Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 63 страниц)

Глава 15

Мы шли на восток, держась оврагов и густых зарослей, подальше от открытых мест. Я впереди, Сидоров – метрах в трёх позади, с моей мосинкой. Тело ещё не отошло после той проклятой гати: горло саднило, в груди застряла сухая жёсткость, ноги переставлялись будто чужие, ватные. Но азарт разведки уже подбирался, глушил слабость. Знакомое дело. Перед делом всегда так – тело сдаётся, а голова, наоборот, проясняется.

Сидоров нагнал меня, пристроился по левую руку.

– Слышь, командир… а вдруг там и правда наши? – сказал он тихо, почти просительно. – Гаубицы-то знакомо бьют. Я этот звук ни с чем не спутаю.

Я не ответил сразу. Просто опустил глаза и кивнул себе под ноги.

Земля у кромки оврага была разбита. Не лошадиными копытами, не одиночным следом беглеца, а тяжёлой колеёй: широкие борозды от скатов, продавленные глубоко, в палец. А рядом, поверх, – частая ёлочка от гусениц. Я присел на корточки, тронул край колеи. Сухая корка, но под ней ещё влажно. Свежее. Прошли недавно.

– Гена, – позвал я негромко. – Подойди-ка сюда. Смотри.

Он подошёл, глянул, нахмурился:

– Ну, проехал кто-то. Может, наши отходили? Технику тянули?

– Наши так не отходят, – я мотнул головой и пальцем обвёл колею. – Видишь, как ровно идёт? Без рывков, не петляет. Тут не бегут, тут едут. По-хозяйски. И не один, и не два – колея в колею, накатанная.

Чуть в стороне, у самого куста, валялся окурок. Я поднял его, повертел. Жёлтая бумага, плотная, не наша махорка в газетном клочке. Рядом – смятая жестянка с непонятными буквами, вылизанная дочиста.

– Консервы жрали, – я кинул жестянку обратно в траву. – И курили с удовольствием. Так враг себя ведёт, когда уверен, что никто его не тронет.

Сидоров молчал. Я видел, как у него ходят желваки. Он хотел поспорить, но спорить было не с чем – следы лежали перед глазами.

А вскоре спорить стало не с чем вдвойне. Сначала – лёгкий гул, ровный, далёкий. Потом он окреп, разложился на звуки: моторы, лязг, скрип, чьи-то голоса. Немецкий говор, отрывистый, спокойный.

Я поднял руку, остановил Сидорова, и мы залегли в кустах у самой кромки. Прижался щекой к холодной, сырой земле, вытащил бинокль, подвёл резкость.

И увидел тракт.

Он был забит. Не колонна – река. Грузовики, нагруженные амуницией и солдатами, шли впритык, борт к борту. Между ними ныряли мотоциклы с колясками – связные, по тому, как нагло обходили строй. Дальше ползли бронетранспортёры, угловатые, серо-зелёные. На обочине, у развилки, стоял регулировщик с бляхой на груди и крутил жезлом, направляя поток, будто на параде. Чуть поодаль торчал ещё один, в каске, с бляхой полевой жандармерии. Прошла санитарная машина с крестом, за ней – кухня на колёсах, дымящая трубой. Пехота шагала по обочинам – серо-зелёные фигуры, согнутые под ранцами, но не измотанные, а бодрые, уверенные. Кто-то жевал на ходу. Кто-то смеялся.

А на развилке, прямо у дороги, стоял аккуратный фанерный щит с латинскими буквами и стрелкой. Немецкий указатель. Они уже размечали эту землю как свою.

За пять минут я насчитал два десятка грузовиков, с полдюжины мотоциклов, четыре бронетранспортёра, три танка где-то в хвосте, ревущих тяжело и сыто. И это было только то, что попадало в стёкла. Поток тянулся в обе стороны, насколько хватало глаз, и конца ему не было.

– Гена, – шепнул я, не отрываясь от бинокля. – Хочешь верить, что там наши? На, посмотри.

Я протянул ему оптику. Он взял, приник, замер. Я слышал, как у него меняется дыхание – становится коротким, рваным.

– Тут же даже разрыва нет, – наконец просипел он. – Ни на минуту… Я думал, перебежать дождёмся.

– Дождёшься, – отозвался я. – А за этой дорогой ещё одна. И ещё. Вот тебе и переправа, вот тебе и фронт.

Он опустил бинокль и больше не спорил. Просто сжал ремень винтовки так, что побелели костяшки. Злился. Но не на меня – на саму эту реку, на дорогу, на то, что мир оказался не таким, каким он хотел его видеть.

Я уже собирался дать знак отползать, чтобы не торчать тут зря, как в кустах за спиной раздался шорох.

У меня по хребту прошёл холод. Если немец – нам крышка. Что я докажу фрицам? Что нет, вовсе даже не слежу за «своими», лёжа в их форме мордой в землю? Ага, поверят. А если наши – то форма на мне куда хуже любого немца.

Я медленно повернул голову. В двух метрах раздвигались кусты орешника. Сначала показалась голова в пилотке, затем – плечо в порванной красноармейской гимнастёрке. За первым – ещё двое. Они смотрели на дорогу, явно собирались переждать и сунуться через тракт, нас не видели. Но один обернулся.

Замер. Несколько секунд осознавал, кто перед ним. А потом потянулся к ремню на плече, не сводя глаз с моего кителя, – и в руках у него оказалась мосинка.

– Фриц! – прохрипел он своим. – Тут фриц!

Второй, пониже, постарше меня, с бритой головой и шрамом на скуле, метнулся вбок и выхватил из-за пояса нож.

Я не шевелился. Сжимал трофейный маузер, но не поднимал. Любое резкое движение – и он выстрелит. Хотя… вряд ли. Он же понимает не хуже меня: выстрел тут – это вся та живая река на дороге, и через минуту нас будет ловить полк. И всё же палец его лежал на спусковом крючке, и палец этот мог дрогнуть от одного страха.

Я скользнул взглядом по уцелевшей петлице вооружённого. Чёрное сукно, красный кант – автобронетанковые. На просвете – четыре металлических треугольника, «пила». Старшина.

Кричать нельзя. Молчать – тоже как будто нельзя. И всё-таки я выдавил тихое, сквозь зубы:

– Свои! Не шумите!

Бритый не слушал. Он, как и я, понимал, что стрелять нельзя, поэтому шагнул вперёд, занося нож. Лицо не дрогнуло. Для него я был фашистской мразью, и он шёл меня резать, молча и деловито.

И тут на тракте, совсем рядом, взвыл и заглох мотор. Тяжёлый грузовик встал прямо напротив нас, за кустами, метрах в двадцати. Хлопнула дверца. Раздались голоса, ленивые, сытые. Кто-то засмеялся.

Все застыли. Бритый – с занесённым ножом. Старшина – с пальцем на спуске. Я – на земле, в чужом кителе. Один вскрик, один лязг затвора – и нас не станет всех, вместе, и тех, кого я ждал увидеть, и тех, кого хотел зарезать бритый.

Вот тогда подключился Сидоров. Он встал из кустов, плавно, и вскинул винтовку, взяв на прицел старшину.

– Стоять, – Гена говорил еле слышно, но в приказной манере. – Винтовку на землю. И ты, лысый, нож убери. Тихо. Машина в двадцати шагах.

«Свои» зависли. Старшина облизнул губы, переводя взгляд с меня на Сидорова. Бритый замер, но видно было – чуть что, всадит клинок мне в грудь и будь что будет.

Третий, что держался поодаль, медленно поднял руки. Не сдавался – показывал, что без оружия. Щуплый, очень молодой, в разбитых очках с одним уцелевшим стеклом. Гимнастёрка висела на нём мешком, явно с чужого плеча.

«Студент», – подумал я.

И тут он сделал шаг ко мне и заговорил. По-немецки.

– Унтер-офицер, пожалуйста, не надо кричать! (Unteroffizier, bitte nicht schreien!)

Голос дрожал, акцент резал даже мой слух. Он решил, что я немец, что Сидоров – партизан, взявший меня в плен, и выгораживал себя и своих: вот, мол, мы готовы договариваться, только не поднимай тревогу.

Сидоров услышал немецкую речь и напрягся ещё сильнее:

– Сраный фриц, – прошипел он. – Эти, видать, тоже… сволочи! Стас, ты слышал⁈

Грузовик за кустами всё стоял. Голоса не отдалялись. Надо было кончать с этим, и быстро.

– Beruhige dich, – тихо сказал я студенту. – Du hast einen starken Akzent. – Я сделал паузу и добавил уже на родном, чтобы слышали все: – Успокойся. У тебя дикий акцент. И опусти руки, дурак, мы свои.

Студент моргнул. Рот приоткрылся. Он услышал немецкую речь – но не ту, к которой готовился. Слишком чистую, без хрипотцы, без тех оборотов, что вдалбливали ему в его учебном заведении.

– Ты… – он перешёл на русский, запинаясь. – Ты не немец… Но как…

– Тихо! – прошипел я и начал медленно подниматься. – Рот закрой. Хочешь, чтобы нас всех тут положили?

Бритый нахмурился, но нож опустил. Не убрал – опустил.

– Свои⁈ – выдохнул он, и его словно скрутило. Брови сползлись, глаза сузились, уголки рта поползли вниз. – В форме этой мрази⁈ Предатель ты, вот ты кто! Хуже фрица!

– Я свой, – повторил я, глядя ему прямо в глаза. – Вышел из Гродно со своей группой. Форма трофейная, добыта кровью и потом. Надел, потому что шёл на рекогносцировку. А теперь ты мне ответь: кто вы такие?

Грузовик наконец взревел и тронулся. Голоса утонули в общем гуле. Я выдохнул – чуть-чуть.

Старшина опустил винтовку и шагнул вперёд, оттесняя студента и бритого плечом. Заговорил не сразу – сперва долго не сводил с меня глаз.

– Старшина Зыков, – представился глухо, руки не подал. – Пятьдесят седьмой танковый полк. Этих двоих подобрал по пути, – кивок на студента и бритого. – А ты, стало быть, диверсант? Раз форму носишь и по-ихнему лопочешь?

– Разведка, – отрезал я. – Документов нет. Всё мокрое, сгнило.

– Документов нет, – повторил он, скривив губы. – Удобно. Значит, так. Раз ты наш – снимай с себя всё немецкое. Я тут старший по званию, мне и командовать. Будете выполнять мои приказы.

За его спиной бритый кивнул, убирая нож за пояс, но руку с рукояти не снял. Студент замер, испуганно переводя взгляд с одного на другого. А я смотрел на них и считал.

Трое. Двое – бойцы, один знает немецкий. Три полезные единицы, пускай и три лишних рта. Они идут к своим – туда, куда нельзя. Такие же, как Гена час назад. Потерять их было бы глупо.

Сидоров требований старшины не оценил. Пока я думал, он расставил всё по полочкам:

– Командир, – голос тихий, но слышали все, – скажи слово, и я положу этого старого козла. Нахрен они нам сдались?

Зыков дёрнулся, глаза сузились.

– А ну повтори, щенок⁈

– Тихо! – прошипел я. – Оба закрыли рты.

Я шагнул к Зыкову.

– Слушай сюда, старшина. Винтовка у вас одна на троих. У нас – две. Ты вышел из окружения, отстал от полка. По законам военного времени – знаешь, кто ты. И знаешь, что с такими делают. Так что давай без «старший по званию», ладно?

Зыков побагровел, кулаки сжались, на шее вздулись вены.

– Ты как разгова…

– Я не закончил, – перебил я, ровно настолько повысив голос, чтобы он резал, но не летел дальше кустов. – Во-первых, у меня есть люди, к которым я обязан вернуться. Во-вторых, ты ведь хочешь перейти тракт. Да?

Он коротко кивнул.

– Ну, вот и Гена хотел, – хмыкнул я. – Только если у вас даже выйдет – вы всё равно сдохнете.

Зыков тяжело дышал, раздувая ноздри.

– Раз ты всё на свете знаешь, – процедил он, – то скажи: чего сам тут лёг? Куда дальше пойдёшь?

– Вот ему доказать, – я кивнул на Гену, – что туда, – кивок в сторону дороги, – нам пути нет. Наши в котле.

Бритый зло сплюнул:

– В котле? Там наша артиллерия! Мы слышали!

Я смотрел на Зыкова, на его багровое лицо, и понимал: один с винтовкой, один с ножом, один с языком. Три единицы, три шанса. Сейчас бритый готов меня порвать, студент трясётся, старшина кипит. Но если сбить эту пену – из них можно слепить звено, которое вытянет нас всех.

– Вы слышали агонию, – отрезал я. – А думаете, что наступление. Не верите мне – не надо. Пойдём со мной к точке, откуда видно дорогу к переправе. Я дам бинокль. Сами посмотрите своими глазами.

Повисла пауза. Первым кивнул студент – он уже понял, что я знаю то, чего они не знают. Затем дёрнулся бритый. Перевёл взгляд с меня на Зыкова, пожал плечами:

– Давай поглядим. Хуже не будет.

Зыкову это не понравилось. Он понял, что теряет своих. Но понял и другое: откажешься смотреть – точно потеряешь. А так оставался шанс, что я вру.

– Ладно, – выдавил он. – Веди. Но учти: обманешь – пристрелю. Мне терять нечего.

– Договорились, – кивнул я. – Держитесь за мной. И тихо. Не дай бог рядом фрицы.

Я развернулся в кусты. И тут же, без перехода, начал делать то, что всегда – расставлять людей. Не потому, что захотелось покомандовать, а потому, что иначе нас положат на первой же прогалине.

– Сидоров – замыкающим, винтовка наготове. Ты, – кивнул бритому, – за мной, не лезь вперёд и нож в ножнах держи. Студент – рядом с Сидоровым, слушай в оба уха: услышишь немца – тяни меня за рукав, не ори. Старшина – по сторонам смотри и под ноги. Болтать будем потом.

Зыков хотел было что-то сказать про «приказы», но смолчал. Видел уже, наверное, что я не суечусь, не дёргаюсь, веду их низиной, обхожу открытое. А может, просто берёг силы для главного спора. Бритый раз сунулся было обогнать меня – слишком резко, шумно, – но я молча выставил руку, и он стал. Скривился, однако остановился.

Так и шли. Я думал на ходу. Думал, что взвалил на себя лишнюю обузу: три рта, два возможных врага. Бритый – потому что непонятен, Зыков – потому что непредсказуем. Кто знает, когда в нём взыграет старшинская обида, как давеча у Сидорова. Но и бросить их я не мог. Не умел.

Мы прошли с полтора километра к югу, вдоль реки. Там, у края обрыва, открывался вид на переправу и на дальний берег – как раз туда, откуда катился гул боя. Я лёг на живот, раздвинул кусты, достал бинокль. Зыков и его люди опустились рядом.

– Смотри, – сказал я и протянул оптику старшине.

Он взял. Поднёс к глазам, начал вращать рукоятку, наводя резкость. Задержал дыхание.

Я видел, как меняется его лицо, и знал почему. Он хотел увидеть наши танки, нашу пехоту, разбитого, бегущего фрица. Хотел увидеть свой план целым.

Но челюсть его медленно отвисла. Кожа на скулах натянулась. Он смотрел и смотрел, не отрываясь, и не мог оторваться.

– Ну? – не выдержал бритый, подаваясь вперёд. – Что там? Наши⁈

Зыков не ответил. Он опустил бинокль – не сразу, словно стекло вдруг налилось свинцом. Лицо у него стало пустым. Ни злости, ни старшинской гордости. Голая, выскобленная пустота.

Я забрал у него оптику и сам посмотрел туда, куда смотрел он.

По дороге шли наши. Только не строем. Не в атаку.

Их гнали.

Сбившаяся колонна пленных тянулась между серо-зелёными грузовиками, как грязная нитка между зубцами пилы. Лиц было не разобрать – только согнутые спины, опущенные головы, ноги, что переставлялись через силу. По бокам шагали конвоиры. Рядом полз мотоцикл с пулемётом в коляске, держа всю серую массу под стволом, лениво, для порядка.

У меня свело пальцы на корпусе бинокля.

И тут один из пленных упал.

Он просто осел в пыль, как подкошенный, не пытаясь даже выставить руки.

Конвоир отделился от серой массы своих и шагнул к лежащему. Этот убл… снял с плеча винтовку и прикладом ударил его по спине. Раз. Ещё. И ещё. Человек на земле не дёрнулся, не закричал – а если и кричал, я бы всё равно не услышал.

Фриц отступил на шаг и выстрелил пленному в затылок. Пыль взметнулась. Колонна даже не замедлила шаг. Просто обошли тело, как обходят камень на дороге.

«Ё… твою мать…»

Я отложил бинокль, растянулся на земле и закрыл глаза. Меня просто трясло… сильно трясло! От бессильной, тошнотворной ярости!

А ещё я понимал: нельзя это показывать остальным. Особенно сейчас. Поднял голову, оглядел своих. Нас было пятеро. Я, Сидоров, Зыков и двое его людей. И каждого нужно было увести отсюда живым.

Зыков своё уже увидел – там, у самого края, первым. С тех пор он не сказал ни слова: сидел на корточках, уставившись в одну точку, и лицо у него было пустое, выскобленное. То, ради чего он тащил своих к Мостам, ради чего спорил и гнул свою линию, рассыпалось на этой дороге.

А вот двое его людей ещё не видели. И потянулись к биноклю – оба разом.

Лысый оказался быстрее. Выхватил оптику, припал к ней. Несколько секунд смотрел, потом резко опустил и выругался сквозь зубы – длинно, грязно. А когда очередь дошла до студента, того и вовсе заклинило.

Он смотрел в бинокль дольше всех. Его руки задрожали, очки сползли на кончик носа, но он даже не попытался их поправить. Вдруг он резко отшвырнул бинокль в траву, схватился за винтовку Зыкова и начал судорожно вскидывать её. Скорее всего, он даже не знал, как ею пользоваться.

– Надо… – голос его сорвался на фальцет. – Надо их отбить! Там же свои! Они же их убьют!

Он вскочил на колени, пытаясь вскинуть винтовку в сторону дороги.

Я не успел среагировать – это сделал Сидоров. Он просто бросился на студента, сбивая его с ног, вжимая в землю. Лысый тут же навалился сверху, выворачивая тощему парню руки.

– Сдурел, очкарик⁈ – шипел боец прямо ему в лицо, брызгая слюной. – Всех нас положишь!

Студент бился, мычал, дёргался. Он не слышал. В нём словно прорвало плотину, и теперь наружу рвалась та самая белая, слепая ярость, которая заставляет людей бежать на пулемёты.

– Пусти! Пусти, сволочь! Они же людей убивают! – хрипел он, захлёбываясь слюной и слезами. – Там же красноармейцы! Мы должны…

– Заткни его! – прошипел я, обращаясь к Сидорову.

Но лысый отреагировал быстрее. Он замахнулся и приложил студенту по затылку. Не сильно, но хлёстко. Парень обмяк, захрипел, замотал головой, но дёргаться перестал. Только плечи его сотрясались от беззвучных рыданий.

И тут наступила тишина… я чувствовал, что тоже, как и студент – могу сорваться. Я за свою жизнь насмотрелся на такие «конвои». Правда, при других ситуациях и раскладах. Я видел такие конвои через оптику «Винтореза». И был бы он здесь…

Откинув мечты, снова глянул на Зыкова. Он так и не шелохнулся – сидел, обхватив голову руками. Дорога на восток для него умерла окончательно. Причём самой страшной смертью.

– Зыков, – я негромко позвал я старшину.

Он не отреагировал.

– Зыков! – я повысил голос и тот очнулся.

Он медленно поднял голову и повернулся. Молчал и пялился на меня.

– Туда – дороги нет, нас просто сметут, – начал я, глядя ему прямо в глаза. – Все. Мы ничего не можем сделать, по крайней мере, прямо сейчас. У нас нет столько оружия и людей.

Студент снова застонал, попытался подняться. Лысый пригнул его к земле.

– Они же… – просипел студент. – Как же так…

– Вот так, – отрезал я. – Это война. К сожалению, она жестока, что сейчас, что в буду… – я осёкся, понимая, что чуть не ляпнул лишнего.

Невольно, вернулся мыслями о своей жизни. Сёмена Баранова, а не Станислава Ковальчика. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и снова скользнул взглядом по дороге. Если бы у меня были те ресурсы… будущего… хотя бы десятая часть того арсенала, что мы тогда использовали, – мы бы раскидали эту толпу техники и людей. Посеяли настоящий хаос…

Для начала – пара гранатомётчиков на высотках по обе стороны дороги: первый выстрел – в головную машину, второй – в замыкающую. Колонна встанет, как вкопанная, превратится в идеальную мишень. Дальше – работа снайперов: убрать пулемётчиков, водителей, командиров. Пока фашисты мечутся, не понимая, откуда бьют, пустить в ход подствольники в толпу и лёгкие ПТУРы по грузовикам. И в завершение пулемёты… чтобы не дать никому уйти…

Эх…

Зыков, пока я мечтал и вспоминал, смотрел то на дорогу, то на меня. Я даже, не сразу заметил, что он как будто бы что-то ждёт. И всё же, он решился.

– Куда? – спросил он еле слышно. – Куда ты пойдёшь?

Впервые он не пытался диктовать условия и не пытался спорить.

Я указал туда, откуда мы и пришли.

– На болота, туда немец не припрётся. Точнее, может быть и придёт, но малым составом. Да и хрена с два туда какая техника сунется. Там можно затаиться. Перевести дух и решить, куда двигаться дальше.

Зыков закрыл глаза. Кивнул. Один раз, коротко.

Мы с Сидоровым вместе отползли, встали в том месте, где нас бы никто не увидел, и медленно пошли к своим. Я даже не оглядывался, понимал, что эта троица пойдёт за мной. Да и Гена – тоже. Сейчас он увидел то, что я прав. И я надеялся, что более он не попытается спорить со мной.

Глава 16

Обратный путь к моим превратился в самое настоящее испытание выносливости и моей нервной системы. Я вёл группу по самому краю болота, шатаясь так, словно был пьян. После того как меня вытащили из ледяной воды, переодели и заставили выпить отвар, я думал, что оклемался. Но сейчас, когда адреналин от увиденного на тракте и стычки с Зыковым начал спадать, тело снова напомнило о себе.

За моей спиной шагал Зыков. Старшина шёл тяжело, упрямо глядя под ноги. Он сломался. Но даже сломанный, всё равно оставался старшим среди своих, и я чувствовал его взгляд в спину – не злой, какой-то пустой, пытающийся уцепиться хоть за что-то.

Дальше тянулся бритый верзила со шрамом на скуле. Он откровенно злился: раздражённо отплёвывался, цеплялся ногами за корни и несколько раз громко, в полный голос матерился. Его бесило, что какой-то «пацан» в немецком кителе указывает ему, куда ступать. Он не понимал, где мы находимся, и не пытался понять. Для него болото было просто грязью, а я – временным командиром, которого можно будет потом сдвинуть, когда выберемся к людям.

Следом плёлся студент-очкарик. Его состояние пугало больше всего. Парень находился в полном ступоре. Он шёл на автопилоте, уставившись перед собой остекленевшим взглядом. Если бы замыкающий Сидоров не подгонял его коротким шипением в спину, Очкарик бы просто остановился и упал лицом в мох.

Гена шёл последним. Ефрейтор молчал и больше не спорил, но я слышал за спиной его тяжёлое дыхание и редкие сухие команды Лёве. Увиденная на дороге колонна пленных выбила из него остатки бунтарства.

– Ступать след в след, – прохрипел я, обернувшись. Голос сел окончательно. – Не отклоняться. Здесь рядом яма.

Лысый хмыкнул и едко бросил:

– Командир, ты бы поменьше суетился. Не на плацу. Я с детства по грязи хожу, не утону.

Я не ответил. Спорить с ним не было сил. Мозг работал на пределе, просчитывая каждый шаг. Кромка мха была узкой, буквально в полметра шириной. Дальше начиналась настоящая трясина, способная засосать человека с полной выкладкой за пару минут.

Именно в этот момент рассеянный очкарик споткнулся.

Он зацепился за валявшуюся в траве корягу и полетел вперёд. Инстинктивно схватился за тонкую кривую берёзку, росшую на самом краю. Берёзка хрустнула, не выдержав веса, и студент рухнул прямо на мох.

– Лёва! – рванулся к нему Лысый, и в этот момент он шагнул мимо безопасной линии.

Сначала ничего не произошло. Лысый схватил студента за воротник и дёрнул. Но в следующую секунду его правая нога провалилась.

– Твою мать! – рыкнул бритый, пытаясь выдернуть ногу.

Трясина чавкнула, и нога тут же ушла по колено.

– Стоять! Не дёргайся! – крикнул я.

Но бритый не слушал, попытался упереться левой ногой. В следующий миг кромка обломилась, и он, увязнув второй ногой, начал погружаться. Его лицо мгновенно побледнело, злость и высокомерие слетели с него. На меня уставились глаза человека, осознавшего, что смерть держит его за задницу!

– Тяни… тяни меня! – заорал он, дёргаясь в стороны.

Но каждое движение загоняло его глубже. Теперь жидкая грязь доходила ему до груди.

Зыков, до этого шедший как сонная муха, внезапно очнулся.

– Митяй! – рявкнул старшина и рванулся вперёд, протягивая руку.

Если бы он прыгнул, мы бы получили два трупа вместо одного. Я физически не успел бы объяснить ему физику болота.

– А ну не сметь! – я вцепился в плечо старшины. – Уйди! Или ты вслед за ним потонешь!

– Ты кому тут приказываешь⁈ – криком парировал Зыков. – Он сейчас с головой увязнет!

Старшина попытался оттолкнуть меня, и если бы Сидоров не подскочил вовремя, то, скорее всего, тоже бы утонул. Гена, пыхтя, навалился на старшину с другой стороны и придавил его к земле.

– Сидоров, жердь! – скомандовал я, указывая на сломанную макушку старой ели. – Лёва, убери руки с берёзки! Освободи место!

Студент, шмыгая носом, на четвереньках отполз в сторону. Я упал на живот, распластавшись на мху, чтобы распределить вес. Сидоров одним рывком подтащил еловую жердину и бросил её поперёк жижи, прямо перед лицом Митяя.

– Ложись на неё! Держи! – крикнул я.

Митяй уже не кричал. Он вцепился в еловый ствол.

– Зыков, тянем!

Вчетвером – я, Зыков, Сидоров и даже Лёва, который подполз и вцепился в конец жерди, – мы начали тянуть.

– Р-р-раз! – рявкнул Сидоров.

Митяй сдвинулся на сантиметр.

– Два!

Ещё сантиметр. Жижа выпустила его ноги с хлюпающим звуком. Мы повалились на спины, утаскивая Митяя на твёрдую землю.

«Пронесло, – подумал я, пытаясь отдышаться. – Что за день-то сегодня такой?»

Мы лежали на земле, пялились в небо и пытались прийти в себя. А вот когда бритый сел, вытер лицо рукавом, то уставился на меня так, словно я тут намазан. И ведь, сволочь поганая, даже не подумал поблагодарить!

– Сам бы вылез, – прохрипел он, сплёвывая на землю.

Зыков молча смотрел на него. Он понимал, что, если бы не моя команда остановиться и если бы не моя организация «спасения», Митяй бы уже кормил болотных червей. Практическая правота была на моей стороне, и Зыков это признал. Он просто кивнул, принимая это как факт.

Вскоре я перестроил порядок. Митяя, злого и мокрого, я определил в середину – между Сидоровым и Зыковым. Пусть шагают по бокам, держат под контролем. А Лёву поставил прямо за собой.

– Держись за мой рукав, – приказал я студенту. – Если споткнёшься – дёргай, но не хватайся за деревья. Понял?

Он затравленно кивнул и вцепился в ткань.

Мы двинулись дальше. Когда до моего лагеря осталось метров двадцать и я наконец увидел знакомые две корявые берёзы, у меня всё сжалось… До меня донёсся голос Даши. Она говорила слишком громко!

«Я же, твою мать, – мысленно шипел я, – говорил им не сметь орать, выставить дозор. Какого хрена происходит?»

Мы подошли. Даша сидела у костерка, нервно теребя край плащ-накидки. Ремень оставленного ей МП-40 был перекинут через плечо и шею. Увидев меня, она вскочила, бросилась навстречу, но остановилась и перехватила автомат за рукоятку и направляющую магазина, заметив наших попутчиков. Вернее, их состояние. Хорошо хоть, ствол в нашу сторону не направила.

– Стас? – голос её дрогнул. – Что случилось? Это… кто такие?

Петька выглянул из-за спины Ганны, прижимая к себе Мурзика. Ганна стояла чуть поодаль, подняв немецкую винтовку и совсем немного не наведя её на Зыкова как на самого вооружённого из незнакомцев. Её взгляд скользнул по мне, по Сидорову, по Зыкову и его людям. Она ничего не сказала, только плотнее сжала губы.

– Опусти винтовку, – сухо велел я Ганне. – Свои, – затем повернулся к Даше. – Ты почему орёшь? Тебя за метров двадцать слышно!

– Я не… – замялась девушка, но больше ничего не сказала.

Ганна тем временем как-то не спешила опускать оружие, хотя ствол всё же отвела.

– Свои? – переспросила она с явным недоверием.

– Свои, – ответил я, проходя мимо и тяжело опускаясь на мох возле старого кострища. – На восток дороги нет. Там немцы. Техника. Да ещё и наших пленных гонят.

Даша охнула, прикрыв рот ладонью. Петька растерянно переводил взгляд. Ганна горестно вздохнула, накинула ремень винтовки на плечо и отошла к костру.

Зыков со своими людьми уселся на краю поляны. Лысый тут же достал свой нож и начал ковырять землю. Студент сидел, обхватив колени, и раскачивался взад-вперёд.

Теперь в нашей команде, если её так можно было назвать, было восемь человек. Восемь голодных, злых и даже отчаявшихся людей.

Я оглядел их всех. Ганна, Даша, Петька, Гена, Зыков, Лысый, Студент. И я. Разношёрстная, больная стая.

«Семь человек, – себя я даже не считал. – Семь ртов. Две мосинки, пара маузеров, берданка без патронов, два трофейных автомата, два вальтера, один ТТ, три ножа, пара гранат… и ни крошки еды сверх того, что у нас было. А значит, еды хватит на один день. Если сильно экономить. А завтра мы все будем злее собак».

Зыков сидел напротив меня, в двух метрах, смотрел на меня исподлобья и о чём-то думал. Проблема с едой – да, конечно, она была. Но вот этот самый старшина был куда более глобальной… штучкой.

Он привык командовать, привык, что его слушают, потому что у него есть право приказывать. Правда, сейчас он не спорил и не пытался «прогнуть» меня, но…

Зыков рано или поздно начнёт гнуть свою линию. Обязательно начнёт, и я прекрасно понимал, что должен воспользоваться временем, пока он молчит. Мне нужно что-то предложить этим людям: показать дорогу, найти еду, найти дом…

И ещё… да, несомненно, начнётся делёжка власти. Что мне делать в этом случае? Тупо тянуть на себя одеяло? Я ведь даже не красноармеец…

Перевёл взгляд на Лысого. Тот водил ножом по земле, рисуя что-то. Но, словно почуяв мой взгляд, поднял голову. И тут же, без перехода, выдал то, чего я, в общем-то, ждал:

– Слышь, командир. Ствол мне дай, – он воткнул нож в мох, кивнул на сваленное у кострища железо: – У вас вон сколько. Я что, с этой ковырялкой воевать буду? Боец я или кто?

– Где твоё оружие, боец?

Митяй прищурился. Не ожидал вопроса. На секунду взгляд у него дёрнулся в сторону Зыкова, будто тот должен был ответить за него.

– Ствольную коробку пулей разбило, – буркнул он наконец. – Когда отходили. Немцы накрыли, а потом уже не до железа было.

– Понятно, – кивнул, слабо веря правдивости его слов.

Все притихли. Я почувствовал, как Зыков, сидевший в двух метрах, перестал глядеть в землю и медленно перевёл взгляд на меня. Ждал. Это был его боец, и сейчас они меня прощупывали. Дашь ствол по первому требованию – значит, любой может подойти и потребовать всё что угодно. Откажешь грубо – только усугубишь ситуацию и помешаешь сплочению.

– Давай с тобой посчитаем. Мосинки – патронов кот наплакал, по обойме на ствол. Берданка пустая, к ней вообще ничего нет. Маузеры – по три обоймы на каждого, и те я под бой берегу, – я выдержал паузу и посмотрел ему прямо в глаза. – Автомат заряженным в чужие руки не дам. Не потому, что ты плохой, я просто тебя в деле ещё не видел. Нож при тебе есть. Понадобится ствол – получишь. Перед боем.

Митяй ощерился, желваки заходили.

– А если фриц сейчас из кустов?

– Если фриц сейчас из кустов, – ровно ответил я, – то первыми его увидим я или Гена. И тут же его положим. А секундой позже суну тебе заряженный ствол быстрее, чем ты «мама» сказать успеешь.

Он смотрел на меня ещё пару секунд: прикидывал, продавить или отступить. Потом сплюнул, выдернул нож из мха и вернулся к своему ковырянию.

– Ну-ну, – буркнул он. – Командир.

Но спорить дальше не стал. И это было важнее слов. Зыков молча отвёл глаза обратно в землю. Возражать не стал. Значит, и его такой расклад устроил.

А вот студент всё ещё раскачивался. И я понимал: он был опасен своей непредсказуемостью. Зыков был старшим по званию среди всех присутствующих, но пока он сломался. Митяй слушал только силу. Лёва вообще едва держался на краю. Значит, мне нужно было дать каждому такую задачу, чтобы группа начала объединяться.

Молчание нарушил Митяй. Он отошёл к краю клина, сел на поваленное бревно и начал чистить штаны ножом, соскребая присохшую болотную грязь. Его взгляд зацепился за Мурзика.

– Откуда животинка? – Митяй сплюнул и встал. – С собой тащили?

Петя весь сжался, прижимая кота к груди.

– Это наш… это Мурзик, – пискнул он. – Хороший, добрый…