Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 63 страниц)

Я ещё раз пересчитал ленты к MG. Две. Их хватит на две, может, три минуты боя, если Зыков не будет жадничать. Значит, права на затяжной бой у нас нет. Не уложим их сразу – нас перебью, как только пулемёт замолчит.

Через полчаса всё было готово. Но вот противник пока не появлялся.

Я лежал за поваленным деревом, метрах в тридцати от моста, на склоне. В руках держал бинокль и пялился на дорогу. Рядом со мной лежали маузер и автомат с примкнутым магазином.

Тишина была неправильная. Не мирная, не лесная – такая, в которой слышишь собственную кровь. Где‑то под мостом плеснула вода: Лёва устраивался между сваями. В мельнице коротко звякнул металл – Зыков проверял ленту. Сидоров в кустах справа от моста шевельнул веткой и замер. Архип исчез на склоне так, будто старика там никогда и не было.

Митяя я не видел, но представлял: сидит рядом с Зыковым, злой, как цепной пёс. Главное, что бы он раньше времени не сорвался.

Я прижал кулак ко рту и задавил кашель. В груди что‑то влажно хлюпнуло. Перед глазами на секунду поплыло. Я моргнул, ругнулся про себя и снова поднял бинокль.

Немцев всё не было…

* * *

На гати стало тише.

Ганна увела тех, кто ещё мог идти. Несколько женщин, двое стариков, баба с детьми, ещё трое мужиков, которые сами едва держались на ногах, потянулись за ней по обходу через мель. Сначала ругались, оглядывались, требовали ждать, потом просто ушли в туман, один за другим, будто болото их проглотило.

Даша смотрела им вслед и считала, пока могла различать спины.

Потом туман закрыл и их.

Уйти могли двое. Даша видела это сама. Старуха с клюкой, которую звали Нюня, ещё держалась на ногах и жилистый дед Егор, седой, с тяжёлыми, в коросте, руками, хоть и водило его иногда, как пьяного.

Даша кивнула им в сторону тумана, куда ушла Ганна.

– Идите. Догоните. Я тут сама.

Нюня даже головы не повернула. Поджала губы, опустилась на корточки у Вериных ног и пощупала живот цепкими пальцами.

– Куда я пойду, – буркнула она. – Дитё на свет лезет. Я полдеревни приняла. Веру здесь не брошу.

Егор переспросил – недослышал, подставил ухо. Потом понял, мотнул головой.

– Бабы одни не управятся, – сказал он громко. – А я при роженице постою. Не побегу.

Даша хотела возразить. Но не успела.

Остались они двое, бабка с распухшей ногой, Вера‑роженица, да Петя с котелком воды и Мурзиком, да ещё одна женщина, почти без голоса, с разбитой щекой. Женщина сидела на бревне и смотрела в одну точку.

Вера дышала мелко, часто, срываясь на стон. Живот ходил под Дашиными руками тугой волной. Схватки стали чаще, но ребёнок не шёл.

Нюня не стала спрашивать. Сунулась со своего бока, отпихнула Дашину руку и полезла к роженице сама – что‑то зашептала, потянула из‑за пазухи серый узелок с сухой травой, другой рукой уже примеривалась посадить Веру на корточки.

– Так не родит, лёжа‑то. На корки её, на корки. И травы дать пожевать, чтоб шло…

– Стой. – Даша перехватила её запястье. – Руки. В роды грязными – нет.

– Я полста лет так…

– А я знаю как надо. – Голос вышел жёстче, чем она от себя ожидала. – Слушай меня. Сажать не будем, она на гати, её трясёт. Пусть лежит. Траву заварим в кипятке. Хочешь помочь? Грейте воду, рвите чистое тряпьё. Поняла?

Нюня поджала губы. Зыркнула зло, по‑стариковски. Но руки Даши не вырвала – почувствовала, видно, что девчонка держит крепко.

– Больно грамотная, – проворчала она. И полезла за тряпьём.

Даша выдохнула. Внутри у неё всё ещё дрожало, но она справилась.

– Воды, – сказала она.

Петя тут же подал котелок. Сам был белый, губы искусаны, на вороте шевелился рыжий комок – Мурзик высунул нос и тут же спрятался обратно от сырости.

– Я остаюсь, – сказал Петя, будто Даша снова собиралась его прогнать.

– Я знаю, – ответила она. – Поэтому слушай. Воду бережёшь, котелок не выпускаешь. Тётку с разбитой щекой не теряй из виду. Услышишь что‑то подозрительное, сразу ко мне. Понял?

– Понял.

Он кивнул так серьёзно, что Даше на миг захотелось заплакать. Но плакать было некогда.

– Дед Егор, – позвала она, не оборачиваясь. – Ищи жерди. Две, прямые, в руку толщиной. Будем носилки вязать.

Егор не ответил. Стоял, чуть качнувшись, и смотрел сквозь неё, будто прислушивался к чему‑то в собственной голове.

– Егор! – Она повысила голос.

Старик вздрогнул, подставил ухо.

– Жерди, – повторила Даша медленно и громко. – Две. Носилки.

– Жерди. – Он мотнул головой, словно стряхивал воду. – Это я мигом. Это мы понимаем. – И полез к кустам.

Прошёл час. Может, меньше. Может, больше. Даша потеряла счёт времени. Она заставляла Веру дышать, смочила ей губы, проверяла промежутки между схватками, щупала живот и всё яснее понимала: здесь, на гати, они не выдержат. Холод, сырость, грязь, страх. Если начнутся настоящие потуги, ребёнок примет болото.

Где‑то далеко, за туманом, за болотом, глухо стукнуло. Раз. Другой. Не гром. Моторы? Выстрелы? Даша замерла, держа Верину руку. Это Стас? Или это уже идут сюда, за ними? Она не знала. И от незнания было страшнее, чем от любого ответа.

– Даша! – где‑то совсем рядом раздался голос Чука. – Даша!

Она подняла голову.

Из тумана вынырнул Чук, мокрый по грудь, с лицом серым от усталости. За ним – Янка, высокий, худой, в длинном плаще, с винтовкой за спиной и узлом через плечо.

– Где Ганна? – спросил Чук.

– Ушла, – Даша кивнула в туман. – Повела ходячих.

– Далеко? – быстро спросил Янка.

– Не знаю. Час назад. Может, больше.

Чук выругался сквозь зубы.

– Не догоним, – сказал он. – Она по мели пошла. Там обход длинный, зато суше. Но с носилками не пройти. Там одному местами боком надо.

Янка уже присел возле Веры. Посмотрел, как она дышит, глянул на Дашины руки, на тряпки, на котелок.

– Шейка открыта, но не до конца, – сказала Даша раньше вопроса. – Может, ещё час. Может, два. Может, больше.

Янка покачал головой.

– Здесь нельзя…

– Я знаю, – сказала Даша.

– А немцы? – спросил Петя тихо.

Янка посмотрел на него.

– Немцы – это одно. Гать – другое. Гать роженицу и ребёнка убьёт быстрее. Нужно сухое место.

Чук присел, тронул ладонью настил, прислушался, как под досками тяжело ходит чёрная вода.

– Назад нельзя, – сказал он.

– Значит, вперёд, – Даша подняла голову. – Дальше в топь.

– Дальше по гати недалеко есть, – Чук заговорил быстро, по‑местному глотая слова. – С версту, может, меньше. Там старый клин, гривка сухая, ольха, кочкарник. Не хоромы, но земля сухая, хоть положить будет где.

– А с носилками пройдём?

– Пройдём. Местами по колено, местами боком. Но пройдём.

Вера застонала, выгнулась и вцепилась пальцами в Дашину руку. Даша наклонилась к ней, заставила дышать коротко, вместе с собой. Раз. Ещё раз. Ещё.

Схватка отпустила.

Даша щупала живот, считала промежутки и понимала: время ещё есть. Шейка раскрылась не до конца, настоящих потуг пока нет. Значит, есть тот зазор, в который можно уйти как можно дальше – от воды, от дороги, от немцев, – пока её не накрыло по‑настоящему.

Ждать Стаса было правильно, но это значила подвергнуть смертельной опасности Веру и её малыша.

Оставалось одно: уходить вперёд, глубже в топь, искать сухое, пока схватки дают передышку.

Даша посмотрела на Петю. Потом на старуху с распухшей ногой. Затем на чёрную воду, которая тихо шевелилась под гатью.

– Делаем носилки, – сказала она. – Быстро. Дойдём до сухого – там и примем.

Янка кивнул так, будто именно этого и ждал.

– Петя, – сказала Даша. – Мурзика глубже за пазуху. Котелок привяжешь к поясу. Тётку с разбитой щекой поведёшь под руку. Упадёт – зовёшь меня. Понял?

– Понял, – сказал Петя.

Голос у него дрожал. Но он не спорил.

Жерди Егор принёс прямые, крепкие. Веру уложили на плащ‑палатку между ними. Она плакала беззвучно, только открывала рот и хватала воздух.

– Дед, в голову встанешь, ты крепче, – распорядилась Даша. – Чук – в ноги. Янка – рядом, подменишь.

Егор взялся за жерди со стороны головы, примерился, крякнул и поднял свой край ровно, без рывка. Нюня, ворча, пристроилась сбоку, сунула Вере в кулак свой травяной узелок – нюхать, как велела Даша. Женщина с разбитой щекой поднялась сама и взяла узел с тряпками.

Даша шла рядом с Верой, держа её руку и считая схватки.

Они медленно пошли вперёд в поисках сухого участка…

* * *

Наконец у мельницы дорога загудела моторами.

Я услышал тяжёлый, надсадный рёв, подвывание трансмиссии, хлёсткий плеск воды и грязи под колёсами. Звук шёл со стороны леса, отражался от склона, и казалось, что немцы уже совсем близко. Но я знал, что звук обманывает, он разносится по лесу, преломляется между деревьями, и реальная дистанция больше, чем кажется.

«Ещё минут пять, – подумал я. – Может, меньше».

Я осторожно, миллиметр за миллиметром, приподнялся над стволом. Приставил бинокль к глазам. Дорога делала поворот метрах в трёхстах от моста, и оттуда, из‑за деревьев, вот‑вот должен был показаться первый грузовик. Поворот был плавный, широкий – водители любят такие. Значит, не будут сбавлять скорость…

Прошла минута, затем ещё одна… гул нарастал, и вот из‑за поворота выкатился первый «Опель Блитц». Серый, грязный, с землёй на крыльях и бортах. В кабине было двое: водитель в фуражке и кто‑то рядом, в плаще. В кузове сидела куча людей. Сколько? Не разобрать в движении, но, понимал, что много. Головы в касках, плечи в серых мундирах, стволы винтовок: всё мелькало, прыгало на ухабах. Человек двенадцать‑четырнадцать, не меньше.

За первым грузовиком – второй. Тоже «Опель», но чуть новее. В кузове человек восемь‑десять. А самое главное, в кузове второго грузовика, за бортом, виднелся миномёт. Тёмный ствол, опорная плита, тренога, всё это было привязано к борту ремнями и лежало поверх ящиков с боекомплектом‑минами. В миномётном расчёте было трое, как я и предполагал. Они сидели рядом со своим оружием.

А в самом конце из‑за поворота выехал мотоцикл с коляской. «Цундапп», с пулемётом на турели.

«Под тридцать. Против шестерых».

Я сглотнул. Цифра не лезла ни в какие расчёты – я ведь прикидывал на двадцать, и то с натяжкой. Но колонна уже втягивалась в коридор, медленно, грузно, и поворачивать было поздно. Не им. Нам.

Капкан захлопнулся в ту секунду, когда первый «Опель» прошёл поворот.

Я выдохнул, загоняя обратно кашель, что скрёб горло всё утро, и повёл стволом следом за кабиной первого грузовика – туда, где в плаще сидел офицер.

И в этот самый миг краем глаза я увидел, как под мостом, в тени свай, дёрнулся Лёва.

Рано. Слишком рано.

«Не смей, студент, – взмолился я про себя, чувствуя, как холодеет внутри. – Только не сейчас».

Потому что если он сорвётся первым, всё кончится, не начавшись.

Глава 3

Мотор «Опель Блиц» натужно выл из‑за езды по грязи, которой было здесь просто уйма! К тому же, кабина грузовика тряслась так, что лязгали зубы, а спина… Фогелю казалось, что его спина – один сплошной синяк. Уж больно сильно она ныла. Сжимая дверную ручку правой рукой, он шипел на каждой кочке. А ещё, он устал. Устал от войны.

Он страшно хотел домой, ведь там, в Берлине, осталась другая жизнь. Тихая, размеренная… Фогель был ассистентом в архитектурном бюро. У него было хорошее будущее, но тут… всё изменилось.

Ещё у него было двое детей. Младший, Карл, только пошёл в школу; старшая, Хельга, всюду таскала потрёпанного плюшевого медведя с оторванным ухом. Фогель потрогал карман формы, где лежало письмо. Разворачивать и читать целиком он себе сейчас не позволил – только зацепил памятью одну строчку, которую знал наизусть: «Возвращайся скорей. Твоя Марта».

Фогель тяжело вздохнул и закрыл глаза. Он мечтал вернуться домой.

Но война не отпускала.

Появились вот такие задания: выезды в глухие леса, зачистки деревень, акции возмездия. Фогель не любил эти вылазки – после них плохо спалось. Но не любить и делать вещи разные. Он давно приучил себя не думать о тех, кто окажется на том конце дороги. Не люди, а пункт в приказе, строчка в вечернем донесении: обработано, потерь нет. Так было проще. А приказы, как говорилось, не обсуждаются.

Он бросил взгляд на водителя. Обер‑ефрейтор Мюллер. Молодой парень, двадцати лет. Пшеничные волосы, которые выбивались из‑под фуражки, румяные щёки и взгляд, как у щенка! Фогель жалел этого парнишку, понимая, что он ещё не успел пропитаться этой войной. Он всё ещё считал её приключением. Крутил баранку, насвистывая что‑то под нос, и периодически бросал взгляд в зеркало заднего вида, проверяя вторую машину в колонне.

– Господин обер‑лейтенант, – вдруг подал голос Мюллер, – а мы скоро будем на месте? Слышал, там баня есть в деревне. Может, затопим?

Фогель слабо улыбнулся:

– Баня, Мюллер? Мы здесь по заданию, а не для того, чтобы мыться.

– Простите… – замялся юноша, а затем поправил самого себя. – Ой, так точно, господин обер‑лейтенант! – отозвался водитель. – Но, если честно, я бы помылся… Вши заедают.

Вши. Да, они были повсюду. Фогель почесал грудь под рубашкой и усмехнулся.

Во втором грузовике, позади его машины, на ухабах должен был стучать миномёт. Фогель знал это ещё по погрузке: труба, плита, тренога, ящики с минами – всё закрепили кое‑как, ремнями и руганью. Рядом с орудием ехал расчёт из трёх человек: фельдфебель Рихтер, хмурый здоровяк с обветренным лицом, и двое его подручных – Хубер и Кох, совсем ещё мальчишки, которые старались побольше молчать. Им было скучно, страшно и неуютно. Они не думали о Берлине. Они думали о том, как бы не обмочиться, когда начнётся стрельба. Если начнётся.

Фогель, скрипя зубами, откинулся на спинку сиденья. В полусогнутом состоянии долго не поездишь, и он это понимал. Тем более, что скоро они остановятся. Он сможет размять затекшее тело, пройтись… покурить.

«Покурить… – задумался Фогель. – У Вебера есть „Oberst“, хотелось бы попробовать их».

Они ехали на встречу с группой Вебера. Обер‑фельдфебель Вебер должен был приехать к мосту, объединиться с отрядом Фогеля и вместе они должны поехать на большак. Акция была простой: зажать в клещи предполагаемый отряд сопротивления, смять его миномётным огнём и зачистить. Рутина. Грязная, тошнотворная рутина.

«Только бы всё прошло быстро, – подумал Фогель. – Только бы обошлось без сюрпризов. Приедем, встанем, бабахнем пару раз, соберём документы – и обратно. Завтра напишу Марте, скажу, что жив‑здоров».

Грузовик выкатился из‑за поворота. Лес расступился, и обер‑лейтенант увидел узкую речку и старую мельницу с провалившейся крышей. Впереди был мост. Узкий деревянный настил.

И тут Мюллер, заехав на мост, ударил по тормозам. Фогель качнулся вперёд, чудом не ударившись лицом о лобовое стекло.

– Что за чёрт? – ругнулся Фогель, хватаясь за панель.

– Там наши, – пробормотал Мюллер.

Обер‑лейтенант мотнул головой, и уставился на «Опель», который перегородил выезд с моста. Их «Опель»!

– Почему они поставили машину? – спросил Фогель, раздражённо хмурясь. – Мюллер, посигналь.

Мюллер несколько раз вдавил клаксон. Но никто не вышел из машины. Дверцы были закрыты. Сзади остановился второй грузовик, замыкающий мотоцикл подкатил ближе, заглушив мотор.

Чувство тревоги шевельнулось где‑то в глубине сознания Фогеля. Что‑то было не так. Вебер не идиот, он не стал бы глухо блокировать мост без причины. И где люди?

– Мотор не глушить, – тихо сказал Фогель.

Мюллер послушно кивнул.

Фогель открыл дверцу и спрыгнул в грязь. Сапоги сразу утонули по щиколотку. Он поправил ремень с кобурой «Парабеллума», одёрнул плащ и медленно двинулся к мосту. Понимая, как приятно просто ходить, а не сидеть в грузовике.

Он подошёл к капоту своей машины и остановился. Посмотрел на пустой «Опель» Вебера, убедился, что там никого нет и задумался.

«Что это такое?»

Сзади послышались звуки, разговоры и суета. Обер‑лейтенант обернулся и уставился на свою колонну. Солдаты без команды уже начали выпрыгивать из кузовов, разминая ноги, не понимая, по какой причине задержка.

– Господин обер‑лейтенант! – крикнул Мюллер из кабины. – Может, у них поломка?

Фогель ничего на это не ответил. Он отвернулся, и начал смотреть по сторонам, пытаясь понять, что его смущает. Он смотрел на лес по краям дороги, на болото, находящееся слева, и на крутой склон справа. Своих, а точнее, Вебера здесь явно не было. И всё это было похоже…

– Это похоже, – прошептал он. – На ловушку…

И вдруг он почувствовал опасность. Так сказать, запах засады.

– Всем в машины! – рявкнул Фогель, резко разворачиваясь. – Назад! Трог…

* * *

Силуэт офицера в плаще уже разворачивался к кабине – тот самый момент, которого я ждал. Краем глаза выхватил мост: Лёва вжался в тень свай, не шевелясь. Молчит. Пока молчит.

Я выдохнул наполовину и дожал спуск.

Громыхнул выстрел. Отдача толкнула в плечо. Офицер запнулся на полушаге, будто налетел на невидимую стену, качнулся – и осел на колени, потом на спину.

Не прошло и доли секунды, как над склоном, слева от меня, кашлянул маузер Архипа. Старик бил без суеты, и самое главное – точно в цель. Я скосил глаза. В кузове второго грузовика миномётный расчёт только начал шевелиться. Цель номер один дёрнулась, его кепи слетело с головы, и он мешком осел на доски кузова.

Второй выстрел Архипа снёс полголовы чересчур активному миномётчику, который попытался схватить трубу. Третий попал в грудь последнему номеру расчёта. Три трупа за три секунды. Старик отработал свою задачу на сто процентов…

Колонна немцев замерла на какую‑то неуловимую долю времени. Они не понимали, откуда смерть. Но потом инстинкт взял своё.

– Огонь! – прохрипел я, хотя Зыков уже и так всё понял.

Из развалин мельницы, из‑за бревенчатой стены, ударил пулемёт. Зыков не жалел ленту. Он стрелял вдоль колонны, вдоль дороги. Пули MG били по железу грузовиков, высекая снопы искр, крошили кости и плоть.

Первый «Опель» так и стоял на настиле, уткнувшись в нашу машину. Под его тяжестью старые сваи застонали, доски выгнулись, и весь мост качнулся вбок. На секунду мне показалось – сейчас гнильё сложится, грузовик рухнет в речку, а вместе с ним и весь мой мешок, и Лёва под сваями. Зыков ведь предупреждал. Значит, тянуть нельзя: бить, пока колонна не опомнилась и настил держит.

Сидоров, сидевший в кустах справа от моста, дал короткую очередь из MG‑34 по солдатам, пытавшимся спрятаться за колёсами первого грузовика. Двое немцев, так и не успевших снять с плеч винтовки, рухнули на дорогу, цепляясь руками за грязь.

Немцы оказались в ловушке. Слева – топь. Справа – ольховый склон, где невидимый снайпер снимал любого, кто пытался залезть на борт. Спереди – перегороженный мост и очередь из мельницы. Сзади – узкая дорога, где…

А Лёва‑то чего ждёт⁈

И тут немцы ожили, начали стрелять. Паника ещё не успела окончательно сломать их дисциплину. Кто‑то из кузова второго «Опеля» открыл беспорядочный огонь из винтовки в сторону мельницы. Пули выбивали деревянные щепки из стен прямо над головой Зыкова.

Я лежал за бревном, пытаясь прицелиться, но мои руки тряслись так, что… да словами это не описать! Плюс ко всему меня мутило, хотелось кашлять, хотелось спать…

И тут случилось то, чего я боялся.

Митяй. Лысый красноармеец, который всю дорогу смотрел на меня волком, не выдержал. Зыков на время прекратил огонь, чтобы Митяй мог сменить перекосившуюся ленту. И в этот момент один из немцев, спрятавшись за задним колесом второго грузовика, дал короткую очередь на три быстрых выстрела в сторону мельницы. Одна из пуль ударила в дверную петлю, рикошетом ушла вверх. Немец уже ловил мельничное окно на мушку. Ещё секунда – и он дал бы туда, где Зыков менял ленту.

Митяй это увидел. И решил, что успеет. Решил по‑своему: быстро и зло. Вся накопленная ярость бритоголового вырвалась наружу.

– Да суки же! – заорал он, вскакивая во весь рост. Даже я слышал его крик. Обернулся и… понял, чем это закончится.

Митяй бросил ленту, схватил свой маузер и, не думая об укрытии, рванулся из‑за стены вниз, к дороге.

– Митяй, назад! – заорал я. – Ложись!

Но было поздно. Зыков попытался схватить его за штанину, но промахнулся. Митяй выпрыгнул из укрытия и рванул от мельницы к дороге, паля из маузера на ходу. Он был отличной мишенью.

Я поймал в прицел ближнего немца – того, что уже вскидывал винтовку вслед бегущему. Выстрелил. Фриц ткнулся лицом в грязь. Перезарядился. Перевёл ствол на второго, дожал спуск – мимо, тот метнулся за колесо. А их было больше, чем секунд у меня. Одного я прикрыть успевал. Всех, кто ловил Митяя на мушку, – нет.

Немцы, все, кто ещё мог держать оружие, развернулись в его сторону. Три винтовки выстрелили почти одновременно.

Митяй словно споткнулся о невидимую преграду. Одна пуля вошла ему в бедро, вторая разворотила грудную клетку. Он сделал ещё шаг, выронил винтовку и рухнул лицом вперёд в грязь. Он ещё дёргался, пытаясь ползти… я такое видел на своей войне… но вскоре замер.

– Твари! – взревел Зыков, увидев гибель товарища.

Но он не стал палить в белый свет. Через секунд пять Зыков снова прижал щёку к прикладу MG и дал длинную, злую очередь – вдоль борта, туда, где немцы пытались поднять головы. Пули прошивали дерево и железо насквозь. Внутри кузова кто‑то дико закричал. Это было слышно…

«Минус один, – пронеслось у меня в голове. – Держитесь, парни. Только не сдрейфьте».

Я перевёл взгляд на мост, попытался успокоиться и взять на мушку нового немца. И тут…

Чёрт, Лёва? Почему ты до сих пор ничего не сделал⁈

И тут Лёва наконец ожил.

Всё это время он стоял под мостом, по пояс в ледяной воде, вжавшись в тень свай, – и не мог заставить себя сделать следующий шаг. Мёртвая секунда, вторая, третья, пока немцы уже приходили в себя. Вот это было хуже всего – не промах, а эта его немота.

Потом он всё‑таки пересилил себя. Я увидел, как из‑под моста вылетела первая «колотушка» – М‑24. Граната ударилась о борт грузовика, отскочила и взорвалась прямо в кузове, в скучковавшейся группе солдат. Ударная волна качнула машину, столб огня и дыма взметнулся вверх. Осколки посекли тех, кто пытался спрятаться за колёсами.

– Молодец, Лёва! – прохрипел я сам себе. – Теперь назад!

Но студента повело. После первого взрыва его будто выключило. Вторую гранату он держал слишком долго – стоял в воде и не двигался. Держит в руке «колотушку» и… ничего не делает! Смотрит не на цель, а куда‑то сквозь неё, будто не понимает, где мост, где дорога, где свои, где немцы.

Очнувшись через секунду, он рванул шнур и попытался бросить гранату в сторону мотоциклистов, но та выскользнула из его пальцев и упала в воду прямо у сваи.

– Лёва! – закричал я, подавляя в себе желание вскочить, ибо понимал, что стану мишенью. Да и очередной крик мой… теперь наверняка выдал мою позицию.

Я перекатился вправо, в мокрый мох, ударился плечом о корень и только потом снова поднял голову. На старом месте щёлкнула пуля, выбив из бревна труху.

Всё‑таки мой первый выстрел был для врага неожиданным, и не каждый мог сразу понять, откуда именно били. Немцы были расслаблены и совершенно не готовы к бою. Только офицер чего‑то понял, но не успел толком ничего сделать.

Студент обернулся на звук. Посмотрел на меня, открыл рот, чтобы что‑то сказать.

И раздался взрыв.

Вода, ил, щепки от сваи и куски мяса взметнулись фонтаном под мостом. Деревянный настил моста просел, одна свая была почти перебита осколками, но мост устоял.

Лёвы больше не было. Я лежал за бревном, тупо глядя на мост, понимая страшное: я потерял двоих бойцов из шести. Остались: Сидоров, Архип, Зыков и я.

Но засада сработала. Немцы были деморализованы. Их офицер лежал с простреленной грудью. Миномётный расчёт был мёртв. Грузовики были изрешечены пулями и осколками.

Зыков снова открыл огонь. Короткими, экономными очередями он добивал тех, кто ещё шевелился на дороге. Сидоров таким же скупым огнём бил из MG‑34 по кюветам. Архип изредка посылал одиночный выстрел, и каждый его выстрел означал ещё один труп.

Я наконец‑то пришёл в себя и открыл огонь по коляске мотоцикла, где пытался спрятаться пулемётчик.

Через три минуты всё было кончено.

Стрельба смолкла, я поднялся и… просто опустил руки. У меня больше не было сил. Ноги – вата, в груди – позывы кашля, а в голове – пустота. Чтобы прийти в себя, сделал то, что делал в Чечне. Ударил себя по щеке, чтобы взбодрится и это сработало.

Заметив, что Сидоров с MP‑40 в руках сближается с колонной, тоже двинулся к немцам.

– Зыков! Сидоров! – крикнул я хрипло, спускаясь к дороге. – Проверьте машины! Архип – прикрой!

Архип остался на склоне, держа под прицелом дорогу, кузова и канаву. Зыков кивнул, подхватив с земли маузер Митяя. Я обернулся к нему на миг и, хоть и не видел его глаз, понимал, куда он смотрел. На Митяя, который лежал, так и не добежав до противника в пятнадцати метрах от него.

Я подошёл к первому «Опелю», который затормозил на мосту. Обер‑лейтенант лежал на спине, раскинув руки. Глаза открыты. В нагрудном кармане его кителя торчал уголок конверта. Я протянул руку, вытащил письмо, развернул. Крупный детский почерк вперемешку со взрослым: «Карл нарисовал тебя на лошади, говорит, ты победил дракона. Хельга вышивает, плачет без тебя. Возвращайся скорей. Твоя Марта».

Секунду я держал этот листок в пальцах. Кто‑то ждал этого человека так же, как Зося ждала меня.

А потом я смял его и бросил в грязь. Если я сейчас начну думать о Марте, Карле и Хельге, то перестану думать о Даше, Вере, Пете и тех, кто сидит в болоте. Я выбрал своих.

– Второй чисто, – доложил Сидоров, вылезая из‑за второго грузовика. – Кто на виду – мёртвые.

Я кивнул и выглянул с моста вниз.

Под настилом, на мелководье, лицом вниз лежал Лёва. Вернее, то, что от него осталось. Тело студента было изуродовано взрывом, но его по‑прежнему можно было узнать по этой дурацкой немецкой форме, которая была ему велика.

Я присел на корточки и сдержал в себе крик. Хотя толком ничего не испытывал в данный момент. Внутри было пусто. Ни слёз, ни злости. Просто пустота. Вот и всё. Студент погиб от собственной гранаты.

– Стас, – позвал меня Архип. Он к этому времени уже спустился со склона и стоял у заднего колеса мотоцикла рядом с коляской. – Тут двое живых.

Я тяжело поднялся, и, пошатываясь, поплёлся к нему.

На дороге, прижавшись спиной к грязному борту мотоциклетной коляски, сидел мальчишка с пшеничными волосами. Видно, в панике выскочил из кабины головного грузовика и бросился назад, вдоль колонны, пока пуля не догнала его у самого мотоцикла. Из его правого предплечья торчал окровавленный кусок кости – пуля Зыкова раздробила сустав. Левая рука прижималась к животу. Сквозь пальцы сочилась кровь. Сквозное ранение живота. Жить ему оставалось недолго. Он не дойдёт. Будет орать, захлёбываться, тянуть время. Милосердие здесь выглядело как пуля в лоб – и от этого хотелось выть.

Рядом с ним лежал ещё один солдат. У него было сквозное пулевое ранение плеча, и он тихо скулил, закрыв глаза.

«Пшеничный» поднял голову. Его глаза, мутные от боли и шока, сфокусировались на мне. Он не понимал, кто я. Немецкая форма, кровь, хмурое лицо.

– Герр… обер‑фельдфебель, – прохрипел юноша, глотая кровь, которая выступала на губах. Здоровая рука его дёрнулась вверх, вслепую нашла мой рукав и вцепилась в манжету – ту самую, с бурым пятном крови Вебера. – Помогите… Я не могу… Мои ноги…

Я разжал его пальцы. Поднял «Парабеллум», прицелился.

Увидев ствол, немец запищал. Он попытался поднять здоровую руку, защищаясь.

– Найн… – начал он.

Выстрел оборвал его. Пуля вошла ему между глаз. Голова юноши откинулась назад, ударившись о коляску. А ведь на нём даже не было оружия. Кто он? Водитель?

Второй выживший, лежавший рядом, услышав выстрел, открыл глаза. Увидел мёртвого товарища. Увидел меня с пистолетом. Он начал отползать, скуля, как побитая собака, толкаясь здоровыми ногами по грязи.

– Пожалуйста… – заныл он на немецком. – Я не виноват… Пожалуйста, я домой хочу…

Я навёл пистолет на него. Палец лёг на спуск…

«Они все хотят домой, – подумал я. – И Фогель хотел. И Лёва хотел. И Митяй. Все хотят домой».

Плечо. Сквозное. Кровит, но жить будет, если не загноится. Ноги целы. Говорить сможет. Значит, язык.

Я медленно опустил пистолет.

– Архип, – сказал я, не отрывая взгляда от скулящего немца, – перевяжи ему плечо. Оставим его. Нам нужен язык.

– Язык? – Зыков сплюнул под ноги. Он только что подобрал маузер Митяя, и костяшки на цевье белели. – Они Митяя в пятнадцати метрах положили. А ты этого – бинтовать. Пулю ему, и дело с концом.

– Пулю мы всегда успеем, – ответил я, не повышая голоса. – Да и безоружный он, сам видишь, так что крови Митяя на нём нет. А вот что у них на большаке и сколько ещё групп по лесу – нам скажет только он. Живой немец сейчас дороже мёртвого. Архип, перевязывай.

Зыков подержал на мне тяжёлый взгляд, потом отвернулся и пошёл к грузовику. Не согласился. Просто подчинился. Ещё одна трещина, которую я себе записал.

Старик пожал плечами, достал из подсумка бинт, разорвал китель немца и начал накладывать повязку.

Я стоял посреди кровавой бойни. Два грузовика. Мотоцикл. Я ещё раз пересчитал тела и понял, что ошибся. Не тридцать. Двадцать с небольшим. В движении, через бинокль, в лихорадке, когда каски мелькают над бортами, люди всегда кажутся толпой. Двадцать один убитый противника, два своих. И один выживший раненый, которому крупно повезло. Вот только легче от этой арифметики не становилось: убитая колонна была лишь одной из трёх групп, что я видел на немецкой карте. Две ещё где‑то в лесу. И они пока не знают, что их старший мёртв.

– Зыков, – я повернулся к старшине. – Собирай оружие, документы. Всё, что найдём. Митяя и Лёву – в кузов нашего «Опеля», того, что стоял приманкой. Немецкие грузовики изрешечены, а он целый. Уходим.

Зыков молча кивнул. Сидоров поплёлся собирать винтовки. Архип затягивал бинт на плече тихо плачущего немца.

Я отошёл к грузовику, опёрся на капот, и меня согнуло пополам. Кашель рванул из груди – раз, другой, и в ладонь, которой я зажал рот, плеснуло тёплым. Я медленно разжал пальцы. На коже, вперемешку с грязью, темнело красное.

«Ребята, ваша смерть не будет напрасной, обещаю», – мысленно поклялся я и вытер ладонь о траву.

Вот только моё тело, похоже, собиралось сдохнуть раньше, чем я успею к тем, кто ждал в болоте.