Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 63 страниц)

Глава 18

Я лежал на мокром мху и пялился на странное белое небо, пытаясь понять, где нахожусь. Но самое хреновое в этом неведении было то, что я «свистел» на каждом вдохе. Рядом дышал кто‑то ещё. Я слышал его, но не мог понять, кто это мог быть.

«Что происходит?..»

Меня смущала белизна вокруг: мысли, если честно, были всякие. Мол, погиб, мол, в бреду, мол… мол‑мол‑мол. Надо было двигаться.

Повернул голову, и тут что‑то щёлкнуло в шее… следом пришла боль, и в голове появилась мысль, что вообще не нужно было двигаться. Почему? Да хрен его знает, состояние такое. Но зато я понял, что это за «небо» и белизна вокруг. Это был туман.

Понял я это, когда через эту «белизну» увидел лицо Архипа. Он сидел рядом со мной, где‑то в метре. Туман качнулся, поплыл, и через него я различил его бледное лицо. Старик был спокоен и смотрел куда‑то перед собой, а вот я смотрел на его рану. Левая рука по‑прежнему висела плетью, перетянутая ремнём поверх телогрейки. Повязка на плече потемнела, что говорило о банальном: кровь пропитала её насквозь и уже подсыхала по краям, стягивая ткань.

Справа, шагах в пяти, сидел Фрол, привалившись спиной к корню, вывороченному из земли. Он был в каком‑то «астральном» состоянии, как будто и не здесь находился. Его руки постоянно теребили пустой мешок, который он держал на коленях. Как будто он искал взрыватель, капсюль и всё в том же духе.

Контузия? Возможно.

Дальше Фрола лежал на боку Гена. Он, если судить по моим наблюдениям, дышал глубоко, а значит – просто спал.

«Ну и слава богу… здоров».

Кочегара я обнаружил у валуна, где тот сидел, обхватив колени руками. Он не двигался и не спал, а, как и Архип, пялился куда‑то вперёд. И… пора было двигаться дальше. Через боль и на одной лишь воле я заставил себя сесть. Правда, это заняло какое‑то время. Сначала перевернулся на бок. Потом упёрся правой рукой в мох, подтянул колено. Поднялся рывком, и мир накренился, поехал вбок… пришлось подождать, повторить попытку, ну и, собственно говоря, получилось.

Даша сидела на корточках в трёх шагах, и я её не сразу заметил, ибо туман держал плотно. Она смотрела на меня, но ничего не говорила – ждала, когда я сам открою рот.

– Воды, – просипел я. – Воды, пожалуйста.

Она коротко кивнула и протянула мне флягу. Я не стал пить сразу: сначала прополоскал рот, выплюнул тёмное пятно и только после этого выпил немного тёплой воды с какими‑то травами. Затем развернул тряпочку, что она дала мне перед выходом на диверсию, посмотрел на её содержимое и сжевал щепоть. Кора обожгла горло и на секунду сбила кашель.

– Как Архип? – спросил я через минуту.

– Больно ему, очень, – отстранённо ответила девушка. – Я не знаю, сколько он…

– У нас оставалась ампула морфия, – перебил я её. – Последняя.

Даша не шевельнулась. Смотрела на меня, прижав губы, потом перевела взгляд на Архипа.

– Осталась.

– Дай ему.

– Он много крови потерял, Стас. Морфий снимет боль, только кровь ему не вернёт. И дыхание может придавить.

– Поэтому следишь за дыханием. И одного его не пускаем. До острова дойдёт между двумя.

– А если не дойдёт?

– Понесём. Доставай.

Даша открыла рот, но промолчала, затем посмотрела на Архипа. Тот сидел уже с закрытыми глазами и дышал через раз, и при каждом выдохе из его ноздрей выходил тонкий свист. И всё же, немного подумав, она достала из сумки ампулу, посмотрела на неё на свет и пошла к старику.

– Костя, – позвала она. – Держи его.

Костя вышел из тумана, опустился на колени позади Архипа, упёр ладони ему в плечи, а тот сразу же открыл глаза:

– Что вы…

– Терпи, дед, – сказала Даша. – Сейчас больно, потом легче.

Я отвернулся, встал и отошёл к валуну, на котором и разместился. Свесил руки, запрокинул голову и закрыл глаза… кора горчила во рту, и я давил её языком о нёбо, пока горечь не растеклась по всему рту и не заглушила то, что поднималось снизу.

Меня не покидало странное чувство, что это ещё не конец. Что в ближайшее время должно что‑то произойти, но вот что? Откуда эти ощущения? Это всё из‑за лихорадки?

Боже… Я подавил новый приступ кашля. Я так и не долечился, твою мать…

«Сколько я ещё протяну в таком состоянии? Неделю? Хрена с два…»

В какой‑то момент моих раздумий подошла Даша. Я не слышал её и дёрнулся от неожиданности, когда она взяла моё запястье. И через пару секунд до меня донёсся её голос:

– Сто тридцать два, – сказала она. – Стас, у тебя…

«Пульс… высокий, но некритичный».

– Меньше, чем я думал.

– Это потому, что ты сидишь, – сказала она. – Встанешь – сердце забьётся ещё чаще. Пойдёшь по воде – его понесёт так, что считать не успею.

– Бегать не буду.

– И ходить тебе нельзя. – Даша встала передо мной, заслонив валун и людей за ним. – Сто тридцать два, пока сидишь. Поднимешься – сердце забьётся ещё чаще. Полезешь в воду – обратно тебя вынесут без сознания.

– Ты помнишь, сколько шагов до острова?

– При чём здесь это?

– Триста пятьдесят до острова. Ещё двести до цепи, если Зыков не ошибся с вехами. Носилки там застрянут на первой мочажине.

– Значит, сделаем из жердей.

– Сделаем. И понесём, когда ноги откажут. До тех пор я иду между двумя. Снова пойдёт кровь – не спорю. Вяжете к жерди.

– Не «если» и не «снова». Когда пойдёт.

– Когда пойдёт.

Она взяла меня за подбородок, повернула лицом к свету и долго смотрела в глаза.

– Гена идёт рядом. Остановиться скажу – остановишься. Упадёшь один раз – дальше тебя не спрашивают.

– Принял.

Только после этого она отпустила меня.

Гена за это время поднялся. Сел, стряхнул с лица мох, посмотрел на меня, затем улыбнулся и махнул рукой, мол, подойди, командир. И когда я оказался рядом, он достал из‑за пазухи смотанный провод и положил рядом с собой на мох. Посмотрел на него, как смотрят на вещь, которая сделала своё и теперь может лежать.

– Чисто снял? – спросил я.

– Обе клипсы. Подписи нет. – Он помолчал. – Есть ещё кое‑что… Я видел.

Он коротко пересказал то, что успел понять от кочегара. Тот показывал руками, Гена переспрашивал, а потом складывал его жесты с тем, что сам слышал у линии.

– Когда он положил трубку и немцы ввалились в дежурку, то не сразу ушёл.

– Почему?

– Ждал, пока они отвернутся. А потом вынул из аппарата что‑то маленькое и сунул за пазуху. Вот так показал.

– Что именно?

– Не понял. Он пальцы свёл – меньше спичечного коробка.

Я посмотрел на кочегара. Тот сидел у валуна с открытыми глазами, но взгляд по‑прежнему упирался куда‑то за туман. Одно слово он из себя уже вытащил. На второе могло не остаться сил.

– До острова донесёт, – сказал я. – Там посмотрим.

Зыков возник из тумана в полном снаряжении, с карабином, мокрый по грудь. За ним, чуть позади, держался боец – один из тарасовских, тот, что покрепче.

– Рад тебя снова видеть, – сказал я. – Как обстановка?

– За ночь вехи переставили. – Зыков говорил без пауз. – Те, что стояли в пятидесяти шагах друг от друга, теперь стоят у самой воды. Итого: три пары. Скошенный край – на север, на наш ельник. Разметка идёт вдоль гривы, параллельно нашей резервной нитке.

– Откуда знаешь, что за ночь?

– Вчера вечером Архип отходил туда и вернулся. Тогда последняя пара стояла в пятидесяти шагах от первой. Значит, её ночью подтянули. Понимаешь?

– Значит, утренняя «рама» покажет им направление.

– Если пройдёт. – Зыков чуть помедлил. – Я Петьку на сосну не поднимал. Он сам полез, как только рассвело, сказал, что верёвку дёрнет, если что.

– Думаешь, не пройдёт? – Я нахмурился. – Может, нас пронесёт, и никаких самолётов не будет?

– Конечно. Размечтался, – буркнул Зыков и посмотрел на меня. – Кстати… Антось пришёл с дальнего секрета. Говорит, слышал собаку. Далеко, за топью, но лай шёл вдоль нашей гривы.

– Одна?

– Антось говорит – одна. На длинном поводке. Он различает: короткий поводок – собака рвётся, голос рваный. Длинный – собака работает, голос ровный.

– Антось разбирается в собаках?

– До войны псарню держал, – Зыков сказал это так, будто я должен был знать.

Я кивнул и посмотрел на него внимательнее. После крови в воде вести должен был он. Я передал ему людей вслух, при Архипе, и обратно слова не забирал.

– До острова командуешь ты, – сказал я. – Я считаю, что у нас впереди. Если отключусь, моего мнения больше не ждёшь.

– Я и сейчас ждать не собирался, – ответил Зыков. – Ты говори, пока можешь.

Вот и договорились.

Вскоре в нашей компании появилось пополнение в лице Чука. Он нёс в руках бересту, свёрнутую трубкой. Увидев меня, он, конечно, знатно прифигел. Но, увидев ранение Архипа, аж побледнел.

– Что же там случилось… – пробормотал парнишка. – Старик, ты как?

Архип ничего не ответил. Поднял голову, посмотрел в глаза Чуку и медленно качнул головой.

– Чего пришёл? – нахмурился Зыков.

– Петька послал, – выдохнул он, присаживаясь на корточки. – Велел передать, что утром, когда туман ещё не лёг, он слез с сосны и подошёл к ближней паре кольев.

– Один полез?

– Один. Сказал, от сосны недалеко.

У меня под языком сразу стало горько и без коры. Полез без приказа, к немецким меткам, на виду у самолёта и наземного дозора. Доберусь до острова – выдеру. Если доберусь и если он к тому времени снова не решит, что стал бессмертным.

– Что он там делал?

– Посмотрел цифры на кольях и срисовал.

Он развернул бересту на колене, подозвал меня и старшину и показал цифры, выцарапанные гвоздём наспех, но разборчиво.

«Сорок один. Сорок два. Сорок три».

Три пары кольев. Три номера подряд.

Я провёл ногтем по первой цифре. Это могли быть точки промера. Пикеты вдоль одного створа. Участки пути, которые сапёры должны пройти по очереди. Чего именно они считали – я пока не знал.

Знал другое: случайный кол не получает номер. Если на земле стояла сорок первая точка, где‑то на бумаге уже существовала сороковая. И место для сорок второй выбрали раньше, чем вбили её в мох.

– Старшина. Смотри.

Зыков взял бересту. Палец остановился на второй цифре.

– По порядку идут.

– Вот именно. Они не просто щупают болото, куда шест попал. Сверяют точки с бумагой.

– С какой ещё бумагой?

– С мелиоративной картой. Шрайбер говорил: карта тридцатых годов. На ней должны быть канавы, старые гати, сухие гривы. Немцы идут по старым отметкам и проверяют, что сохранилось. Где держит, где провал, где можно протащить пулемёт.

– А высота сто двенадцать?

– Оттуда удобно смотреть, куда выходят люди и где тянется лес. Но глубину топи с бугра не увидишь. Её сейчас меряют ногами и шестами.

Зыков ещё раз посмотрел на цифры.

– И что ты предлагаешь?

– Найти тех, кто ставит колья.

– Ты себя видел?

– Видел. Поэтому ведёшь ты. Сначала идём по свежей разметке и смотрим издали: сколько их, куда возвращаются, у кого планшет. Если можно взять бумагу без стрельбы – берём. Если нельзя – запоминаем маршрут и уходим.

Даша поднялась рядом:

– А Архип? Фрол? Ты их тоже поведёшь за немцами?

– До острова идём вместе. У развилки ты уводишь раненых с Костей и бойцом. Чук идёт с вами и передаёт Петьке, чтобы с сосны больше не слезал. Дальше Зыков решит, кто способен продолжать.

– Зачем тебе их бумага? – спросил старшина.

– Чтобы увидеть следующую точку раньше, чем там появится кол. Если линия поворачивает к острову, мы должны уйти до того, как по ней приведут людей и собаку.

Я кивнул в сторону болота.

– Эшелон мы задержали. Промерщиков – нет. Им для этой работы хватает шестов, верёвки и старой карты. Значит, наши двое суток могли уже усохнуть до нескольких часов.

Зыков сложил бересту и сунул за пазуху.

– До развилки веду всех. Потом отправляю раненых на остров и сам выбираю, кто идёт дальше.

– Так.

– Тогда поднимай людей.

Порядок предложил я, а Зыков переставил людей так, как счёл нужным. Сам пошёл первым. Следом поставил Архипа, под здоровый бок ему – одного из тарасовских. Дальше шли Фрол и кочегар; между ними держались Даша с Костей, чтобы видеть обоих. Чук нёс медицинскую сумку. Гена шёл передо мной, шагах в пяти, и то и дело оборачивался. Второй боец замыкал и следил уже за мной.

Морфий убрал с лица Архипа боль, но руку не вернул и крови не добавил. Старик шёл, опираясь на чужое плечо, и на каждой кочке ставил сапог дважды, прежде чем перенести вес.

Гряда уходила в туман, и туман стоял по грудь. Я видел головы, плечи, а вот ниже – ничего. Мы шли по гряде, и под ногами тянулась единственная сухая полоса среди топи – мох, корни и сухая хвоя. Сухая полоса среди топи сама звала человека под ноги. Поэтому немец и тянул колья вдоль неё. Здесь могли пройти сапёры, за ними солдаты, а потом носильщики с пулемётом. Для такого вывода карта не требовалась.

Я щупал дорогу перед собой жердью. На каждом шагу втыкал её перед собой и проверял: держит или нет. Если держала, то делал шаг, если нет, то обходил. Да, это растягивало дорогу – мы шли дольше, но другого выбора не было.

Первая мочажина прошла чисто. Жерди, которые Фрол притопил ещё позавчера, держали. Мы прошли по ним гуськом, и вода поднялась до колен, но не выше. Фрол шёл посередине, и я видел, как он на каждом шагу проверял ногой: жердь под водой или пустота. Старик знал, что делал: он сам их клал.

Потом началась вторая мочажина, и тут Зыков остановился. Поднял руку, показал кулак, и все замерли. Я подошёл вперёд, низом, пригибаясь к воде, хотя пригибаться было некуда – туман и так скрывал нас до груди.

– Что такое?

– Пролёт разобран. – Зыков показал вперёд. – Две жерди лежат в стороне, комлями вместе.

Я проследил за его жестом и увидел, что жерди лежали на кочках, метрах в трёх от линии настила. Их не сломали – кто‑то просто снял их и отложил…

Тот, кто снимал, знал, зачем это делает: открывал проход для воды или закрывал проход для людей.

– Промерщики, – сказал я.

– Да. Видимо, прошли тут ночью. – Зыков кивнул. – Нас тут не было, а они были.

– Мы можем как‑то обойти?

– Можем, правее, по воде. Там, правда, глубже, но мы проскочим… я вчера проверял.

– Ну тогда веди.

Зыков шагнул вправо, обходя разобранный пролёт. Мы потянулись за ним. Вода поднялась до бёдер. Тёплая, стоячая, с запахом сероводорода и гнили. Мошкара облепила лица, и отогнать её было некогда – руки держали шест, жерди, ремни.

И тут Фрол оступился.

Я видел, как это случилось. Старик шагнул – нога его поехала по илистому дну, и он ушёл вниз, не успев толком качнуться. Вода поднялась ему до груди, потом до подбородка. Он ухватился за жердь, но жердь поехала вместе с ним, и его повело вбок.

Гена сработал раньше всех. Он шагнул в воду, правой рукой взял Фрола за ворот телогрейки и одним движением поставил его обратно на настил. Фрол качнулся, схватился за его плечо, встал. Вода текла с него ручьями.

– Спасибо, – просипел Фрол.

Гена кивнул, но руку с его ворота убрал не сразу.

Фрол не был ранен. Зато всю ночь пролежал под рельсами, потом бежал под пулемётом, захлёбывался в болоте и теперь смотрел сквозь людей, перебирая пустой мешок. Взрыв мог приложить его сильнее, чем он показывал. Или старик просто вычерпал себя до дна.

– Дальше возле него идёшь ты, – сказал Зыков Гене. – Ещё раз поплывёт – берёшь под руку. Без разговоров.

Фрол хотел что‑то сказать, но старшина уже отвернулся.

Но не успел я и толком подумать, как сверху пришёл звук. Сначала послышалось гудение, где‑то далеко… так далеко, что едва можно было различить. Но затем оно стало ещё громче…

Я уже знал этот звук, да и мои люди – тоже!

«Рама».

– В воду! – скомандовал я шёпотом. – Под камыш. Не плескать. Лица к кочкам!

Люди опускались медленно. Вода закрыла плечи и спины. Зыков уложил Архипа возле поросшей осокой кочки, оставив раненое плечо сверху, а боец придержал старика под подбородок, чтобы тот не ткнулся лицом в жижу.

Я лёг на спину между двумя пучками камыша, утопил затылок и плечи, натянул на грудь ряску. Над водой оставил нос и глаза. Тёплая жижа сомкнулась над ушами, и звуки ушли.

«Рама» прошла первый раз вдоль гривы, с юга на север. Я следил за ней краем глаза, стараясь не шевелить даже подбородком. Крылья легли точно над сухой полосой, по которой тянулись колья.

Самолёт ушёл за туман, развернулся и вернулся чуть правее. Второй проход лёг параллельно первому. Третий – ещё дальше над топью, на таком же расстоянии.

Искали они людей, снимали местность или проверяли работу сапёров – снизу не разберёшь. Но случайности здесь уже не было: колья на земле и три ровных прохода над ними тянулись в одну сторону. Лётчик смотрел тот же участок, который ночью мерили ногами.

Гул ушёл на юг, стал тише, растворился. Я лежал в воде и смотрел в белёсое небо, и мошкара, которая сидела на моём лбу, почему‑то даже не кусала…

– Подъём, – приказал Зыков. – Быстро, без плеска.

Люди поднимались из воды, мокрые, злые, с лицами, залепленными ряской. Архип встал с помощью бойца. Боль отпустила его лицо, зато ноги дрожали так, что кочка под сапогами шевелилась.

Я подошёл к жердине, на которую Гена поставил Фрола. На ней, на сухом месте, выше уровня воды, я увидел то, чего не видел раньше: там был след! Причём чёткий, свежий, с отчётливыми отпечатками гвоздей на каблуке. Но самое главное – это был след немецкого сапога с подкованным каблуком: такие носили в полевых частях, а не в гарнизоне.

А рядом, на мху, валялся обрывок шпагата. Я поднял его, растянул между пальцами. Узлы шли через шаг – ровно, аккуратно, как их вяжут для промера глубины. Грубо говоря, завязал, опустил до дна, посчитал узлы – и получил глубину. Простой дедовский способ, которому не нужны ни рулетка, ни рейка. И это было прямо здесь.

Глава 19

– Гена, – позвал я.

Он подошёл, посмотрел на шпагат, на отпечаток.

– Промерщики, – Гена повертел обрывок в пальцах. – Малая группа. С бумагой, рулеткой. Тут ещё, глянь, – он указал на отпечаток рядом. – Собака с ними.

Он покосился на меня.

– След свежий. Часа четыре‑пять. Назад уже не пойдут. Думаю, сейчас они на базе.

– И что это нам даёт? – спросил Зыков.

– Они нам нужны, – я повернулся к старшине. – Взять их, когда начнут мерить следующий участок. Забрать планшет старшего, узнать, какие точки уже промерили и куда пойдут завтра.

Зыков посмотрел на меня внимательнее.

– По‑тихому снять группу и забрать бумаги?

– Верно. Но по следу сейчас не пойдём. До острова ведёшь ты. Антося надо вызвать уже сейчас. Если промерщики выйдут ночью, второго случая не будет.

Зыков посмотрел на кровь в мху, потом на след.

– Ефремов!

– Я!

– Антося в лицо знаешь? Нитку до секрета помнишь?

– Так точно. По зарубкам на орешнике.

– За сколько доберёшься?

– Час, если по кочкам.

– За час и вернёшься, – сказал Зыков. – Не гони так, чтобы самому остаться в топи.

Боец кивнул, скинул сапоги, оставшись в портянках, и нырнул в туман. Брызг почти не было – умел ходить по болоту.

Я посмотрел ему вслед и тут же согнулся пополам – накатил кашель. Я давил его, прижимая рукав ко рту, пока не почувствовал во рту знакомый металлический привкус. Выплюнул тёмное в мох.

Зыков молча забрал у меня жердь и поставил Гену рядом.

– До острова между вами, – сказал он. – Ещё раз кровь пойдёт – понесём.

Я кивнул. Спорить тут было не с чем.

Мы двинулись дальше, длинной ниткой пробираясь между мочажинами к нашему острову. Туман начал редеть, и над ним проступили верхушки сосен. Где‑то там, впереди, за топью, был наш остров, и к нему мы вышли к середине утра.

Даша встретила нас у родника. Молча, без вопросов. Посмотрела на Архипа – тот шёл сам, но левая рука висела, и морфий начинал сдавать, – и повела его в лазарет.

– Кипяток. Соль. Чистую марлю. И свет сюда, – Даша ткнула Косте пальцем в сторону печурки.

Костя растопил печурку, и, когда вода закипела в жестянке, Даша начала работать.

Сняла повязку. Края раны разошлись, из глубины снова сочилась тёмная кровь. В размочаленной ткани застряли земля и волокна телогрейки. Даша промывала рану тёплой кипячёной водой со слабым раствором соли, выбирала то, что видела, и в конце рыхло прикрыла чистой марлей, оставив край для оттока. Архип сидел на нарах, и Костя держал его за плечи, и старик не издал ни звука. Только выдохнул – длинно, рвано, – и закрыл глаза.

Даша подняла снятую повязку. Губы у неё сжались, складка между бровей стала глубже.

– Двое суток. Может, трое, чтобы добраться до хирурга, – сказала она. – Потом можем опоздать. Рана грязная, рука не работает. Пойдёт жар, запах или почернеют края – начнётся заражение. Тогда потеряем не только руку. Нам нужен хирург, стол и эфир – то, чего у нас нет.

– За двое суток мы что‑нибудь придумаем, – я упёрся ладонью в край нар.

– Ты это говоришь каждый раз! Где ты его достанешь? – Даша скомкала повязку, и между её пальцами выступила мутная влага.

– Даша, мы каждый раз что‑нибудь да придумываем, – я покосился на неё. – И каждый раз мы выпутываемся из сложных ситуаций.

Она разжала пальцы, свернула повязку и сунула в жестянку с кипятком – кипятить, чтобы использовать снова. Ткань была дефицитом, и Даша экономила её, как патроны.

Я вышел к роднику.

Совет я проводил сидя у пня, уперев локти в колени. Так тело меньше мешало соображать, а соображать надо было много. Собрались Зыков, Тарасов, Гена, Фрол. Даша осталась в лазарете. Её часть решения уже прозвучала: двое суток.

– С базы снимаемся, – начал я. – Завтра. Базу сворачиваем.

– Почему? – Тарасов шагнул вперёд. – Мы столько всего здесь сделали…

– Потому что такими темпами уже завтра они выйдут к этой гриве. С промерами, с собакой, с картой местности.

Тарасов промолчал. Спорить он умел, но здесь слова кончились.

– Вес распределяю заново. Зыков, ты берёшь оружие и патроны. Тарасов – продовольствие и инструмент. Гена – связь и провод. Фрол – всё своё, что осталось. Всё, что не входит в одну ходку, – в схрон на гряде.

– Куда уходим? – Зыков присел над картой, уперев ладонь в край пня.

– На запасной остров, через дальний рукав. Место, которое Чук показывал, – сухая кочка с ельником. Меньше, хуже, но подальше от гривы. Оттуда пустим след к восточной стороне Кукуевки, не заходя к домам.

Тарасов поднял голову.

– К Кукуевке? Зачем?

– Не в деревне. На старой вырубке восточнее. След к жилью не подводить.

Я расстелил на пне карту, которую мы сняли с Высоты 112 ещё неделю назад. Рваная, мятая, с грязными разводами – но сетка на ней была видна. Квадраты, нанесённые от руки, с номерами в углах.

– Смотри, – я положил рядом Петину бересту. – Пикеты сорок один, сорок два, сорок три. На карте эти номера ложатся вдоль одной линии – через соседние клетки, прямо к нашей гриве.

Тарасов наклонился, посмотрел, потом поднял на меня глаза.

– Значит, они знают, где мы.

– Они знают, где болото. Где мы – ещё нет. Но промерщики ходят каждую ночь, и каждый раз ближе.

Тарасов провёл пальцем от нашего острова к Кукуевке и задержал ноготь на пустом квадрате.

– А ложный лагерь – зачем?

– Чтобы они нашли. Костры по мокрому лапнику – дым, но не огонь. Следы к воде – свежие, множественные. Гильзы – наши, трофейные, немецкие, вперемешку. Ветошь на кустах, обрывки бинтов. Всё, что говорит: тут было двадцать человек, и они ушли на восток.

– Кукуевка – это далеко, – Зыков отмерил расстояние на карте двумя пальцами.

– Недалеко. Вёрст пять, если водой. Тарасов берёт двоих своих: с одним ставит лагерь, второго сразу пускает на отвод. К ночи все трое должны вернуться назад.

– Моих и так мало!

– Один поможет тебе с лагерем. Второй уведёт след. Меньше не выйдет.

Тарасов кивнул. Принял молча – с той злостью, которая не выходила наружу, а уходила куда‑то в голову. И я понимал, что рано или поздно он сорвётся.

– И последнее, – я повернулся к Зыкову. – В городе мы оставили след. Вчерашней ночью, когда Ганна вела семьи к кирпичне, у пролома появилась посторонняя баба. Привела дочь Стефана и ушла. Про точку знали Ганна, путеец и я, а эта пришла прямо к пролому, не ища. Значит, кто‑то четвёртый сказал ей, куда идти.

– И этот четвёртый знает про кирпичню, – Зыков провёл большим пальцем по ремню автомата.

– Знает. После взрыва кирпичню будут проверять. Но главное – в Гродно за одну ночь опустели три двора путейцев. Восемь человек ушли оттуда к кирпичне, девятая пришла отдельно. Если немцы проверяют подворные списки, а они проверяют, то три пустых двора…

– Это трое исполнителей, – Гена сдвинул лежавшую на пне карту и посмотрел на меня.

– Верно. Если немцы сложат пустые дворы с диверсией на путях, они возьмут всех троих. И Богатырёва – первым.

– Связь с Богатырёвым, – Зыков посмотрел на меня. – Надо… оборвать. Больше никаких встреч и так далее.

– Связь обрываем молчанием, – сказал я. – Никаких людей в город. Любая записка сейчас приведёт к Богатырёву быстрее нас.

Я позвал Чука.

Пацан вынырнул из‑за земляного вала, где сидел, поджав ноги, и ждал.

– На сосну. Снимешь Петю, заберёте верёвку и всё, что оставили у наблюдательного места. Потом – в землянку за Мурзиком и оба к Даше. Из лагеря больше никуда.

– А Богатырёв?

– Если он умный, сам ляжет на дно. Если нет – ты его уже не спасёшь, только приведёшь к нему хвост.

– Понял, – Чук кивнул и ушёл. Бесшумно, как всегда, – только щиколотки блеснули в тёмной воде и пропали.

Я остался у пня, и меня трясло. Мелко, непрерывно, от усталости и от того, что кора перестала действовать. Даша вышла из лазарета, посмотрела на меня, ничего не сказала. Прошла мимо, к роднику, набрала воды в кружку и поставила рядом со мной на пень.

– Пей и иди ложись.

– Не могу.

– Можешь! Архип спит, Фрол сидит, Зыков на охранении. Ты – не нужен им сейчас, иди отдохни.

На этот раз я не спорил. Лёг у стены лазарета и провалился до сумерек. Разбудил меня Зыков – уже собранного Антося привели, Тарасов возвращался, а кашель впервые за день оставил мне несколько спокойных вдохов.

Ложный лагерь восточнее Кукуевки был готов, а отводный след огибал деревню и уходил дальше на восток. Тарасов доложил это коротко, не садясь.

К ночи мы сидели на тропе, за поворотом гривы, – я, Зыков, Гена, Ефремов, Слава и Антось. Тропа шла по сухому, между двумя мочажинами, и была единственным путём, по которому можно было пройти от южной окраины болота к северной, не увязнув.

Антось сидел рядом со мной, и его лицо в темноте было тёмным пятном без черт. Он говорил тихо, ровно, без запинок.

– Старший – силезец. Выговор тяжёлый, «р» картавит по‑ихнему, не по‑нашему. Он говорит мало, команды короткие. Второй – младший, баварец или откуда‑то с юга. «Ш» мягчит. Просил горячего, когда проходили мимо меня вчера. Я лежал в орешнике, метрах в двадцати. Он жаловался, что чай остыл. Третий не говорил. Может, местный, может, просто молчит. Четвёртый – с собакой. Собака на длинном поводке, овчарка, сука. Голос ровный, не рвётся. Ходит по сектору между кольями.

– Откуда знаешь, что по сектору между кольями? – я наклонился к Антосю, чтобы не повышать голос.

– Собака ходит зигзагом. От кола к колу, не от запаха к запаху. Если бы по следу – то шла бы по прямой, с рывками. А эта ходит ровно, поводок натянут влево‑вправо. Ведут её, а не она ведёт.

– Значит, собака – не следовая. Сторожевая.

– Сторожевая, – подтвердил Антось. – На длинном поводке, при проводнике. Если учует чужого, то загавкает, но сама не пойдёт.

– То есть, просто остановится и будет лаять? Сомневаюсь в этом.

– Поверь, командир, я в этом разбираюсь.

– Хорошо. Старшего берёт Слава. Гена – второго. Ефремов – третьего. Зыков – проводника собаки. Я держу всю тропу и того, кого мы не посчитали. Антось, собака твоя.

Антось лишь кивнул.

– Лаять она не должна. Как управишься, оставайся слева, у мочажины. Если кто‑то рванёт в болото, по темноте за ним не лезем. Кого сможем – берём живым. Старшего в первую очередь. Что делать дальше, решим после бумаг и тревоги.

– А если местный вооружён? – Гена поправил ремень автомата на плече.

– Тогда снимаем. Но моя работа – не дать ему уйти, пока вы заняты своими.

Я положил вальтер перед собой на мох.

– И ещё. Если кашель поднимется, Зыков отменяет засаду без моего согласия. Это условие я произнёс сам, чтобы потом не притворяться, будто его не было.

Мы сидели и ждали. Через час Антось поднял руку.

– Идут, – выдохнул он. – Собака идёт первой!

Я прислушался, но ничего не услышал. Подумал: мол, может, ему показалось? Но нет. Вскоре послышался лёгкий шелест и негромкий рык.

Антось тут же ушёл в темноту. Гена показал рукой: мол, движение где‑то левее, у края мочажины, где тропа сужалась и кусты подступали вплотную… и тут мимо прошла собака. Я услышал её дыхание и шорох поводка по траве. Проводник шёл за ней метрах в пятнадцати, а то и больше.

Звук, который издала собака, был коротким и тихим. Выдох, даже… как будто ей выбили воздух из лёгких, и она не успела ничего, только выпустить его. Поводок дёрнулся, натянулся и ослаб.

Дальше была очередь проводника. Я слышал, как он остановился – поводок ослаб, собака не подавала голоса, и человек замер, не понимая, что случилось. Он стоял секунды три, может, четыре, и этого хватило.

Зыков убил его быстро… и потащил тело к нам, в кусты.

Фонари показались раньше, чем я успел различить следующие шаги. Немцы шли следом за собакой и проводником. Старший – силезец – держался шагах в тридцати позади проводника; за ним, с промежутками, ещё двое. За последним, почти вплотную, двигалась четвёртая тень – без фонаря.

Старший дошёл до Славы и исчез – будто провалился в мох. Коротко хрустнула ветка, немец дёрнулся, но Слава уже прижал его лицом к земле и завернул руку за спину.

Я не поднялся. Лежал на второй стороне тропы с вальтером на мху и держал в прицеле последнюю тень, шедшую без фонаря. Моя работа начиналась там, где наш счёт не сходился.

Второго взял Гена. Быстро, без шума – обхватил сзади, прижал, и тот обмяк, может, от удара, может, от страха.

Третий, похоже, заметил, как Ефремов поднялся ему навстречу. Бросил фонарь, шарахнулся влево – туда, где Гена держал второго, – и с ходу полез через кусты. Ефремов метнулся ему наперерез, ветки затрещали, а потом один за другим прозвучали два хлопка.

– Ушёл? – я приподнялся, всматриваясь в темноту.

– Ушёл, – отозвался из кустов Ефремов. – По мне стрелял, но промазал. Я в ответ палить не стал. Его двух хлопков и так хватило – сейчас за полболота услышат.

– Плохо, – я повернулся к Антосю, который уже вернулся от мочажины. – Если выберется к своим, поднимет тревогу. Отсюда до их базы сколько?

– По сухому ходу около часа. Если в темноте тропу не потеряет.

– Значит, работаем быстро. Потом уходим.

Ефремов выбрался на тропу, прижимая ладонь к рассечённой веткой щеке. Мотнул головой и зло сплюнул под ноги.

Слава стянул старшему руки его же ремнём, затолкал в рот свёрнутый рукав и уложил лицом в мох.

Зыков появился рядом ровно в тот момент, когда Гена обо что‑то споткнулся. Послышалось человеческое поскуливание, и Гена, матерясь, схватил с земли немецкий фонарь и посветил туда, где была «преграда».