолчал, и его глаза ушли мимо меня, куда‑то за гать, в топь. – Потом они спросили про бабу, которая увела наши семьи.

– Кого?

– Про твою, что вела. – он посмотрел на меня. – Немцы спрашивали, кто помогал тебе, потом… – его голос сел и я вообще еле‑еле разбирал. – Я не говорил старшему, что знаю тебя!

Твою мать, что происходит? Я вообще не понимаю, что он хочет!

– Так, подожди, – я остановил его. – Я ничего не понимаю, Дзяд. Давай по порядку, ты был в плену, на допросе, верно?

– Верно. Пришёл день назад.

– Хорошо, ты мне говоришь, что не говорил никому про меня. Это я понял, но это здесь при чём?

– А при том, – он обернулся, посмотрел на человека, в десяти шагах от него. – Что на допросе был человек, в штатском… он говорил по‑русски, очень чисто… и он описал Ганну. Кто‑то из наших сдал её!

Это я уже знал.

– Я сказал, что это не верное описание… Лещёв расспрашивал меня о тебе, и я… он спрашивал о тебе и до этого!

Вот и про это я уже слышал и это информация… была мне нужнее. Если честно.

– Так, стоп. Он немец, и он знает про меня, верно?

Дзяд кивнул.

– Ты знаешь его имя? – спросил я. – Кто он вообще такой?

Дзяд помотал головой.

Я сжал пальцы в кулак так, что ногти впились в ладонь. Значит, кто‑то копал под меня, и не понятно, немец это, или наш. Но зачем? Из‑за диверсии, или кто‑то из «врагов» вычислял, что мы натворили за это время? Кто‑то предал меня? Из наших бойцов?

Бл… я нихрена не понимаю!

И тут, Дзяд сел на землю. Тяжко так… Даша тут же бросилась к нему, приложила руку ко лбу, и сообщила, что у мужика жар. Я стоял, смотрел на всю эту картину, и не мог понять…

Опять же, какого чёрта происходит? Кто из «соотечественников» описал Ганну? Что за человек, похожий на иностранца, но с идеальным русским, разыскивает меня? Что этому долбанному Лещёву нужно от меня? Почему всё так происходит? Почему Дзяд решил лично мне всё это сообщить, до встречи с местным «господином»?

И тут из‑за дома, наконец, вышел тот парень в трофейной гимнастёрке.

– Лещёв примет, – коротко бросил он. – Но только тебя. И это… сдай оружие! Или оставь!

Я лишь кивнул в ответ и перевёл взял на своих. Гринь чуть заметно качнул головой, мол, давай, командир, иди. Хомутов, заметно нервничал, ну а Даша… а что Даша? Посмотрела на меня с какой‑то тоской. Переживала за меня.

– Останьтесь здесь, – тихо сказал я. – Если через полчаса не вернусь, по‑тихому, уходите. Найдите Зыкова, и он выведет вас дальше. Дорогу он знает.

Парень из‑за плетня нетерпеливо махнул рукой:

– Ну, иди уже!

Я расстегнул телогрейку, вытащил вальтер и протянул Гриню. Тот взял, не глядя, сунул за пояс. Потом я достал из‑за пазухи формуляр, сложил вдвое, чтобы не промок, и сунул Даше.

– Держи при себе, – кивнул я Даше. – Отдашь Зыкова.

Она молча кивнула, пальцы на секунду коснулись кармана – проверила, что бумага легла ровно.

И я пошёл…

Меня провели через сени в чистую, выметенную горницу. Здесь пахло не сыростью и болотом, а махоркой, сухим деревом и чем‑то кислым… то ли квашеной капустой, то ли старым кожаным снаряжением.

Лещёв сидел за массивным, столом посреди комнаты. Он не поднялся мне навстречу, не стал изображать радушие или, наоборот, грозного хозяина. Он просто сидел и смотрел, как я вхожу.

Лещёв оказался невысоким, плотно сбитым мужиком лет сорока пяти. Фигура у него была квадратная: широкие плечи, толстая шея и плотные руки, которые он сложил на столе. Одет он был в потёртую, но аккуратно подогнанную довоенную гимнастёрку без знаков различия, а поверх неё – выцветшую телогрейку. На поясе, поверх ватника, висел офицерский кожаный ремень с тяжёлой латунной бляхой, трофейной, но звезду на ней, судя по царапинам, тщательно сбивали.

Лицо у него было самое обычное, крестьянское, обветренное, с глубокими морщинами, залёгшими от крыльев носа к подбородку. Ни усов, ни бороды не было. Коротко стриженные мышиные волосы уже сильно тронула седина.

На столе, прямо у его локтя, лежал пистолет ТТ. Рядом с пистолетом стояла жестяная кружка с недопитым чаем, лежала потрёпанная карта листовка с орлом.

Он дал мне несколько секунд просто постоять. Чтобы я освоился, чтобы оценил обстановку, чтобы понял, кто здесь хозяин. И только потом, не меняя выражения лица, коротко кивнул на табурет напротив.

– Садись, Ковальчик, – голос у него оказался под стать лицу: ровный, низкий, с лёгким простуженным хрипом. Без акцента, без чепухи. – Дорога от топи долгая. Чай не предлагаю, самим мало. Так что к делу.

Он отодвинул листовку в сторону и постучал пальцами по столешнице:

– Значит, ты и есть тот, кто разворотил стрелку.

– Я.

Он не торопился продолжить диалог. Смотрел на меня, наверное, гадал, как такой молодой, как я… сотворил такое. И я не стал молчать. Нахрен эти паузы, нужно было понять, зачем я здесь.

– Объясните мне, – спокойно заговор я. – Зачем вы удерживаете Ганну?

– Чтобы ты пришёл, – ответил он.

– Ну, я пришёл, – я сощурился. – Или за другим?

Он позволили себе лёгкую ухмылку, и спросил:

– Чем другим?

– Может, вам нужна награда? От того человека, который ходит по дворам, и собирает про меня сведения? А? Там ведь и марки, и целая корова. Звучит не плохо, верно?

Лещёв чуть приподнял бровь, это было признак того, что слова его задели.

– Это ты про кого?

– Про немца, а может, и не про немца. Говорит он по‑русски больно хорошо. Он ходил тут…

– Откуда ты, – протянул было Лещёв, но тут же осёкся. – Да, бывал здесь такой человечек. Вчера. Спрашивал про твою Ганну, описывал её.

– А вы что?

– Я сказал, что не видел. Говорил, что за любую помощь сулит награда. И говорил, – он чуть вытянулся. – Что, если он узнает, кто её скрывает – того расстреляют. И всех его близким в том числе. А ещё, – он заметил, что я открыл рот, чтобы перебить. – Он расследуют то, что ты сделал. Он идёт по ниткам…

– Что он знает?

– Всё, – поджав губы, выпалил Лещёв.

– Если всё, – наконец, я успел «выхватить» его паузу и продолжить. – Значит, у него есть источник. Кто‑то здесь, в Замошье, или в ближних дворах, говорит с ним. Кто‑то, кто видит, кто слышит, кто докладывает.

Он кивнул.

– Поэтому ты и держишь Ганну? Чтобы он пришёл за ней? Чтобы выйти на того, кто ему помогает?

– Верно. Но я не хочу, чтобы он вышел на меня. И не хочу, чтобы он вышел на моих людей. У меня тут семьи, дети, раненые. Если он приведёт сюда немцев – тут будет не двор, а братская могила.

– Тогда давай сделаем так, чтобы он сюда не привёл.

Лещёв помолчал, постукивая пальцами по столу, потом откинулся на спинку стула.

– Что ты предлагаешь?

– Мы можем сбить их с толку. У нас есть пленный немецкий связист. Есть формула докладов и есть линия. Мы уже один раз передали ложный приказ – о переносе переправы.

– Смело, – выдохнул собеседник.

– Мы можем повторить, можем заставить их развернуть батальон в квадрат, где вода и они увязнут там. У них старые карты, не те, что у нас.

– Это я знаю, – нахмурился Лещёв. – Но если они поймут, что это подмена?

– Тогда они начнут искать точку врезки и найдут. Но к тому времени мы уже уведём всех своих людей и Ганну. К вам никто не придёт.

Лещёв снова постучал пальцами по столу.

– Твои слова интересны, Ковальчик, но Ганна останется здесь. Ибо ты ошибаешься.

«Да ёп…»

– Нет, не ошибаюсь! И её я заберу!

Он резко поднял голову.

– Ты не слышишь меня? Я сказал, что она останется! Потому что, если мы начнём играть с немцами, они могут прийти сюда. Ты думаешь, мы им нужны? Нет. Они вырежут нас. И если твои планы, как поиграться с врагом, не получатся, она будет спасением моих людей. Понимаешь? Спасением! Мне плевать на твоих, мне важно уберечь своих! А все твои прошлые заслуги, просто подставляют моих людей. Я и так дал вам укрытие. Я и так молчал, когда ко мне пришёл гость. А ты мне тут будешь ставить условия? Нет, Ковальчик. Я позвал тебя, чтобы ты сам решил то, что натворил, и чтобы мои люди остались живы, понимаешь? Я даю тебе шанс всё исправить! И пока, я не враг тебе!

Так вот оно что. Так вот, для чего нам эта встреча. Я стиснул зубы, ибо хотелось сказать, что он торгуется чужими жизнями, но я понимал: он не торгуется. Он хотел спасти своих. Вот и всё.

– Хорошо, – выдавил я. – Пусть остаётся. Но ты дашь мне людей. Для второй линии, для нашего отхода и прикрытия. И тогда я уведу врага от тебя.

– Сколько тебе нужно?

– Пять человек, с оружием.

Лещёв кивнул.

– Будет. И ещё – ты расскажешь мне всё, что знаешь про человека в плаще. Про то, где он был, с кем говорил, что спрашивал.

«Пф, нашёл к кому… обращаться. Я‑то откуда? Я даже его не видел!»

– Расскажу то, что знаю, но сначала ты скажешь, кто из твоих людей мог ему помогать! Кто мог знать про стрелку, про промеры, про болото⁈ Как они вышли на нас и на вас⁈

Лещёв на секунду прикрыл глаза.

– Есть один… бывший кладовщик. Он знал про смены, про пути, про то, где лежат старые карты. Его забрали немцы, но он вернулся три дня назад. Говорил, что смог сбежать.

– Как его зовут?

– Язэп.

Что… тот самый лесник⁈ Который водил по болотам немцев? Это он… как⁈

Глава 5

Имя уже прозвучало, а я всё не мог уложить его в голове: Язэп – тот самый лесник, который ночью увёл немецкий дозор к ложному броду.

– Язэп? – переспросил я. – Лесник Язэп?

Лещёв смотрел на меня не мигая. Ответ и без слов уже был понятен.

– Он самый, – подтвердил старшина. – Бывший кладовщик, бывший лесник, а ныне – пособник. Три дня назад он приполз сюда, к моему двору. Босой, в разодранной одежде, весь в болотной грязи. Рассказывал, что немцы схватили его у насыпи, допрашивали, но он, дескать, сумел вырваться, убив часового.

– Хрень, – перебил его я. – Мы встретили его с немецким дозором. Он увёл немцев к ложному броду, а мы прошли мимо. Ни его, ни этот дозор мы не трогали.

– Не перебивай, пожалуйста, – рыкнул Лещёв. – Я тогда не поверил ему, потому что… ну, господин, он никакой! Ни боец, ни что! Он и убил? Это две несовместимые вещи. Язэп – человек хитрый, как старый лис, но руки у него не для убийства. Руки у него – чтобы ставить метки на деревьях да трястись, лишь бы его не прибили.

Я сидел… и слушал… и понимал, что Язэп наврал. Но понимал и другое: всё это время он был на стороне врага. Не на нашей… вообще не на нашей! Мой собеседник закончил говорить и вопросительно уставился на меня.

– Если он сдал вас, почему немцы не пришли сюда? – спросил я, пытаясь собрать расползающиеся мысли в единую цепочку. – Почему они до сих пор не вырезали Замошье?

– Потому что Язэп – трус, – спокойно ответил Лещёв. – Он продал немцам старые тропы, гривы, места, где твёрдо, а где топь. Но к этому двору по ним не придёшь: гать мы после первого немецкого хода переставили, новых ходов ему не показывали. А сам он понимает: если немцы всё‑таки придут сюда, первым под пулю попадёт он. И убьют его свои. Но что‑то он всё‑таки успел ляпнуть…

– Всё равно не понимаю, – заявил я, когда тот замолк. – Если он… да боже, почему он всех вас не сдал? Вы же для него…

– Он был своим, моим человеком, – парировал Лещёв. – В общем, я его запер в подклети. В наказание, – добавил он с усмешкой. – Выпускаю только по нужде и только под конвоем. Он не выходит, не говорит ни с кем. Но информацию он уже передал. Тот человек в плаще приходил не просто так. Он приходил собирать урожай с того, что посеял Язэп.

Я провёл ладонью по лицу… вспотел. Ибо ситуация складывалась скверная. Одно дело – воевать с немцами, это понятно, это линия фронта. Другое дело – предатель среди своих, знающий каждую тропу.

– Вы отдаёте себе отчёт в том, – я подался вперёд, упираясь ладонями в стол, – что если он провёл их по болоту, то он… он всех…

– Отдаю, – Лещёв даже не шелохнулся. – Именно поэтому ты сидишь сейчас здесь, а не лежишь в земле с пулей в затылке. Я вызвал тебя, чтобы ты убрал то, что натворил. Убери немцев с моего порога, забери свою Ганну, если выживешь, и сделай так, чтобы этот человек в плаще никогда больше не переступал черту моих дворов.

– Мне нужен Язэп, – отрезал я.

Лещёв медленно покачал головой.

– Язэп – мой. Он из моих людей, и судить его буду я. По нашим законам. Ты получишь от него всё, что нужно, прямо сейчас. Но уводить его отсюда ты не имеешь права.

Спорить с ним было бесполезно – это было понятно по одной простой причине: это его дом, его правила. Он и так пошёл на уступки и спрятал у себя семьи беженцев. Впустил чужих в свой дом. Ну а мне…

А чего я буду с ним рявкаться? Мне не нужна война против своих же. У него пятнадцать человек, и воевать со своими я просто бы не стал.

– Пускай будет по‑вашему, – я убрал руки со стола. – Тогда могу ли я сейчас поговорить с этим, убл… уродом?

Лещёв кивнул мне и окрикнул Илью, который, видимо, стоял за дверью. Ответа никакого не последовало, но вскоре я услышал непонятный скрип под нами, словно там был подвал. Затем послышался лязг, чей‑то крик, и… через минуту дверь в эту горницу открылась. Язэп действительно был в подвале, Лещёв не соврал.

Он выглядел жалко: сутулый, в грязной, изодранной нижней рубахе, босой, с серым, землистым лицом. Увидев меня, он открыл рот, но не проронил ни звука. И в его взгляде, помимо животного страха, я увидел тоскливое понимание того, что его песенка спета.

– Садись, Язэп, – Лещёв указал на табурет в углу.

Лесник послушно сел, опустив голову. На меня он больше не смотрел, но трусило его знатно. Чтобы не растерять остатки гордости, он попытался занять свои руки: он теребил край рубахи, скручивая его в маленький жгут. И… он как будто «покинул» нас. Лещёв трижды попросил его «поговорить», но тот словно его не слышал.

«Ублюдок, – думал я, глядя на него. – Ты просто ублюдок. Самый настоящий.»

– Расскажи ему то, что рассказывал мне, – на сей раз Лещёв рявкнул. – Про немца и про человека в плаще! Если ты дальше будешь молчать, я тебя…

Язэп вскинул голову и облизнул пересохшие, потрескавшиеся губы. Его горло издало сухой, свистящий звук, прежде чем он смог выдавить из себя первое слово.

– Меня… попытались убить, – начал он, глядя в пол. – У насыпи, после последней нашей встречи, – он посмотрел на меня. – Меня обвинили… и сказали, что расстреляют. Ну, я и побежал к Замошью, но у переезда наткнулся на патруль. Собака учуяла меня в кустах.

– Бежал от кого? Чего? – нахмурился я.

– Нашли убитых у карьера, – продолжил он. – Решили, что я вывел их под удар. Меня повалили, избили прикладами и потащили в лесничество. Там был обер‑лейтенант. Он кричал, требовал сказать, где убийцы. Я молчал. Тогда он приказал привести их.

– Кого – их? – я подался вперёд, впиваясь взглядом в его мокрое, потное лицо.

– Людей из деревни, – Язэп судорожно втянул в себя воздух. – Тех, кого поймали раньше. Женщину с ребёнком, старика, двух мужиков. Поставили их к стене. Сказали, если я опять их обману, поведу не туда… их расстреляют, а потом найдут мою семью.

Лещёв презрительно сплюнул на пол. Язэп вжал голову в плечи, но продолжил:

– Я согласился… я умолял их никого не трогать… попытался повести их по старым тропам, которые показывал первой группе, но… у них была другая карта. Не та, по которой шли раньше… они всё сверяли с ней.

– Тогда зачем ты увёл тех пятерых к ложному броду? – спросил я.

Язэп дёрнул плечом.

– Не вас спасал. Себя. На корневой тропе увидел ваши следы, а немцы уже косились на меня из‑за карьера. Доведи я их до вас – решили бы, что я опять навёл под удар. Я увёл их в топь, трижды стукнул по корню, чтобы ты не полез им навстречу. Мне нужен был час, чтобы уйти. Не успел.

А потом… потом приехал тот человек.

– Человек в плаще, – уточнил я. – Опиши его.

Язэп поднял на меня глаза и не сразу ответил. Мне пришлось повторить просьбу.

– Он высокий… худой, как… – Язэп помотал башкой, словно пытался найти здесь кого‑то ещё. – Худее тебя, – сказал он. – Лицо у него как у вурдалака!

«Что за бред?»

– Говор у него наш, чистый… как будто он в Ленинграде жил… но иногда, когда злился, выговаривал букву «р» как‑то по‑особенному, гугняво, что ли. Не знаю…

– Что ещё?

– На нём был длинный чёрный плащ почти до земли, а под ним – офицерская форма, но без знаков различия. Он не похож на солдата…

– Что он делал?

– Когда меня к нему позвали?

– Называй как хочешь.

– Ну… я попал в его кабинет, где на стене висела немецкая карта. Подробная… с нашей местности… – Язэп вздохнул, посмотрел на Лещёва и продолжил. – Он попросил меня показать тропы, по которым я вёл его людей, а после… стал спрашивать про тебя.

– Прям имя спросил?

– Да. Спрашивал, откуда ты взялся, как выглядит твоя группа, кто ты такой. Я сказал ему то, что знал.

Сукин сын.

– То есть ты рассказал ему про диверсию, да? Что это моих рук дело?

Тот быстро закивал головой и продолжил:

– Он слушал, кивал, а потом достал листовку с описанием девушки. Сказал, что ты пришёл не один, что с тобой была женщина, которая уводила людей. Он спросил, знаю ли я её. Я… я сказал, что видел её мельком. Он не поверил.

– Откуда он знал про меня?

– Не знаю! Но потом он ударил меня по лицу хлыстом и начал писать что‑то в блокнот, порвал листовку и сказал обер‑лейтенанту, чтобы немцы искали тебя в центре болота, а сам он отправил кого‑то по дворам за Чёрной топью.

Я еле держался. Мне хотелось вцепиться в его тощее горло и сломать ему шею. Но я стоял неподвижно, ибо понимал, что это будет конец, да и мне нужна была информация.

– Тот человек в плаще, – я взял себя в руки. – Он упоминал мост? Или мостовой пост?

Язэп вздрогнул. Его глаза расширились, зрачки заметались.

– Да… да. Он говорил по телефону с кем‑то. Я… лежал в стороне, но слышал. Он говорил что‑то на немецком… чисто! Как будто он и наш, и ихний язык знает.

Вот тут у меня кольнуло в голове…

– Скажи, ты хорошо его слышал?

– Д… да.

– А в его речи было слово «Brücke»? Слышал что‑то такое?

– Мост? – уточнил Лещёв, показывая мне, что понимает немецкий язык. – А он здесь при чём?

– Отвечай на вопрос, – я проигнорировал мужика. – Было такое слово?

– Б… было…

– Что‑то я не пойму, – врезался в разговор Лещёв. – О каком мосте речь, Ковальчик? У нас здесь нет никаких…

Но я не слушал его. Ибо в моей головушке уже всё сошлось. Тот второй голос на линии, спокойный, гортанный – это был он, человек в плаще. И, видимо, он не какой‑то там каратель или агент, а самый настоящий «мозг» операции.

– Что ещё он говорил про нас? – я рявкнул так, что Язэп вздрогнул всем телом. – Про наши следы? Про колья?

– Он сказал, что колья – это ложный след. Он понял, что вы уйдёте по длинной нитке, через рукав, на ольшаник.

– Он сказал, где именно будет ожидать нас? Хоть что‑то?

– Я знаю, где его штаб, – Язэп облизнул губы. – В лесничестве…

– Ладно, – кивнул я. – А куда он нас хотел загнать⁈

– Он сказал, что они обложат вас с трёх сторон и загонят к Чёрной топи, а оттуда дороги нет. Сам он остался в лесничестве с резервом. Там связь, там штаб.

– Лещёв, – я повернулся к старшине. – Ты сказал, что дашь мне пять человек… и теперь мне нужен ещё один! Тот, кто знает дорогу к лесничеству и сможет провести нас по сухой земле, минуя немецкие дозоры.

Лещёв посмотрел на Язэпа. Хотя… скорее всего, он не понял, кого я имел в виду, а просто знал: никто, кроме Язэпа, этого не знает. Тот вжался в табурет, словно хотел провалиться сквозь половицы.

– Он не пойдёт с тобой, – отрезал Лещёв. – Я сказал. Он мой.

– Он единственный, кто знает расположение постов на подступах к немецкой конторе! – я повысил голос. – Без него мы наткнёмся на мины или патруль! Ты хоть представляешь, что это за человек? Этот немец? Ты хоть понимаешь, какая у него голова, раз он такое расследование провёл⁈

– Это твои трудности, Ковальчик, – Лещёв встал, нависнув над столом. – И я дам тебе то, что обещал. Хотя нет, – он улыбнулся. – Я ещё могу дать тебе своего врача, если у вас там есть тяжелораненые.

По его улыбке я понял, что он и так это знал.

– Но Язэп останется здесь. Я сам решу, что с ним делать.

Я понимал, что спорить дальше – значит нарваться на конфликт. Лещёв держал слово, как умел, и переходить ему дорогу было бы самоубийством.

– Мой фельдшер – Борис Михалыч, – Лещёв кивнул в сторону двери. – Он ждёт тебя в сенях. С ним пойдут Мишка Кривой, Степан, молодой Алёха и ещё двое. Они знают болото до Чёрной топи. Дальше – твоя забота.

– Принято, – я кивнул. – До лесничества сейчас не пойдём. Сначала вернусь к Зыкову и поставлю вторую линию: без неё вести людей дальше – самоубийство.

Я направился к выходу. На пороге я остановился и обернулся к Язэпу. Лесник сидел, уронив руки на колени, и смотрел в одну точку.

– Язэп, – сказал я тихо. – Ты понимаешь, что натворил?

Он молчал.

– Ты продал нас немцам. Ты продал родину!

– Я хотел спасти людей у стены, – прошептал он, не поднимая головы.

– Их всё равно расстреляли, – бросил Лещёв с ледяным спокойствием. – Сразу после того, как ты вывел немцев из своего хутора. И думал, что я тебе поверю? Ха. Ладно, – он махнул рукой. – Иди, Ковальчик, и помни, какие у нас с тобой договорённости.

Я вышел в сени, и там, как и обещал Лещёв, меня ждали пять человек в разномастной одежде, с карабинами и винтовками. Врача я увидел уже на улице: это был пожилой бородатый мужчина с кожаным саквояжем в руках.

Ганна стояла у колодца, прижимая руки к груди. Когда я вышел, она повернулась и направилась в нашу сторону:

– Стас, – сказала она тихо. – Ты знаешь, кто…

– Всё я знаю, Ганна, – кивнул я. – Ну что я могу тебе сказать… Пока останешься здесь.

– Я поняла.

– Я вернусь за тобой. Держись. Пока я держу слово, ты им нужна живой.