Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 63 страниц)

Глава 14

Имущество таскали без остановки. До темноты оставалось полтора часа.

Я стоял у схрона на гряде и смотрел, как они работают. Паники не было. Строя и общего сбора тоже – каждый знал своё место, и это была единственная хорошая новость за день.

Зыков гонял их по одной ему видимой схеме: двое несли ящик, третий тащил мешки, четвёртый увязывал ремни. Люди двигались молча, не тратя сил даже на ругань, хотя по лицам я видел, как старшина их достал.

Говорили мы на ходу – стоять было некогда. Я шёл рядом с Зыковым и Ганной и вслух перебирал то, что уже сосчитал.

– Пять причин отмены. По порядку. Груз: жерди, лодки, собаки. Только старик его назвал, а я ещё не видел. Значит, пока не факт. Проверю сам, у горловины. Связной вышел: Гена лежит в яме под гривой и ждёт ответа. Тревоги нет ни здесь, ни на станции. Эшелон пришёл внутри окна: вторая ночь из трёх. Раньше срока – но не позже. Гражданские на платформах – проверю на месте.

Я остановился и посмотрел на Ганну.

– Ни одна из пяти не сработала. Отменять пока не из‑за чего. – Помолчал. – Только причин теперь шесть. Шестая: пока семьи в городе, трубку в дежурке никто не снимает.

Вчера у родника я загибал пальцы и семьи в тот список не вписал. Считал их не причиной отмены, а условием, без которого операции просто нет. Условие и стало задачей номер один.

– Номер, длину, час и свежие позывные старик отдаст только после темноты, – продолжил я. – А до Замошья двое суток ходу. Времени у нас нет вообще.

Зыков сплюнул в мох.

– Значит, упрощаем то, что планировали, – сказал он.

– Разводим на два этапа. Первый – до звонка: семьи выходят за городскую черту и ждут в одной точке. Второй – после взрыва: Ганна уводит их к Замошью, пока немцы стягивают патрули к станции.

Я повернулся к Ганне.

– Точка одна. Старая кирпична за шоссе, печь и глиняный карьер. Безопасной я её не называю: после тревоги такие места смотрят первыми. Она нужна мне не как укрытие, а как место, где я своими глазами пересчитаю восьмерых. Из города до канавы их ведёт путеец, тот, что знает проход через огороды. У печи он передаёт их тебе и уходит на смену. Знаешь это место?

Ганна кивнула.

– Знаю. Печь стоит, карьер оплыл, из карьера пролом в канаву. Оттуда можно уйти и назад, и вбок.

– Хорошо. И считай сразу худшее: как рванёт, немцы закроют выходы из города в первые же минуты. Значит, к тому часу твои восемь душ должны быть уже за шоссе, а не у шоссе.

– За шоссе будем, – сказала она. – Ты другое посчитай, командир. Там трое детей. Дитё в темноте орёт не со страха. Дитё орёт, когда мать его за руку рванёт. А мать рванёт, если рядом чужой шаг, – потому что разобрать его она не умеет.

Ганна упёрла руки в бока.

– Мне нужен человек с оружием. Такой, чтобы немецкую ругань от команды на слух отличил. И услышал раньше баб.

Я посмотрел на Зыкова.

– Гринь.

Старшина не стал возражать. Он уже всё просчитал.

– Гринь тебя по‑немецки не заменит, телефонную формулу не выговорит, – сказал Зыков. – Но команду и окрик понимает. На отходе базы было двенадцать работоспособных. Станет одиннадцать.

Я кивнул, и тут в разговор влез Тарасов, который всё это время шёл за нами молча.

– Я пойду вместо Гриня, – сказал он.

– Нет. По‑немецки ты не слышишь. И капитан мне нужен здесь: Зыков решит уходить по другой нитке – своих поведёшь ты. Они держатся на тебе. Уйдёшь – сломаются на первой мочажине.

Он кивнул, отвернулся и пошёл. Не к своим: сначала свернул к схрону и постоял там, глядя на воду.

– Чук, – позвал я.

Пацан вынырнул из‑за валуна, где ждал ответа.

– Гене слово в слово. «Семьи выводим первыми. Клипсы не ставить, пока не будет моего сигнала. Точное решение – после данных у переезда». Повтори.

Чук повторил. Слово в слово, как учили.

– Иди.

Он кивнул и растворился в ельнике.

Я смотрел ему вслед и складывал то, что получилось. Сначала люди, потом рельсы. Не пересчитаю восьмерых у печи – не будет сигнала. Не будет сигнала – Гена не поставит клипсы, немой не снимет трубку, и стрелка останется целой. А заряд после этого придётся снимать уже завтра, под усиленной охраной, с одним капсюлем на всё.

* * *

Я шёл к дальней землянке, где лежали тяжёлые. Даша ждала у входа, скрестив руки на груди, и смотрела так, будто я пришёл забрать у неё последнее.

– Отсрочка на сутки, – сказала она без предисловий. – Если немцы войдут раньше, чем вы вернётесь, они останутся вообще без ухода.

– Сутки отсрочки – это разгруженный эшелон. Настил, лодки, патроны. Батальон в болоте. Отсрочка спасает троих сегодня и убивает шестнадцать послезавтра.

Спорить она не стала. Двадцать восемь минут до гряды она вчера прошла ногами и знала их лучше меня.

– Тогда два вопроса, и оба мои, – сказала она. – Чем я их оставляю и когда вы возвращаетесь. Вода на пять суток, сухари на пять, вторая печурка. Повязку Кузьмину я перебила час назад, следующую менять на третьи сутки. Не сменит никто – заражение пойдёт выше, и тогда ему уже не повязка понадобится.

– Возвращаемся, как только убедимся, что за гатью не следят. Если нас не будет двое суток, на третьи идёшь ты. Одна, по воде. Потом – раз в сутки; след уводишь в мочажину.

– А Костя?

– Костя сюда не ходит совсем. Ни за забытым мешком, ни потому, что ему покажется, будто стало тихо. Он знает обе нитки, гряду, схрон и родник. Скажешь ему это сама, при мне и при Зыкове.

Даша кивнула. Один раз, коротко – как вчера на гряде.

– Идите, – раздался из землянки хриплый голос.

Кузьмин лежал на спине, укрытый до подбородка, и его трясло крупно, рывками, как на морозе. Губы были сухие, в трещинах. От повязки на бедре шёл тот самый сладковатый душок, который я хорошо помнил по Воронову и ещё лучше – по Чечне.

– Идите, – повторил он. – Мы тихо отлежимся.

Он делал понятное дело: закрывал наш с Дашей спор и снимал с меня вину. Ни того, ни другого я ему не позволил.

– Кузьмин, ты… – начала было Даша, но я приложил палец к губам.

Я вошёл, опустился на одно колено и снял с плеча мешок, который тащил от схрона. Фляги, сухари, соль, вторая печурка, жестянка с огарками. Оружия в мешке не было: гранаты лежали здесь со вчерашнего вечера, по одной у каждого изголовья.

И тут третий, тот, что справа, повернул голову.

Хомутов. Я вспомнил его по риге: он тогда держал одну из задних ручек носилок и не выпустил её, хотя у самого из‑под ремня текла кровь.

– Забери, командир, – прохрипел он. – Мою забери.

Он смотрел не на мешок. Он смотрел на гранату у своего изголовья.

– Смерти я не боюсь, – сказал он, выдавливая слова по одному. – Меня жарит так, что я себя не помню. Очнусь ночью, руку протяну – и всех троих заберу. Оно нам надо?

Отдать её Кузьмину на хранение – переложить решение на человека, который сам через раз в сознании. Забрать совсем – отнять у него последнее, что осталось от собственной воли.

– Даша. Бечёвку.

Я обмотал гранату бечёвкой крест‑накрест, прихватив кольцо, затянул два тугих узла и положил её обратно – не у изголовья, а в ногах, под лапником.

– В бреду не нащупаешь, – сказал я. – В ясной голове развяжешь. Два узла – и она твоя.

Хомутов смотрел на бечёвку долго. Потом закрыл глаза.

– Годится, – сказал он.

Я простился с каждым по имени и вышел.

Свежие края дёрна у входа притоптал сам, лапник уложил заново, чтобы не белели срезы. Потом увёл след на сорок шагов в сторону, к дальней мочажине, и оборвал в воде. Работа была на десять минут, и сделать её мог любой. Я сделал сам. Не из недоверия – просто пока руки заняты, легче.

Еды и воды им хватало на пять суток. Не больше.

Даша вышла следом. Глаза были на мокром месте, но говорила она о деле.

– Флягу я поставила справа от Кузьмина, левой рукой он не достанет. Печурку топить только ночью и только сухим лапником: сырой даст дым. Коры им оставила на трое суток, больше у меня нет.

– Принято, – сказал я.

* * *

К наблюдательной сосне я подошёл, когда стемнело окончательно. Петька окликнул меня из темноты раньше, чем я его увидел, и отзыв взял целиком, до последнего слова.

– Кто учил?

– Дядька Зыков, – отозвался он сверху и слез на нижний сук. В руках у него был обрезок бересты и тупой гвоздь.

– Докладывай.

– С юга за день – две подводы и шестеро пеших. Собак не было.

– Что‑нибудь новое заметил?

Он нахмурился, вспоминая, чему его учили накануне.

– Я теперь не просто людей считаю, а смотрю на метки. Немцы ставят пары кольев, а на них делают зарубки так, чтобы скошенный край смотрел на север.

Я присмотрелся: в темноте береста белела пятном.

– Сколько таких пар ты насчитал?

– Три. Они стоят примерно в пятидесяти шагах друг от друга. И все эти скошенные края смотрят на север – прямо в сторону нашего ельника.

В это время из темноты вынырнул Архип. Старик был мокрый по грудь, грязь лежала на нём слоями, а лицо было злое, словно он лично поспорил с каждым болотным духом.

– Обошёл три брода, – он отряхнул руки о штаны. – Два промерили – вехи стоят. К третьему не полезли: дно илистое, там пусто. Вех не трогал, только считал.

Я свёл Петины колья с Архиповыми бродами. Получилась одна линия.

Немецкая разметка тянулась не по дороге и не по гати Чука. Она шла вдоль гривы, параллельно нашей резервной нитке. Триста шагов. Для болота – почти рядом.

Фрол выбрал гриву потому, что на ней можно положить настил: единственная сухая полоса среди топи. Немцы нашей базы не нашли. Они нашли то же место, что и Фрол, и читали болото не по нашим следам, а по тем же законам, что и он. Такое совпадение не устранишь казнью проводника.

Короткий отход, рассчитанный на двенадцать минут, теперь выводил людей прямо навстречу цепи.

И была вторая цифра, которую я досчитал уже сам. Дальняя землянка с тремя лежачими находилась в двух сотнях шагов от размеченной линии. Ближе, чем гряда. Ближе, чем схрон.

След от неё я увёл в воду час назад собственными руками. Теперь это было единственное, что стояло между тремя ранеными и теми, кто ставит вехи.

– Стас, – окликнул меня старшина. – Ты чего там завис?

Я обернулся на голос, увидел Зыкова, который направлялся к нам.

– Епифанцев на второй мочажине жердь поднял, – сказал он. – Решил, что мешает, и вытащил на кочку.

Вот это оставлять до утра я не стал.

– Показывай.

Мы дошли до мочажины вдвоём. Жердь лежала поверх мха, светлым срезом вверх: с трёх шагов её видел даже я. Я разулся, влез в воду по колено, нащупал ногой дно, уложил жердь обратно и притопил, придавив двумя пластами дёрна. Потом отошёл и посмотрел с трёх шагов. Не читалось.

Даша посмотрела бы на это отдельно. Зато Фролу теперь не тратить на это ночь.

– Не наказывай, – сказал я, вытирая ноги о траву. – Объясни. Он не вредил, он думал, что помогает. Не понял – значит, ему не сказали.

– Скажу, – ответил Зыков.

Я коротко пересказал ему то, что принесли Архип и Петя.

Зыков не стал ни ахать, ни ругаться. Постоял, посмотрел в сторону гривы и предложил обход.

– Можно уйти по воде мимо гряды, – сказал он. – Крюк выйдет с версту. И схрон останется в стороне. Зато на инженеров этих не наткнёмся.

Я посчитал вслух, чтобы посчитал и он.

– Верста по этой воде – это ещё двенадцать минут сверху. Значит, не двенадцать до укрытия, а двадцать пять. И всё, что мы сегодня перетащили на гряду, там и останется.

– Останется, – согласился Зыков.

– Тогда так. Пойдёшь по длинной нитке – берёшь только то, что на людях: оружие, патроны, медицинское. За ящиком не возвращается никто, даже если кажется, что успеет.

– А если они у гривы всё‑таки не пойдут?

– Тогда идёшь по короткой нитке и забираешь схрон. Решаешь сам, на месте. Не спрашиваешь, не ждёшь и не объясняешь.

Зыков посмотрел на меня чуть дольше, чем обычно. Потом кивнул и пошёл к охранению.

– Слушай новую задачу, – сказал я Пете. – Если вехи начнут переставлять ночью, дёрнешь верёвку три раза. Не дожидаясь утра и не проверяя, кто их переставляет.

– А если это свои?

– Свои вехи не переставляют. Дёргай.

Ганна с Гринем ушли к городским огородам отдельным путём ещё засветло. Они начнут собирать семьи, пока я буду брать у переезда номер, длину и свежие позывные. Наши маршруты не сходятся до самой кирпични.

Перед выходом я посчитал себя, как считал всех остальных.

Связной у переезда – как стемнеет. От переезда до кирпични канавой, не спеша, – сорок минут. Пересчитать восьмерых и выпустить Ганну – ещё десять. Обратно к путям – час. Нужный состав подадут глубокой ночью.

Выходило впритык. Но выходило.

Опоздаю на любом из этих отрезков – сигнала нет. Нет сигнала – Гена не ставит клипсы, немой не снимает трубку, и мы просто уходим с невзорванным зарядом в мешке.

Вышли налегке. Аммонал, капсюль, натяжной взрыватель и проволоку нёс Фрол. Оружия взяли по минимуму, только короткое. Винтовки, лишние подсумки и шинели остались в схроне. Человек с винтовкой на путях – уже не рабочий, а диверсант, и разбираться с ним будут не разговором.

Даша перехватила меня у выхода с острова. Обняла коротко, ткнулась щекой в плечо и сразу отстранилась – будто это была часть работы, а не прощание.

– Одно условие, – сказала она, глядя мне в подбородок. – Пойдёт кровь – ты больше не командуешь. Не спорь: человек, который харкает, через десять минут перестаёт слышать. А кто ведёт вместо тебя – назови сам и вслух.

– Архип ведёт до воды, – сказал я так, чтобы слышали оба старика. – По заряду последнее слово у Фрола. На отходе все идут за Архипом и не спорят.

Архип кивнул. Фрол буркнул что‑то в бороду.

Даша сунула мне в ладонь новый узелок – тугой и тёплый от её руки.

– Ива и липа. Старую отдай, перетру.

Я отдал. В моей тряпочке оставались труха и горький запах – всё, что уцелело после зольного отвала.

Петька подошёл, когда Даша уже ушла к лазарету. Мялся, переминался, и Мурзик недовольно завозился у него за пазухой.

– Товарищ командир. Возьмите Мурзика.

– Почему?

– Я на сосне до последнего, – сказал он, не глядя на кота. – Дёрну верёвку и слезу последним. А если наши пойдут по длинной нитке, догонять придётся по воде, по грудь. С ним за пазухой не догоню.

Он всё посчитал сам и посчитал верно. Именно поэтому ответ был «нет».

Рыжая морда, зелёные глаза. Перрон, гарь, расплетённая косичка и «поклянись, что вернёшься за ним». Брать кота на диверсию нельзя: это лишний звук, лишний груз и лишняя жизнь, за которую придётся отвечать в минуту, когда отвечать будет нечем.

– Кот остаётся здесь, – сказал я. – Перед выходом занесёшь его в землянку и придавишь дверь, чтоб не вышел. На сосну идёшь без него.

– А потом?

– А потом – как выйдет. Твоя задача – верёвка, не кот.

Петька прижал его крепче и ушёл, не сказав ни слова.

Тарасов подошёл, когда мы уже выстраивались у кочек. Я подозвал Зыкова, чтобы капитан говорил при нём.

– Разреши бить, – сказал Тарасов. – Если полезут в болото раньше, чем мы вернёмся. Хоть чтобы задержать.

– Слушайте оба. Бой за остров запрещаю. Короткое прикрытие отхода разрешаю: залегли, три‑четыре выстрела, ушли по отходной нитке. Кто ведёт отход – Зыков. Кто прикрывает и сколько – по его слову, не по своему.

– Есть, – сказал Зыков.

Тарасов кивнул, развернулся и ушёл в темноту. Согласился он слишком быстро: человек, который спорил со мной три дня подряд, сегодня не спорил ни разу.

Зыков довёл нас до края воды.

– Нитку меняю сам, – сказал он. – Схрон бросаю, если иду по длинной.

– Меняешь.

– И за вами никто не идёт. Ни при каких.

– Верно.

– И людей я вывожу, когда решу. Хоть в ту же минуту.

– Выводишь.

– Есть, – отрезал старшина.

Впереди, за камышами, чернел город. Кот остался в землянке за моей спиной, дверь придавлена жердью. Девочка, которой я его обещал, – за тысячу вёрст, если жива. А человек в чистых городских ботинках ходит по депо и спрашивает, сколько ей лет.

Из всего, что я людям обещал, сегодня у меня на руках не было ничего.

Выход был по воде. Тёмная стоячая жижа доходила до щиколоток. Мы двигались медленно, стараясь не плескать. Архип шёл последним и убирал след у входа. Голыми руками поднимал примятую траву, разравнивал мох, расправлял камыши, чтобы примятые стебли не указывали направление.

Мы прошли с версту, когда навстречу из ельника выскользнул Чук. Босой, мокрый по грудь, щиколотки в крови от осоки.

– Дядька Гена сам вышел мне навстречу к вешке, до ямы я не дошёл.

Сначала Чук доложил своё. Потом передал чужие слова, как учили:

– Старик перенёс точку. Не переезд – водокачка. Час прежний.

– Повтори.

Чук повторил. Слово в слово.

Я остановился.

– Третий раз за трое суток, – сказал я Архипу. – Будка, сарай, переезд. Теперь водокачка.

Архип промолчал, но по лицу было видно: ему это нравилось не больше, чем мне.

Версий было две, и обе рабочие. Первая: старик бережёт людей – места засветились, за переездом могли следить, и он сдвигает точку, чтобы оторвать хвост. Вторая: он ведёт нас туда, где удобнее не нам. Водокачка стоит на открытом, подходы просматриваются, прятаться там негде.

А была и третья мысль, и она мне не понравилась отдельно.

Водокачка – то самое место, откуда Архип должен видеть обходчика, чтобы запустить Фрола к стрелке. Старик перенёс встречу ровно туда, где в эту ночь и без него будет лежать мой человек.

Совпадение. Или кто‑то знает про нас чуть больше, чем должен.

Отменять я не стал. Отменить – значит потерять ночь, а ночь у нас одна. Значит, проверяем подходы.

Я распределил задачи вслух, чтобы Архип и Фрол услышали.

– Архип. Идёшь первым, ложишься за час. Смотришь не на площадку, а на подходы. Больше двух посторонних, свежая боковая тропа или человек, который не уходит после срока, – контакт отменяется, и ты уходишь, не дожидаясь меня.

– Понял.

– И считай время назад. К часу встречи ты уже должен лежать на своей позиции у водокачки, а не добегать к ней в последний момент. Не успеваешь закончить проверку – говоришь сразу. Тогда Фрол к стрелке не идёт вообще.

Старик подумал.

– Успею. Если у старика там чисто.

– Не будет чисто – значит, старик сам всё отменил.

– Фрол. После развилки – к яме под гривой. Сидишь там и один к путям не суёшься, даже если тебе покажется, что мы опоздали.

– И заряд при мне, – буркнул старик, поправляя мешок на плече.

– И заряд при тебе. Возьмут тебя – у отряда не останется ни сапёра, ни аммонала, и всё это кончится вместе с тобой.

– Тогда не возьмут, – сказал Фрол и ушёл первым.

– После встречи я иду к кирпичне, к Ганне, – сказал я Архипу. – Пересчитаю восьмерых своими глазами и только после этого дам сигнал Гене. Не пересчитаю – сигнала нет, и никто ничего не начинает.

– Чем сигнал? – спросил Архип.

– Через Чука. Он передаст Гене одно слово: «вышли». Не дождётся Гена этого слова – клипсы не ставит и уходит по канаве.

Архип ушёл к водокачке – ему ложиться за час. Я дал ему отойти шагов на триста и пошёл за ним.

К водокачке я вышел за полчаса до срока. Залёг в бурьян у насыпи и стал ждать знака. Условились просто: Архип дважды подаёт голос выпью – значит, чисто, можно идти.

Крика выпи не было.

Зато наверху, на площадке водокачки, где света не бывает ни в одну ночь, кто‑то зажёг фонарь.

Глава 15

Фонарь наверху горел ровно.

Не качался, не шарил по путям, не искал. Стоял у самых перил площадки и светил вдоль линии – туда, где под жестяными козырьками темнели стрелочные огни.

Я лежал в бурьяне и думал, что это может значить.

Крика выпи не было. Ни одного, ни двух.

Вместо него из темноты поднялся Архип – шагах в четырёх от меня, оттуда, где полминуты назад была только трава.

– Голос не подал, – сказал он. – Побоялся. Наверху уши.

– Докладывай.

– Четверо путейцев подходили со смены. Постояли внизу, покурили, ушли к депо. Эти пустые. – Он помолчал. – А наверх лазили двое. С фонарём и с узлом, тяжёлым. Вниз не спустились. Лестницу за собой не убрали.

– Немцы?

– Сапоги немецкие. Один в шинели.

Я лежал и прокручивал в голове факты.

Двое сидят на высоте, с фонарём, который светит вдоль путей, и с узлом, который тащат наверх только тогда, когда собираются сидеть долго.

Наблюдательный пост. Свежий, сегодняшний.

Оттуда видна линия до самой стрелки. И оттуда же видно всё, что ползает понизу, – если посветить. Пока они светят вдоль. Пока.

И тут я упёрся в собственный приказ.

«Больше двух посторонних, свежая боковая тропа или человек, который не уходит после срока, – контакт отменяется». Я сказал это вчера, вслух, Архипу в лицо, и Архип запомнил, как он запоминает всё.

Трое пришли и ушли. Двое не ушли и до утра не уйдут.

По моему собственному счёту встреча была отменена дважды.

– Идём, – сказал я.

Архип не шевельнулся.

– Ты сам сказал…

– Я помню, что я сказал. И отменяю это сам, вслух, при тебе, чтобы потом не врать себе, будто оно как‑то само так вышло. Ночь одна. Без данных мы не операция, а четверо мужиков в темноте.

Он посмотрел на фонарь наверху, потом на меня.

– Тогда я лягу ближе, – сказал он. – К основанию. Оттуда меня сверху не видать.

Это было всё, что он думал о моём решении, и мне хватило.

Я посмотрел на часы. В первую ночь, под будкой, они лежали у Архипа, и он вернул их: свои сроки старик всё равно считал мысленно и за трое суток не ошибся ни разу.

До времени оставалось восемь минут.

* * *

Она вышла из темноты за минуту до срока, и это была женщина.

Не рабочий, которого я ждал. Не тот, кого водил Гена. Женщина в тёмном платке, туго завязанном под подбородком, в мужском ватнике не по росту.

Связь должна быть через Богатырёва. Рабочий засветился – старик мог его сменить. Но нового я принимал только после двух отдельных проверок. Это было моё условие, я выложил его старику в первую же встречу, и он его принял.

Значит, либо прежний рабочий засветился и Богатырёв задействовал замену, либо мне подводили чужого человека. Отличить одно от другого можно было только здесь.

Она шла по тропе и оглядывалась – не так, как проверяют хвост. Так оглядываются, когда боятся сбиться с дороги, которую показали один раз.

Я дал ей постоять у основания водокачки. Полминуты. Минуту.

Одна.

Тогда вышел.

Пароль она проговорила чисто, без запинки, тем ровным голосом, каким читают заученное наизусть и непонятое. Отзыв приняла правильно.

Мне этого было мало.

– По какому времени тебе назвали срок?

Она моргнула.

– Он велел передать: по немецкому. – И тут же, торопливо: – А что это значит, я не знаю. Я не спрашивала.

Стало теплее. Старик гонял меня этим самым «по немецкому» ещё через рабочего, и человек, которому положили в рот чужие слова, донёс их, не поняв и не отполировав.

Я поставил вторую проверку.

– Он про синий фонарь ничего не передавал?

– Нет, – сказала она сразу. – Про фонарь ничего не было.

Подставная согласилась бы. Подставная всегда хочет знать чуть больше, чем ей дали.

– Ты как сюда прошла? Ночь.

Она приподняла руку. На локте висел котелок, обвязанный тряпицей, и из‑под тряпицы тянуло варёной картошкой.

– Мужу на смену несу, – сказала она волнуясь и размахивая котелком. – Меня тут третью неделю видят.

Жестянки у неё не было и быть не могло: ночные пропуска на станции у двух мужиков, и оба сегодня нужны на путях. Зато баба с котелком на станционной тропе – это не событие. Событие – это рабочий, которого уже спрашивали в депо.

Значит, старик нитку не порвал. Он убрал с неё засвеченного человека и дал новой связной ровно столько, чтобы я мог проверить её отдельно. Моё лицо на путях подорожало, а её – нет.

– Говори.

Она закивала и начала загибать пальцы, вспоминая. Я остановил её, достал огрызок карандаша и обрывок бересты и записал сам, переспрашивая по два раза.

Номер она выговорила по цифрам, как стишок. Час подачи – я вычел немецкий час и положил рядом по‑нашему. Длина: семнадцать единиц, из них две платформы под жерди. Позывные – два слова, которые она произнесла с чужим, вывернутым выговором, потому что запоминала звук, а не смысл.

И число осей. И метку, за которой хвост обязан освободить перевод.

Три часа двадцать.

Больше, чем я насчитывал себе у наблюдательной сосны. Радости в этом не было никакой: лишнее время на войне в кармане не лежит, его отбирают по частям, и первый кусок у меня отняли через минуту.

А пока я посчитал вагоны и понял, что первая беда уже здесь.

Осей она назвала тридцать восемь. Пятнадцать крытых по две да две платформы по четыре – сходилось. Значит, старик не переписывал ведомость, а считал сам, ногами вдоль состава: в вагонах врать легко, в осях неудобно.

Тупик берёт восемнадцать обычных вагонов. Старик в сарае обещал мне состав не длиннее пятнадцати – с запасом, по‑хозяйски. А дал семнадцать. И две из них платформы, а платформа под жерди длиннее крытого вагона на добрую треть.

Пятнадцать крытых плюс две платформы – это и есть те самые восемнадцать. Впритык. Может, с метром. Может, без.

И это ещё не всё. Вагоны в тупик сами не заедут: их туда затолкают, а паровоз останется снаружи и должен будет потом сам сойти с перевода назад. Не влезут вагоны – паровоз встанет на остряках, и стрелку не вернут ни через час, ни к утру.

«Если хвост не сойдёт с перевода, дежурный стрелку не вернёт. Не вернёт – проволока слабину не выберет, взрыватель не сработает, и наш единственный заряд останется лежать под тягой до утра. А утром по нему пройдёт обходчик с фонарём».

Заряд, который не рванул, – это не осечка. Это подпись. И не под моей фамилией: первыми возьмут тех, кто в ту ночь был на смене.

Я это отложил. Разбираться было с кем, но не с ней.

– Дальше, – сказал я.

– Третий не вышел на смену. – Она заговорила тише. – Его в депо забрали. Документы проверять.

– Когда?

– Днём. К вечеру не вернулся.

Я молчал секунды три.

Третий – это тот, у кого свояк с семьёй в одном дворе. Свояк, жена свояка и их малец – трое из моих восьми. Если он к ночи заговорил, у того двора уже стоят.

А если не заговорил, то стоят всё равно, просто позже.

– Богатырёв про него что сказал?

– Что работу его теперь делать некому.

Коротко и по существу. Старик даже через чужой рот не тратил слов.

Значит, у остряка Фрол будет один. Укладка на нём, щебень на нём, трава на нём. Пять минут превращались в семь. Может, в восемь.

– Ещё что?

– Тот, в штатском, опять приходил. – Она сказала это совсем шёпотом. – Спрашивал про молодого, что с бригадой ходил на третий путь.

«Приметы описаны. Злой путеец с маслёнкой отработан и больше не мой».

Я снял кепку и сунул её за пазуху, а на голову натянул то, что нёс в кармане с самого выхода, – рваный треух. Телогрейку застегнул под горло.

Делать это надо было не завтра и не после кирпични, а сейчас, пока я ещё никому на глаза не попался.

– Всё?

– Всё.

Она сделала шаг в сторону – и обернулась, и взяла меня за рукав. Крепко, всей пятернёй, как берутся в темноте за поручень.

– Пан… – Она смотрела снизу вверх, и лицо у неё было не испуганное. Оно было решённое. – Мой муж просил передать… чтобы вы увели меня и детей первыми. Его ждать не нужно.

Я стоял и держал в кулаке бересту с номером эшелона.

Человек, который отдаёт своих и остаётся, всегда думает, что делает нам подарок. Он не понимает, что платит вперёд за то, чего ещё не случилось.

Я разжал её пальцы. Мягко.

– Мы выведем вас, – сказал я. – Всех. Иди домой и жди. Постучат – выходишь сразу, с одним узлом, и в хату больше не возвращаешься. Ни за чем.

– А он?

– За него отвечаю я.

Она кивнула и пошла. И до самой темноты оглядывалась.

Я смотрел ей в спину и думал, что взял на себя ещё одного человека, которого не видел ни разу и вытащить не могу.

– Ну? – сказал Архип, поднявшись рядом.

– Двое суток мы ходили за этими цифрами, – сказал я. – А получили половину и один вопрос.

– Какой?

– Влезет ли в тупик состав, который старик обещал короче. – Я сунул бересту за пазуху. – К кирпичне. По канаве.

* * *

От водокачки до кирпични канавой выходило ближе, чем от переезда: тридцать минут вместо сорока. Единственное, что мне подарила эта перенесённая точка.

Шли молча, и всё это время у меня в голове стояли семнадцать единиц, паровоз и предельный столбик.

Огороды начались с запаха: подгнившая ботва, зола, сортир. За кривым забором горбились грядки, а у самого пролома стояли люди.

Я насчитал восемь силуэтов раньше, чем разглядел лица.

Восемь. Значит, у двора третьего путейца сегодня ещё не стояли.

Радости и в этом было немного. Человека взяли днём, а его свояка с семьёй выпустили к пролому вечером: стало быть, он пока молчит и его пока бьют. Или бумага с адресом просто не успела пройти по инстанциям. И то и другое кончается одинаково, вопрос только в часах.

Девятым был мужик. Путеец. Он передал их молча – просто отступил в сторону и мотнул головой: принимай.

– Дошли чисто?

– Чисто. – Он не смотрел ни на кого из восьми. – Мне на смену.

По уговору он должен был довести их до печи и там сдать Ганне. Ганна вышла ему навстречу сюда, к пролому, – на четверть версты ближе к городу.

Правильно вышла. У него за спиной смена, а у неё ноги.

И тут я понял, что среди этих восьми – женщина в тёмном платке и двое малых у неё в подоле. Та самая. Она успела дойти домой раньше, чем к ней постучали.

Мужик постоял ещё секунду, глядя мимо жены, повернулся и ушёл.

Не обнял. Не попрощался. Так уходят, когда знают: скажешь хоть слово – не уйдёшь.

Ганна выступила из‑за забора.

– Узлы смотрел?

– Сейчас.

Я прошёл вдоль всех. Один узел на семью – так было условлено, и так у них и было, кроме одного места.

Женщина у крайнего столба держала обеими руками деревянный короб. Швейная машинка. «Зингер», немолодой, с потёртым лаком по углам.

– Это не узел, – сказал я.

– Это хлеб, – сказала она. – Я ею кормлю. Двоих.

Я не стал ни уговаривать, ни орать.

Её ребёнок спал на руках у соседки – соседка держала его и свой узел разом, и было видно, что долго она так не пронесёт.

– Слушай сюда. Идти двое суток, по воде, детей несут на руках. Машинка – или свободные руки. У тебя десять секунд.

Она открыла рот. Задышала часто, как рыба, и стала оглядываться на других, ища, кто заступится.

Никто не заступился.

Я считал про себя и молчал. На восьми она всхлипнула и разжала пальцы.

Короб мы спрятали в подполе сгоревшего сарая, в трёх шагах от забора, и завалили горелой доской. Место я показал пальцем ей одной.

Это не отняло у нас и минуты, зато отняло у неё главную причину вернуться. Она не бросила своё добро. Она его спрятала до лучших времён – а за спрятанным не бегают ночью через комендантский час.

– Восемь, – сказала Ганна вслух, обводя их взглядом. – Пять больших, трое малых. Всё, как сговорено.

– Восемь, – подтвердил я.

И в эту секунду за забором зашуршало, и в пролом протиснулись двое: женщина, которая тут же попятилась обратно в темноту, и девочка, которую она подтолкнула вперёд.

Женщина ушла раньше, чем я успел сказать хоть слово. Просто растворилась в огородах.

Девочка привалилась к столбу. Худая, лет девяти. Левая нога ниже колена замотана тряпками, и тряпки были мокрые не от воды.