Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 63 страниц)

– Обуза, – отрезал Митяй. – Лишняя ответственность. Выкинуть бы к чёртовой матери! Лишний повод для волнения!

Защита пришла оттуда, откуда её не ждали. Вперёд шагнул Сидоров.

– Не тронь кота, – буркнул Гена. – Он свой. Ещё пригодится.

Митяй презрительно фыркнул:

– Куда пригодится? В суп?

– Подрастёт – будет крыс ловить, – спокойно ответил Сидоров. – Знаешь, что творится в окопах, а? Крысы, они похуже немца будут.

Зыков, слушавший этот диалог, только хмыкнул, но от комментариев воздержался.

Мурзик, словно поняв, что речь идёт о нём, вырвался из рук Пети, прыгнул на землю и, подняв хвост трубой, потопал к краю поляны. Его понесло в сторону Лёвы. Кот подошёл к нему, обнюхал грязный сапог и вдруг ткнулся носом Лёве в колено.

Лёва вздрогнул. Его раскачивание прекратилось. Медленно, очень медленно он опустил взгляд вниз. Кот снова ткнулся в него, начиная громко урчать.

Дрожащая, испачканная грязью рука студента потянулась к коту. Лёва коснулся пушистой головы. Мурзик не отстранился, а, наоборот, потёрся о пальцы.

И вдруг Лёву прорвало.

Сначала он просто часто-часто заморгал. Потом начала дрожать губа… и Лёва схватил кота обеими руками, прижал к себе и уткнулся лицом в шерсть. Он зарыдал: громко, навзрыд, захлёбываясь слезами и соплями.

«Отходняк, – подумал я. – Типичный отходняк человека, который слишком до хрена пережил за последнее время».

Я подозвал Петю жестом. Мальчишка нехотя оторвался от созерцания Лёвы и подошёл ко мне, стараясь не смотреть на Зыкова, который всё так же чистил винтовку.

– Петя, – я наклонился к его уху. – Слушай внимательно. Дело важное! Видишь вон того? – я еле заметно кивнул в сторону Митяя. – Следи за ним, но только незаметно, понял⁈

– А что он сделал? – испуганно прошептал Петя.

– Ещё ничего, но, как только заметишь что-то неладное, – сразу бегом ко мне. Ясно?

Петя быстро кивнул.

– Понял, Стас! А если Митяй… – Петя сглотнул. – Если он полезет драться?

– Никаких драк, – я оборвал его жёстко, глядя прямо в глаза. – Твоя задача – наблюдать и докладывать. Я разберусь. Повтори.

– Не лезть, смотреть, бежать к тебе, – как попугай, затараторил Петя.

– Молодец. Иди.

Мальчишка отошёл с видом полководца, получившего в подчинение армию. Он занял позицию у кустов, откуда открывался хороший обзор на Митяя, и делал вид, что просто перебирает травинки.

Я мысленно выдохнул. Одной проблемой меньше. По крайней мере, Петя теперь не будет хныкать. Следом ко мне подошла Даша, опустилась рядом и перебила все мысли.

– Стас, – прошептала она, наклонившись к самому уху. – Они опасные? Этот… Лысый. Он смотрит на Петю так…

– Они такие же, как мы, – так же тихо ответил я. – Голодные и напуганные. Который постарше – он старшина. Лысый – примерно мой ровесник, солдат. А вот Очкарик – то ли студент, то ли… не знаю, мы толком не общались.

– Но…

– Так, Даш, – я выдохнул. – Давай пока никаких «но»! Ладно? Отдохнём, и буду думать, куда идти дальше и что с ними делать. Они, как и мы, – люди.

Буду думать… да, определённо буду. Только не это основная проблема, а другая: как удержать этих людей. Когда голод заставит их попытаться взять силой то, что им нужно, мои слова не будут стоить ничего. Никакое оружие не спасёт от ножа в спину в темноте, если эти трое решат, что мы им больше не нужны. Или если решат, что наши ресурсы им нужнее.

Но не факт, что они так поступят. Далеко не факт.

Я смотрел на Зыкова, на Лысого, который всё глубже вгонял нож в мох, и понимал: лезть к ним сейчас – значит нарваться. У них внутри всё кипит, перегорает, и любой неосторожный вопрос может стать началом. Пока они не переварили случившееся, их нельзя трогать. Им нужно время, чтобы выдохнуть.

Пускай поварятся в своих мыслях хотя бы пару часов. А мне нужно придумать, кто я такой и почему здесь. Что Митяй, что старшина – красноармейцы. Возможно, даже дезертиры. А кем я мог быть в свои девятнадцать лет? Точнее, кем мог быть Стас в это время?

Любое моё враньё может привести к нежелательным последствиям, так что пора бы мне придумать правдоподобную версию своей «службы». Ведь эти трое явно не последние люди, которых мы встретим. И следующие красноармейцы могут быть менее сговорчивыми.

Если меня примут за дезертира или шпиона – так и вообще расстреляют.

«Пока придерживаюсь версии, что я разведчик. Документы в разведку не берут, а вот какая часть…»

Приняв решение пока не выносить самому себе мозги, я поднялся, отряхнул брюки от земли и кивнул Ганне, мол, пошли. Она поняла без слов. Молча пошла за мной. Мы отошли шагов на двадцать от всей этой компании.

– Дороги на мост нет, как я и говорил раньше, – сказал я негромко, глядя в сторону наших. – Там фрицы. Техника.

Она не ответила.

– Куда мы можем двинуться? – спросил я прямо. – Ты здесь выросла. Знаешь эти места лучше, чем любой картограф. Куда мы можем уйти, чтобы не напороться на немцев? Где можно найти ночлег? Место, где можно будет передохнуть?

Ганна задумалась. Провела ладонью по волосам, закрыла глаза и спустя полминуты ответила:

– Если на восток нельзя, то остаются три пути, – сказала она наконец. – На юг – туда, где мы были.

– Там сейчас немцы рыщут. Они по хуторам идут, скот режут, людей угоняют. Туда соваться – самоубийство.

– Ладно, – кивнула она. – На севере – глухой лес. А вот на западе… – она замялась, глядя себе под ноги.

– Что на западе?

– Ещё одна гать. Старая, ещё с прошлой войны, наверное. Она через Большое болото идёт. Тропа опасная и ненадёжная, но если её пройти – там будут Выселки. Заброшенный лет десять назад хутор. Там сухо и есть где укрыться.

– Немцы могут быть в Выселках?

Она покачала головой:

– Зачем им туда? Туда даже телега не проедет. А пешком по гати они не пойдут. Сам же говоришь, техника их по дорогам ездит. А Выселки – это в стороне от всех дорог. Туда только по болоту и только если знаешь, куда ступать.

Я прикинул. Запад. Это значило уходить ещё дальше от линии фронта. Но иного выхода не было. Оставаться здесь, на этом пятачке, мы не могли.

– Далеко эта гать? – спросил я.

– Если идти ходко – полдня. Но с ними, – она кивнула в сторону лагеря, где сидели Зыков и его люди, – будет дольше. Они не умеют по болоту ходить. Тонуть будут.

– Будут идти, – отрезал я. – Или утонут, или немцы их пристрелят. А еда? По дороге есть хоть что-то? Грибы, ягоды, птица?

Ганна усмехнулась:

– Июнь. Ягоды ещё не поспели. Грибы… не думаю, а из птиц только утки. Но сам понимаешь: выстрелишь – и всё, вся округа будет знать, что мы здесь…

Я ничего не ответил на это. Задумался.

Выселки. Заброшенный хутор. Это ведь уже хоть что-то! Стены, крыша над головой, может, остатки какой-то утвари. Место, где можно разжечь костёр и не бояться, что нас увидят за пять километров. Место, где можно будет нормально поспать. И, главное, место, где я смогу расставить всё по своим местам, пока Зыков окончательно не очнулся и не начал раскачивать лодку.

Решили выходить на рассвете. До него оставалось несколько часов…

Глава 17

Серое утро нехотя поднималось над болотом, когда я подошёл к остывшему за ночь кострищу, где жались мои. Картина была всё та же, что и вечером: все молчали, все думали о чём-то своём. Семеро, не считая меня. Семеро измученных людей, грязных, голодных душ, которые сейчас висели на мне. Я окинул их взглядом. Даша вытирала лицо рукавом, оставляя грязные разводы; рядом с ней лежал оставленный ей МР-40. Петька прижимал к себе Мурзика. Ганна сидела у стены, обняв трофейную винтовку так, будто боялась, что её отнимут. Сидоров сидел поодаль, зажав автомат между колен, и упорно протирал тряпкой затвор.

Зыков стоял чуть поодаль, рядом с ним примостился Лысый, а студент… всё так же раскачивался, обхватив колени руками. Когда я вернулся, все, кроме этого пацана, подняли головы и уставились на меня. А вот студент – смотрел куда-то сквозь всё пространство. Он был в апатии. Глубокой.

В горле першило. Я сглотнул, чувствуя, как внутри саднит простуженное горло – напоминание о той проклятой гати, где я чуть не отдал концы.

«Вальтер» под одеждой неприятно тянул бок. Я успел перед рассветом отойти за кусты и привести его в порядок: протёр ствол, затвор, магазин, выгнал грязь из щелей. Делал я это в стороне.

Просто новеньким пока не стоило видеть всё, что у нас есть, и как уверенно я обращаюсь с немецким пистолетом. Зыков и так смотрел слишком внимательно, а Митяю лишний ствол перед глазами был бы как кость голодной собаке.

– Собираемся, – хрипло бросил я. Голос сорвался на баритон, и я прокашлялся, делая вид, что просто прочищаю горло. – Идём на запад. Через Большое болото.

Зыкову не понравилось услышанное. Он только было открыл рот, но я тут же продолжил:

– Пойдем к заброшенным Выселкам. Там есть дома, можно отогреться, обсохнуть и поспать. Нам нужно уйти с этого островка, пока немцы не сели на след.

Я обвёл взглядом группу, и, не услышав никаких замечаний и предложений, начал распределять роли.

– Ганна будет вести нас, она знает тропу лучше любого из нас. Сидоров – замыкающий. Петя, ты смотришь за студентом…

– Лёва он, – буркнул лысый. – Не Студент, просто Лёва.

– Хорошо, – кивнул я. – Петя, ты ведёшь Лёву, помогаешь ему, тащишь, если свалится, но не бросаешь. И Мурзик опять на тебе!

Петька тут же закивал, прижимая к себе кота так крепко, что Мурзик тихо, обиженно мяукнул. Но Пети было мало… надо было включить в процесс остальных.

– А ты… – только было начал я, обращаясь к лысому.

– Митяй, – опять буркнул тот, понимая, что речь о нём.

– Хорошо, Митяй, ты идёшь рядом с ними, – продолжил я, глядя прямо на него. – Если Лёве совсем плохо будет – поможешь. Петьке и так тяжко, понял?

Митяй хмыкнул, но не возразил.

Пока я говорил, пальцы на ремне винтовки предательски подрагивали. Лихорадило. То ли от простуды, то ли от адреналинового отходняка, когда после напряжения приходит дрожь. Я сжал кулак, заставляя руку замереть. Тело могло болеть, могло дрожать, могло предавать, но голос должен быть твёрдым.

– И с чего бы вдруг мы пойдём за тобой? Особенно, через болото? – всё-таки зазвучал голос Зыкова.

Я ожидал, что он начнёт ерепениться и не прогадал. Видимо, ему было не совсем приятно то, что Митяй и слова против не сказал.

Зыков сделал шаг вперёд и скрестил руки на груди. Всем своим видом показывая, что бросает мне вызов. Потому что он, а не я – кадровый командир, привыкший отдавать приказы. Он не собирался подчиняться какому-то случайному юноше с мосинкой.

– Южнее тоже есть хутора. Там еда. Там люди. Зачем лезть в топь?

Он смотрел на меня, прищурившись. Ждал, что я начну оправдываться или запинаться. Хрена с два!

– На юге немцев столько, сколько ты себе и представить не можешь, – спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза.

– Сам видел, когда мы тащились сюда: колонна прошла по просёлку, пыль до неба. Мотоциклисты рыскали по огородам. Хочешь к ним? Иди. Гарантированных альтернатив нет.

Я мотнул головой в сторону Ганны.

– Она дорогу знает.

Ганна тут же кивнула, сжимая свою трофейную винтовку:

– Ходили с дедом по ягоды, пока мелкая была, – тихо, но твёрдо сказала она. – Летом на каникулах. Проведу.

Зыков перевёл взгляд с меня на Ганну, задумался Холодный прищур не исчез, он просто пытался понять, кто она вообще такая и с чего вдруг, ей выдали оружие. Но, что было самым главным, выкобениваться старшина не стал. Явно понимал, что я прав, но признать это при всех не мог. Да и зачем признавать моё лидерство?

Поэтому он просто отвернулся и сплюнул в мох.

– Дело ваше, – буркнул он. – Если девка знает дорогу… – он не стал заканчивать мысль, все всё и так поняли.

Спор был выигран, но я не дал себе порадоваться. Впереди была топь, а на голодный желудок по болоту идти плохая идея.

– Прежде чем выйдем, – сказал я, обводя группу взглядом, – выкладываем всё, что есть из еды. Всё, до последней крошки. Пойдём через болото, не поев – кто-нибудь обязательно ляжет, и тащить его будем уже мы. Так что не жадничаем.

Сначала никто не шевельнулся. Я видел сомнение в глазах, – у каждого внутри тут же сжалась рука над своим, припрятанным запасом.

Я первым выложил остатки: пару сухарей, горсть щавеля, мятую полоску сала. Даша добавила свой ломоть. Сидоров, помедлив, вытряхнул из кармана крошево.

А потом, неожиданно, к этой жалкой кучке подошёл Зыков. Молча сунул руку за пазуху и выложил несколько сухарей – твёрдых, армейских, что берегут на чёрный день. Он просто положил их и отвернулся.

Я не стал ничего комментировать, но про себя отметил: вот оно. Первый шаг на встречу группе, надеюсь, он придёт в себя.

Разделил еду поровну, проследил, чтоб никто не сорвался и не сожрал свою долю в один присест. Поели молча.

Потом я слабо улыбнулся и скомандовал:

– Ну что, выдвигаемся.

Большое болото встретило нас духотой. Это была огромная топь!

С первого же шага стало ясно, что Зыков не привык бродить по таким местам. Старшина вяз, чертыхаясь. Его сапоги мгновенно набрали килограмм грязи. Лысый шёл молча, сопя, как паровоз. Студент вообще двигался как сомнамбула. Петя буквально тащил его за рукав, шипя на него, когда тот спотыкался о кочки.

Ганна шла впереди, легко, словно не замечая топи. Она находила эти проклятые гати – лежневки из полусгнивших жердей, скрытых под водой и мхом. Шаг вправо, шаг влево – и ты по пояс в чёрной, вонючей жиже.

Я шёл вторым, Сидоров замыкал, его глаза шарили по сторонам, руки не отпускали автомат, несмотря на то, что за спиной был маузер.

На одной из остановок, когда мы вышли на островок сухого леса посреди болота, я заметил щавель. Дикий, кислый, как показывала предыдущая практика, но зелёный. Мы бросились собирать. Лебеда, крапива. Жратва. Точнее, иллюзия жратвы. На восемь ртов это был не ужин, а так, перекус для дистрофика. Желудок от этой зелени только сильнее сводило, выделяя едкий сок, но мы жрали это молча, размазывая грязь по лицам.

К Выселкам мы вышли, по сумеркам. И место было именно таким, как рассказывала Ганна: заброшенный хутор, состоящий из трёх покосившихся изб и пары разваленных сараев. Место было в плачевном состоянии: гниль в стенах, провалы в крышах, заросшие бурьяном дворы. Но всё равно, здесь было суше, чем на болотах, и безопаснее…

– Занимаем крайнюю избу, – скомандовал я, чувствуя, как наконец-то могу выдохнуть. – Она выглядит посерьезнее остальных.

Никто ничего против не сказал. Мы ввалились в указанный дом, и Митяй сразу начал шарить по углам, вынув из-за пазухи нож и ковыряя половицы. Искал схроны. Понимал, как и я, что старики прятали зерно, сало, может, деньги. Но хата была вычищена до блеска ещё до того, как сюда пришла война. Десять лет прошло, как никак.

Я расставил дозор. Петю отправил на сеновал соседней избы – у него глаза зоркие, а главное, он умел сидеть тихо. Сидоров встал у двери. А сам занялся костром.

Сначала, я и Ганна разложили небольшой костерок на улице, быстро обожгли несколько толстых поленьев, чтобы они превратились в угли. Потом эти угли аккуратно перенесли в старое ведро, насыпав на дно слой песка, чтобы дно не прогорело. Ведро поставили в дальний угол, прикрыв сверху железным листом с узкой щелью. Угли тлели, отдавая тепло, а дыма почти не было – только лёгкий запах горелой древесины, который быстро оседал в холодной избе.

Даша в это время попыталась растереть Студенту плечи, но тот просто отстранился и лёг на пол, закрыв глаза. Лысый ждал распоряжений, а Зыков… просто сидел и пялился перед собой. Как контуженый.

Мы обыскали Выселки. Нашли ещё немного щавеля и прочей одичавшей зелени в заброшенных огородах, пару горстей кислых ягод на болотной кочке, даже лягушек в канаве наловили. Это была еда. Но её было мало. Катастрофически мало. На восемь голодных ртов – это впроголодь, чтобы не свалиться в обморок, а не зарядка для марш-броска.

Лысый фыркнул, но спорить не стал.

Когда возня улеглась и в избе стало почти тепло, Зыков наконец зашевелился. Подсел ближе к ведру с углями, протянул к теплу руки. Долго молчал, глядя на узкую щель света, а потом, не поворачивая головы, спросил:

– Ты вот что мне скажи… Кто ты такой? – голос был хриплый, тяжёлый. – Командуешь, как кадровый. По-немецки чешешь. А сам – пацан без документов, без формы. И, главное, почему не в армии? Тебе сколько? Девятнадцать? Где служил?

Я этого ждал. Раньше или позже, но он должен был спросить. И ответ у меня был готов – простой, без лишнего.

– Гродненский я, – сказал я негромко. – С велозавода «Неман». Слесарил там. Бронь у меня была, оттого и не призвали – завод оборонный заказ тянул. По навыкам – занимался молодёжью у нас в стрелковом кружке ветеран Финской войны.

Это было почти правдой. По крайней мере, той правдой, в которую можно было поверить. На велозаводе я и очнулся – под завалом разбитого цеха, в первый же день. С этого всё и началось.

– А немецкий, – я усмехнулся, – с детства. Бабка полячкой была, по соседству немцы жили. Нахватался.

Зыков молча слушал, не перебивал.

– Дед у меня машинист, – продолжил я тише. – При депо, инструктором. Когда началось, я первым делом за своими кинулся. Дед да сестрёнка, девять ей. Вывел их на станцию, в эвакуацию пропихнул, на паровоз. А сам… – я запнулся, и запинка вышла настоящей.

– Сам не успел. Состав ушёл. Я остался. А там бомбёжка, и вот… покатилось.

Старшина помолчал. Потом коротко кивнул, просто принял.

– Понятно, – сказал он. – Бывает.

Больше он у меня ничего не спросил. И это «понятно» стоило больше всех его прежних «я тут старший по званию».

В этот момент вернулся Петя. В руках он держал трофейный бинокль.

– Стас, – мальчишка говорил шёпотом, хотя мы были внутри. – Пойдём, мне надо кое-что тебе показать.

На его слова отреагировали все. Зыков тут же вскочил, Митяй тоже поднялся. Даже Лёва, до того лежавший лицом к стене, приподнял голову и будто впервые за день начал слушать.

Мы вчетвером отправились на сеновал.

Как оказалось, за болотом, метрах в восьмистах, может, чуть больше, стоял застенок. Три-четыре двора. Целые крыши, покосившиеся, но крепкие плетни, огороды. И тонкая струйка кухонного дыма из трубы.

Я долго всматривался, пытался понять, есть ли движение, есть ли немец. В какой-то момент заметил кого-то, но так и не понял… враг или свой? Но ни техники, ни большого скопления людей, я не видел.

– Что видишь? – спросил Зыков.

– Хутор, – я опустил бинокль. – Живой. Дым из печи.

У всех, кто это услышал, в глазах вспыхнула голодная надежда. Митяй аж облизнулся:

– Дым – значит люди. Люди – значит жратва. Сходить да взять.

Вот опять из него это полезло, и мне это категорически не нравилось. Я помнил, как люди за еду или за награду малую стучали немцу на партизан. А если забрать еду силой, то ничем хорошим это для нас не закончится…

Я взглянул на Зыкова. Он молчал смотрел туда же, куда и я, и на его лице не дрогнул ни один мускул после слов своего бойца. И это был опасный признак. Ему было всё равно.

– Никто никуда не пойдёт, – тихо сказал я. – Мы не фрицы.

– Но мы живые люди, – прохрипел Митяй. – А там жратва! Понимаешь?

– Успокойся, Митяй, – осадил его я. – Там могут быть как наши, так и немцы, которые засели в домах. Пошли обратно. Без разведки идти куда-либо тупо и небезопасно.

Когда все собрались в избе, я уже принял решение и начал раздавать указания:

– Петя – остаётесь здесь с Дашей. Собираете всё съедобное по огородам, погребам, углам. Переворачиваете каждую доску.

Зыков, стоящий в это время в дверном проёме, громко спросил:

– А мы?

– В разведку со мной, – я кивнул в сторону, где был хутор. – Малой группой. Без шума. Сначала убедимся, что там безопасно, потом примем решение. Но, – я посмотрел на Митяя. – Мы ни у кого, ничего забирать насильно, не будем! Ты понял меня?

По лицу лысого было понятно, что для него проще было забрать. Но на моё удивление, он просто коротко кивнул. Не стал спорить. Возможно, в голове у него уже был план, который мне не понравится, но возможно, он не мудак. Вон, Гена же, тоже не совсем уж мудаком оказался.

Я оглядел тех, кого хотел взять с собой.

– Ганна – проводник. Знает подходы. Старшина, ты как военный оценишь обстановку: подходы, позиции, пулемёты. Митяй – силовой резерв.

Сидоров дёрнулся было, но я покачал головой.

– Ты держишь лагерь, Гена. Если мы не вернёмся к утру, уводишь всех на север в леса. Понял?

Оставлять Сидорова, и идти с этими двумя было почти безумием. Но кого ещё? Петя нужен был здесь, как глаза, а Ганна знала тропы. Других вариантов не было. Сидоров сжал челюсти, но кивнул. Он понимал. Оставить Студента, Дашу и Петю без прикрытия – верная смерть для них. Этот очкарик не стабилен.

Мы подошли к хутору, когда небо уже потемнело, но луна ещё не светила так, как надо было. Новолуние.

Застенок казался мирным. Настолько мирным, что внутри всё сжималось от дурного предчувствия. Первым делом, мы услышали курица во дворе, затем, где-то хлопнула ставня… послышался глухой лай собаки, который тут же оборвали. Дым из трубы пах щами. Настоящими, мясными щами…

Обычная деревня, казалось бы.

– Ложимся, – шепнул я, хватая Ганну за локоть, когда она сделала шаг из-за кустов.

Мы залегли в канаве у плетня, метрах в пятидесяти от крайнего дома. Вдохнули сырой земли. И тут мирная версия начала трещать.

Здесь не было слышно настоящей деревенской жизни: ни мычания коров, ни голосов – лишь жалкие крохи звуков, будто кто-то нарочно подкидывал их, чтобы обмануть чужака.

«Коров тут, может, и нет вовсе, – подумал я, вслушиваясь в тишину. – Не на всех же хуторах они есть. Да и лето на дворе – скотину могли на дальний выпас угнать. Или немцы забрали. Или сами хозяева попрятали…»

Но дело было не в коровах. Сначала послышался крик. Затем, раздались выстрелы. Короткая очередь. Затем – женский крик, тонкий, отчаянный, захлёбывающийся.

Ганна вздрогнула, и начала подниматься. Я прижал её к земле.

– Тихо!

Выстрелы стихли. Но крики нет. Плач. Детский, надрывный.

– Давай к сараю, – прошипел Зыков, изменившись в лице. Он стянул с плеча ремень винтовки.

Мы поползли вдоль канавы, выбирая позицию получше. Залегли за густым кустом шиповника, откуда просматривался весь двор среднего дома.

Я достал бинокль. В сумерках он работал хреново, конечно, но свет был практически везде. И тут я увидел… Грузовик «Опель Блиц» у сарая с пулемётом на кузове. MG-34, как у того, что был на мотоцикле. Восемь… нет, девять человек во дворе. Двое в касках, с карабинами, курят у крыльца. Ещё пара с МР-40 выводили из дома людей и гнали их в сарай.

– Ну? – прошептал Митяй. – Что там?

– Пулемёт на грузовике, – тихо ответил я. – Карабины, пара автоматов. Охраны почти нет. Считают себя в безопасности.

Первая мысль была простой: спасти людей. Но лезть на рожон прямо сейчас, было очень плохой идеей. Пулемёт был проблемой. Если бы мы сейчас ударили, он покрыл бы весь двор. Перебил бы не только нас, но и тех, кого загоняли в сарай.

– Думаю, – тут же сказал я, не отрываясь от бинокля. – Не дёргаемся!

И тут я увидел, как двое немцев выволокли из дома девушку. Она билась, царапалась, но длинный, тощий фриц ударил её прикладом под колено. Она упала. Из дома следом, вытолкали деда. Старого, седого, в одной рубахе. Он пытался что-то сказать, поднял руки.

Пухлый немец вскинул автомат. Очередь.

Девушка и дед упали на утоптанную землю двора. Раз и нет. Расстреляли на месте. Просто так, для порядка. На глазах у всех, кого они уже выгнали из домов и кого ещё не уволокли в сарай.

Люди рядом со мной даже не видели, что происходило, но по звукам – понимали. К тому же, я дублировал короткими отрывками всё то, что видел.

Немцы начали прикладами гонять оставшихся людей – женщин, стариков, детей к сараю. Дверь распахнули, и люди, толкая друг друга, в ужасе вваливались внутрь. Через пару минут дверь закрыли и навесили замок.

Я смотрел на всё это и понимал важное: пока, мы даже вмешаться не можем. Нас четверо, против девяти вооружённых. Но самое главное, я понял, что сейчас происходило. Я помнил это по истории. Я читал об этом, смотрел документалки, видел это в своей войне, пусть и в других масштабах. Пепел Беларуси. Сожжённые деревни.

Эти люди, в сарае – заложники. И завтра к утру будет расстрел. Искупительная мера. Карательная акция.

Уйти? Нет… я не мог этого сделать. Меня колотило ярости, перед глазами, казалось, появилась красная пелена, как это бывает у героев всяких фантастических романов. И я знал, что это.

Злоба, бессилие, и они никогда до добра не доводили. И чтобы прийти в себя, я ударил кулаком о землю. Раз. Ещё раз. Боль отрезвила, это всегда срабатывало.

Стиснул зубы, чувствуя, как дрожь уходит. Сейчас было не время для слабости. План складывался в голове сам собой.

Зыков среагировал как опытный командир – быстро и точно, отталкиваясь только от моих наблюдений и слов.

– Если они начнут сортировку, – прошептал Зыков, – стариков и детей отдельно – значит, готовят к расстрелу.

Я это и без него это понимал, но ничего не ответил, ибо думал, как поступить. Этих людей нужно было спасти. Но при провале лягут все…

Убрав бинокль в сторону, посмотрел на группу. Ганна тут же схватила бинокль, уставилась туда, куда смотрел я, и задрожала ещё сильнее. Она плакала, хоть и звука не издавала. Помнила, что случилось с тетёй и дядейедушкой.

Зыков же, смотрел на меня с каким-то ожиданием в лице. Как будто временно согласился, что я командир, а не он. Что было странным. Митяй молчал, но в его тишине было другое.

Я помнил его первую реакцию и понимал, что он думал о другом, не о том, о чём я и Зыков. Он прикидывал шансы, оценивал трофеи, взвешивал, сколько оружия и патронов можно будет подобрать с убитых, сколько еды выгрести из домов.

– У нас с собой нет гранат, патронов – в обрез, – тихо, но сказал я. – Если пулемёт оживёт – нас сметёт. И сарай они подожгут вместе с людьми. Однако, – все смотрели на меня. Даже Ганна, которая никак не могла успокоиться. —

Охраны почти нет.

Митяй чуть наклонил голову, прислушиваясь.

– Ты знаешь это место? Была здесь раньше?

Она коротко кивнула.

– Знаешь, как подползти к грузовику, так, чтобы нас не заметили? – спросил я у Ганны.

Она медленно повернулась к хутору, смахнула слезы с лица, и взялась за бинокль. Через минуту, ответила:

– Там, за сараем, овраг, – прошептала она. – Он идёт вдоль плетня, потом выходит к заднему двору. Если ползти по дну, нас не увидят. Я покажу тропу.

Зыков быстро прикинул в уме.

– Если мы подберёмся к кабине, можно снять расчёт пулемёта одним махом!

– Да, – кивнул я. – Без пулемёта у них останется только стрелковое оружие. И если действовать быстро… – я на секунду замолчал, прикидывая варианты. – Нет, стрелять нельзя. Фрицы в панике начнут лупить во все стороны.

– Угу, – хмыкнул Зыков. – Гады могут начать стрелять по ним, если поймут, что на них напали.

– Значит, нельзя, чтобы они поняли, – сказал я. – Так, тогда, никаких винтовок. Точнее, с собой-то мы их возьмём, но пользоваться не будем, до острого момента.

Митяй хмыкнул, затем попросил бинокль и, после осмотра, заявил:

– Я возьму одного из тех двоих у крыльца, когда на обход пойдёт, – прошептал он. – Тихо. У меня есть нож.

Я посмотрел на него и впервые увидел в нём не просто мародёра, а бойца, который знает своё дело. Тот, в свою очередь, протянул бинокль Зыкову.

– Нас мало, – сказал старшина. – Их там может быть больше.

Я не мог с ним не согласиться. Тем более, что у нас ещё были гранаты, только за ними надо было вернуться.

– Возвращаемся, – приказал я. – Нам нужен Гена и все мои запасы. Это так оставлять нельзя…