Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 54 (всего у книги 63 страниц)

Глава 10

Зыков кивнул – коротко, будто топором тюкнул, – развернулся и пошёл поднимать колонну. По дну русла зашуршало: люди сворачивали навесы, отдирали от глины примёрзшие за ночь плащ‑палатки, кто‑то тряс за плечо спящего ребёнка и шептал ему в ухо, чтобы не заплакал. Петька сидел на корточках и запихивал кота за пазуху, а тот упирался всеми четырьмя.

Я вытер ладони о штаны и повернулся к Тарасову.

– Приведи его.

Капитан покосился в дальний конец оврага, где под навесом из корней темнело пятно – Рот. Тарасов неторопливо выковыривал ножом грязь из‑под ногтей и не спешил вставать.

– А если опять в молчанку играть начнёт?

Я хотел ответить – и вместо этого закашлялся. Кашель поднялся откуда‑то из‑под рёбер, сухой, дерущий; я придавил его кулаком, прижатым ко рту, и переждал.

– Не начнёт, – выговорил я, отдышавшись. – Ему сейчас выгоднее говорить.

Тарасов сунул нож в ножны, хлопнул ладонью по колену, поднялся и ушёл. Вернулся через минуту, ведя пленного перед собой – не толкая, держась в полушаге позади его левого плеча. Рот шёл сам, ровно, будто не по осыпающейся глине, а по паркету. Только левую руку нёс перед собой, как чужую вещь. Запястье раздулось ещё сильнее, повязка была свежая, ослабленная – значит, Даша всё‑таки промыла рану. Пальцам это помогло мало: они торчали из бинта синие и прямые.

Тарасов усадил его напротив меня и отошёл ровно на два шага. Ни на шаг дальше.

Между нами лежала карта, прижатая по углам камнями, и несколько листов из его же папки. Я щёлкнул фонарём и прикрыл стекло ладонью, оставив на бумаге узкий жёлтый пятак. От руки шло тепло. Пахло мокрой глиной, прелой листвой и той кислой гарью, что въелась в мою телогрейку ещё у лесничества.

– Рот, – начал я по‑немецки. – Я не стану спрашивать, кто нас предал и кто что успел рассказать. Мне нужна цепь. Какой факт привёл к следующему. Начинай с самого первого.

Он посмотрел на меня долго, изучающе, будто прикидывал вес. Я ждал отказа или торга – и ошибся. Рот шевельнул плечами, устраивая руку поудобнее, и заговорил по‑русски. Чисто, почти без акцента. Иногда он всё же запинался, и тогда в его речи на миг прорезалось гортанное, чужое.

– Хорошо говоришь по‑немецки, – Рот криво усмехнулся. – Где научился?

– Не твоё дело. Говорить будешь?

Он покрутил шеей. В позвонках сухо щёлкнуло.

– Буду. Началось всё в моём секторе, к югу от карьера. Там пропала поисковая группа. Потом, через два дня, ещё одна.

Рот умолк и принялся разглядывать меня. Видимо, хотел понять, задел или нет. Я подождал. Над оврагом хрустнула ветка; часовой переступил с ноги на ногу – и опять ни звука.

– В штабе решили, что обе группы засосало болото, – продолжил пленный. – Удобное объяснение. Там часто пропадают люди.

– А ты не поверил.

– Не поверил. В топь не падают камнем. Человек дёргается, зовёт на помощь, цепляется за кусты. Остаётся примятая трава, следы на кромке, брошенное снаряжение. Хоть что‑нибудь. А там – ничего.

Он провёл здоровой ладонью над картой, не касаясь бумаги. Левая рука лежала на колене. Мёртвая с виду. Только правые пальцы время от времени мяли полу плаща. Значит, всё‑таки нервничал, хоть и старался этого не показать.

– Тогда я полез в старые сводки, – сказал Рот. – Нашёл донесение о больнице, где погибла рота. Сначала отложил: работа была грязная, совсем не похожая на исчезновение людей у карьера. Но рядом лежали рапорты об украденных медикаментах и взрыве склада. Я вернулся к ним. Решил, что действовал один и тот же человек. Просто прежде он работал хуже.

«Ага. Собрал все наши дела в одну папку и сверху мою фамилию вывел. Молодец, сука».

Рот перевёл дыхание.

– Потом была стрелка на станции. По немецкой линии передали верную формулу, но говорили не немцы. Я прослушал запись, когда уже проверял эту версию.

– Акцент услышал?

– Акцента почти не было. Выдали паузы. Наш связист перед контрольным словом всегда на долю секунды останавливается. Так их учат. Ваш человек остановился после него.

Рот постучал пальцем по собственному колену: раз – и ещё раз, чуть позже, показывая разницу. Вот ведь сволочь. Не придрался к произношению, не поймал нас на слове. Услышал паузу между словами.

– Потом мне попался рапорт о Юргенсе, – Рот потёр большим пальцем шов на брюках. – Сам Юргенс уже погиб, а его мундир объявился в городе. На живом человеке. И не только мундир: ремень, сапоги – всё его.

– Видел этого человека?

– Нет. Видел описание. Обер‑фельдфебель записал рост и телосложение. Женщину со станции тоже допросили. Молодой, волосы светлые, форму носит привычно. Не ёрзает в ней, не оглядывает себя при каждом шаге.

Я вспомнил ту женщину. В первую ночь мы выводили людей мимо патруля, и она глянула на меня всего раз. Одного раза, выходит, хватило.

Рот перевёл взгляд на карту.

– Стрелку на станции перевели сразу. Тот, кто это сделал, знал путь и заранее понимал, куда уйдёт состав. Случайный человек сначала стал бы разбираться.

– Ну и что ты из этого слепил?

– Что кто‑то научился пользоваться нашей системой лучше многих немцев. Формой, связью, железной дорогой. И ещё… – Он замялся, подыскивая русское слово. – Люди. Обычные жители. Их каждый раз уводили вместе с бойцами. Для диверсии они бесполезны, только мешают отходу.

Он наконец посмотрел на меня.

– Вот тогда я перестал искать предателя среди своих. Решил, что по сектору ходит одна группа и у неё есть командир. Не дурак. Упрямый. И, судя по всему, слишком любит вытаскивать тех, кого разумнее было бы бросить.

– Фамилию откуда взял?

– Со станции. Рабочие видели тебя у депо и возле составов, слышали разговоры. Язэп добавил болото и тропы, но имени он не знал. Фамилия пришла от железнодорожников.

Он повёл здоровым плечом и поморщился: движение отозвалось в раненой руке.

– Тебя выдал не один человек, Ковальчик. Ты сам себя выдал. Слишком часто решал задачи одинаково.

Вот и весь фокус. Рот не был колдуном и в будущее не заглядывал. Он просто не ленился читать старые бумажки. Одну положил рядом с другой, потом с третьей – и в конце концов дошёл до меня. Примерно так же я сам разбирал его карты.

– Ладно. Чего ты хочешь за эту исповедь?

Он откинулся к стенке оврага и осторожно переложил больную руку. С ответом не торопился. Сначала посмотрел на Тарасова, потом снова на меня.

– Я дам схему мостового поста. Расположение сторожевого дома, телефонной будки, сарая, подъездной дороги и площадки под мостом. Объясню, откуда подойти и как уйти. Помогу забрать твоего человека.

– Цена?

– В деревню меня не отдашь. И придержишь своих, пока я отвечаю на вопросы. – Рот повернул голову к Тарасову. – В первую очередь – его.

Капитан лениво положил ладонь на рукоять ножа. Больше ничего не сделал, а Рот всё равно подобрался и прижал больную руку к животу.

– Хочешь, чтобы я тебя отпустил?

– Смешно. – Он показал мне распухшее запястье. – До первой канавы доберусь и там лягу. Мне нужна не свобода. Мне нужно время. Резерв будет меня искать, а до тех пор я должен оставаться в живых.

– Пока твои сведения подтверждаются и пока из‑за тебя никто не погиб – Тарасов тебя не тронет.

– А после?

– После посмотрим.

Рот скривил губы:

– Удобный ответ.

– Другого нет. Или соглашайся, или молчи дальше.

Он помолчал ровно столько, чтобы стало ясно: цену он понял и торговаться дальше не станет.

– Хорошо. Тогда слушай.

И он начал описывать пост – так, как говорят люди, которые сами эту систему выстраивали: чётко, по порядку, без единого лишнего слова. Я слушал и чертил ногтем по краю карты, отмечая расположение.

Каменный сторожевой дом – одноэтажный, толстые стены, узкие окна, деревянная дверь, обитая железом. Внутри – дежурная комната и помещение для пленных. Телефонная будка стоит отдельно, в двадцати шагах от дома, у дороги. На противоположной стороне – караульный сарай и лёгкая штабная машина. Подъездная дорога идёт с юга, гравий, просматривается почти на двести метров. Под пролётом – нижняя инспекционная площадка; к ней ведёт каменная лестница с северного берега.

– Машина за пленными приходит из комендатуры после рассветного доклада, – сказал Рот. – Обычно в шесть ноль‑ноль, иногда в пять сорок пять. Подъезжает с юга, забирает пленных и уходит на запад.

– Сколько пленных сейчас на посту?

Пауза. Короткая, почти незаметная – но она была.

– Один.

– Один?

– Да. Русский, доставленный вчера вечером. Передан Веберу.

– Кто такой Вебер?

– Обер‑фельдфебель. Комендант поста.

– Кто ещё там?

– Два караульных и водитель. Иногда приходит повар, но только днём.

Я подтянул к себе бумаги, разложенные у карты, нашёл приложение к продовольственному наряду и положил лист перед ним, придвинув фонарь. Свет лёг на строчку.

– Здесь две нормы для пленных. Не одна. Две.

Лицо его не изменилось. А вот пальцы правой руки дрогнули и нервно сжались на колене.

– Для кого вторая?

– Я не знаю. Когда я последний раз говорил с постом, там был один пленный. Второго могли доставить после потери связи с лесничеством.

– Но две нормы выписаны заранее.

– Это стандарт. На пост всегда закладывают запас.

Враньё. Будь это стандартом, он ответил бы сразу, не задумываясь. А он сначала придумал объяснение – и уже потом назвал его правилом.

Может, вторым был Алёха. Может, кто‑то другой. Но Рот очень хотел, чтобы я рассчитывал только на Славу.

Зачем? Чтобы мы взяли меньше людей? Чтобы второй пленный задержал нас внутри? Или чтобы приберечь ещё одну карту для торга?

Я не стал давить. Пусть думает, что его маленькая ложь прошла мимо.

– Итак: Вебер, два караульных и водитель. Оружие?

– У Вебера пистолет. У караульных винтовки. Карабин водителя лежит в машине.

– Пулемёт?

– Нет. Это перевалочный пункт, а не оборонительная позиция.

– Собаки?

– Нет.

– Связь?

– Телефон. Провод идёт по столбам на юг, к комендатуре. Рации нет.

– Мины?

– Нет. Но на южном подъезде стоит контрольный столб с номерной дощечкой. Если дощечка снята, пост считает дорогу занятой противником и вызывает резерв.

– Пароль?

Рот назвал слово и отзыв – негромко, ровно, как диктуют номер телефона. Я заставил повторить. Потом произнёс оба сам, вслушиваясь в собственное произношение, и он поправил меня в одном звуке.

– После моего сигнала пароль могли сменить, – предупредил он.

– Знаю. Какой распорядок перед прибытием машины?

– Около пяти Вебер принимает утренний доклад в телефонной будке. Водитель проверяет машину и контрольный столб. Один караульный готовит документы и вещи пленных, второй выводит их из камеры. На десять‑пятнадцать минут они разделяются: двое у дороги, двое возле дома.

– Это и есть окно?

– Да.

Расчёт сходился. Четверо не исчезали – просто расползались по разным углам. Но Рот с тем же ровным лицом мог умолчать о внешнем дозоре, о прибывшем резерве или ещё об одном телефонисте.

– Резерв где?

– Не на самом посту. После потери лесничества он подчиняется распоряжениям седьмого поста, но выдвигается с западной дороги и из комендатуры. Вебер вызывает его по телефону.

Вот зачем ему была нужна эта точка. Четыре человека держали не оборону. Они держали узел: телефон, дорогу, учёт пленных и вызов резерва.

Я погасил фонарь, и темнота придвинулась вплотную. Собрал карты и бумаги в мешок, затянул горловину. Рот дал мне ровно столько правды, чтобы я поверил в схему, – и, судя по всему, подмешал в неё ложь. Один пленный, четверо охранников, никакой собаки. Он рассчитывал, что подвох вылезет тогда, когда мы будем уже у каменного дома.

– Уведи его, – сказал я Тарасову. – И глаз не спускай.

Тарасов поднял пленного за здоровое плечо, поставил на ноги и повёл под навес. Рот не оглянулся.

С направлением мы определились раньше: Зыков ведёт людей к Чёрной топи, я сворачиваю на запад. Оставалось решить, кого брать и кто что делает у моста.

Я позвал Зыкова, Тарасова, Гриня, Дашу, Гену и Фрола. Карта лежала у самого обрыва. Пришлось встать вокруг неё тесным кругом: одна нога на глине, другая почти в русле. Над орешником серело. Скоро рассвет.

– На самом посту должны быть четверо: Вебер, два караульных и водитель. Это со слов Рота. Поэтому считаем, что он соврал и людей там больше. Пленный точно есть один. Паёк выписан на двоих. Вторым может оказаться Алёха.

Я ткнул в ручей севернее моста. Под ногтем осталась грязь, на карте – мокрая точка.

– Подойдём отсюда, по воде. Сначала глядим на дом и дорогу. Если прохода под мостом нет или у поста стоит резерв, назад тем же путём. Если Рот описал всё верно, режем провод и лезем внутрь, когда Вебер уйдёт к телефону. Машину ждут примерно без четверти шесть, значит, возня начётся раньше.

Тарасов подтянул ремень:

– Кого берёшь?

– Тебя, Сидорова, Фрола, Гену и Гриня. Рот идёт впереди нас.

Зыков не сказал ни слова. Просто опустил взгляд на замотанную ступню Гриня и держал его там до тех пор, пока все не посмотрели туда же.

– Он на втором километре встанет.

– Не встану. – Гринь поднял голову. Голос был тихим, но в нём не осталось места для возражений. – Я оставил Славу. Возвращать его – мой долг.

– Долг у него, – проворчал Зыков, отвернувшись. – А нести тебя кому?

Я посмотрел на ногу. Портянка, поверх неё тряпка, поверх тряпки – ремень, затянутый так, что кожа побелела. На болоте он стал бы обузой уже через час. Но к мосту вела сухая лесная дорога, а последние сотни метров мы собирались идти по воде.

– Автомат и вещмешок отдашь Фролу, – решил я. – Пойдёшь налегке. Начнёшь отставать – останешься на нижней площадке и прикроешь отход. Спорить не будешь.

Гринь помолчал секунду.

– Не буду.

Тарасов мотнул подбородком в сторону навеса, где сидел Рот.

– А его зачем тащить до самого поста? Пароль знаем, схему знаем. Оставим здесь или прикончим – одной проблемой меньше.

– Пароль могли сменить. Его лицо даст нам несколько секунд у дороги. И он знает Вебера и порядок доклада.

– А если попытается сдать?

– Тогда действуешь по обстоятельствам.

– То есть? – Тарасов чуть подался вперёд.

– То и значит. Если Рот поставит группу под удар, ты решаешь сам.

Он посмотрел мне в лицо, нашёл там то, что искал, и больше не спорил. Только едва заметно кивнул – и в этом кивке было такое спокойное удовлетворение, что мне стало не по себе.

Зыков, наоборот, только разгонялся. Он присел на корточки напротив меня, сгрёб в горсть сырую глину и раздавил её в кулаке.

– Стас. Ты сжёг штаб, протащил этого немца через трубу и через лес, всю ночь не спал. У тебя жар, ты хрипишь на каждом третьем вдохе. И теперь ты хочешь пройти пять километров с хромым бойцом и пленным, который врёт через слово.

– Он не врёт через слово. Он мешает правду с ложью. Это хуже, но с этим можно работать.

– Откуда ты знаешь, что у поста не стоит вся рота полевой жандармерии?

– Не знаю. Поэтому сначала разведка. Увидим роту – уйдём.

– А если увидите её, когда будете уже под мостом?

– Значит, уйдём по ручью. Камни и вода собьют след.

Зыков стиснул зубы так, что желваки выступили буграми. Я знал этот взгляд: ему хотелось врезать мне в челюсть и связать рядом с Кнолем. Он выдохнул через нос – долго, тяжело – и разжал кулак. Глина шлёпнулась на карту.

– Сколько ждать?

– До завтрашнего вечера. Не вернёмся – уходишь на восток. Кноль и немецкие документы должны попасть к нашим, даже если мы останемся у моста.

– Ты этого никогда не обещаешь, – глухо сказал он, глядя мимо меня.

– Чего?

– Вернуться.

Я не ответил. Вместо этого выложил на плащ‑палатку папку Рота, журнал перемещений и штабную карту сектора и придвинул всё это к нему – так, чтобы он вынужден был взять свёрток в руки. Себе оставил карту западного участка, опись имущества Славы и продовольственный наряд. То, что понадобится у моста.

Колонна уже стояла. Люди затягивали ремни, поднимали на руки детей, передавали по цепочке свёртки и оружие; кто‑то шёпотом пересчитывал своих. Зыков ещё раз склонился над картой, впечатывая в память отметку смолокурни за Чёрной топью, потом поднялся, хлопнул меня по плечу – тяжело, коротко – и ушёл к своим.

Даша осталась.

Она подошла вплотную, приподнялась на носках и приложила ладонь мне ко лбу. Ладонь была холодной и пахла карболкой. Постояла так пару секунд и нахмурилась.

– Жар не спал.

– Знаю.

– Если начнёшь задыхаться – остановишься. Не будешь изображать бессмертного.

– Постараюсь.

– Нет, Стас. – Она не убрала руку. Смотрела снизу вверх, не мигая, и в серых предрассветных сумерках её глаза казались совсем тёмными. – Не постараешься. Остановишься.

– Хорошо.

Она поняла, что я соврал. Я видел, как это понимание отразилось на её лице – и как она решила не тратить слова впустую. Молча стянула с плеча санитарную сумку с остатками бинтов, перекинула её ремень мне через голову, затянула его, дёрнув пряжку чуть сильнее, чем нужно. Потом отступила на шаг и пошла к колонне, ни разу не обернувшись.

Я поднялся на край русла. Глина осыпалась под сапогами.

На западе, за тёмным лесом, за холмами и пятью километрами просёлков, стоял каменный дом у моста. В нём держали Славу. Возможно, рядом с ним сидел Алёха. Через два часа их могли увезти в комендатуру – и тогда искать пришлось бы по тюрьмам и пересылкам, без конца и без толку.

Безопасная дорога для колонны была открыта. Ложный приказ увёл прочёс в К‑43, пожар сожрал лесничество, и у Зыкова появился шанс вывести людей за Чёрную топь.

Только седьмой пост уже подмял под себя весь западный участок. Пока работал его телефон, Вебер мог перекрыть дорогу, позвать резерв или отправить пленных дальше. Даже если мы выдернем Славу и убежим, немцы через этот же пост снова начнут собирать погоню.

Я повернулся к оставшимся. Пять человек. Рядом – связанный Рот.

– Есть добавка к приказу. Пленных забираем, но этим не ограничиваемся. Перерезаем телефонный провод, жжём бумаги и машину. Будет возможность развалить сам пост – развалим.

Тарасов ухмыльнулся краешком рта:

– Вот теперь разговор понятный.

– Не радуйся раньше времени. Про второго пленного мы знаем только по двум пайкам. Сначала разведка. Убедимся, что можем войти и выйти, и лишь потом полезем.

Я подхватил мешок. Он стал легче, но лямка всё равно резанула плечо. На вдохе в груди снова присвистнуло.

– Всё. Пошли.

Глава 11

Гать перед Замошьем встретила меня гнилыми жердями и запахом стоячей воды. Тот же настил, те же два бревна поверх топи, та же прямая, как линейка, дорога, на которой каждый шаг виден за триста метров.

На северной дороге к мосту мы потеряли почти двадцать минут. Сначала впереди загудели моторы, потом между деревьями дважды мелькнул свет фар. Резерв уже перекрывал дорогу, по которой Рот собирался нас вести. Лезть туда с пленным и хромым Гринем было самоубийством. Оставался нижний ход под насыпью – старый, на нашей карте не обозначенный. Рот знал только лестницу у самого пролёта. Нужен был местный, который выведет к ней через лес, не показываясь на дороге.

Замошье лежало как раз у начала старых лесовозных ходов, поэтому крюка мы почти не делали. До без четверти шесть оставалось около часа. Я отвёл себе на разговор с Лещёвым десять минут. Ни минутой больше.

Тарасов вёл Рота под левую руку. Ефрейтор Гена Сидоров держался справа, контролируя плетни и край леса. Фрол шёл замыкающим, с Грининым автоматом наготове. Гринь ковылял налегке – автомат и вещмешок у него забрали ещё в русле. Кроме проводника, мы обязаны были предупредить Лещёва о том, что происходит, и показать, что я сдержал своё слово.

Связанные спереди руки Рота скрывал плащ – со стороны могло показаться, что мы просто помогаем раненому идти. Ещё не дойдя до крайнего двора, я увидел, что нас ждали. У гати стояли трое с карабинами: один – на колене, двое – за плетнём. Узнал Мишку Кривого, который стоял у угла крайнего дома, бледный, с перевязанной бровью. Видимо, успел вернуться после той ночной заварухи у лесничества. Дотащил раненого до Лещёва, сдал и теперь рассказывал. И, судя по всему, уже успел вывалить всё: как я отпустил их, как они наткнулись на патруль, как Алёху забрали. И как потом полыхнуло лесничество.

Мишка поднял карабин.

– Стой! Кто идёт?

– Ковальчик, – ответил я. – К Лещёву.

Мишка помедлил, опустил ствол, перевёл взгляд с меня на Тарасова. Потом на Рота, которого вели под руки. Рот шёл, опустив голову, и лицо его было серым от усталости и боли. Мишка не мог его узнать, он не видел немца в лесничестве, сбежал раньше. Но понял: ведут пленного.

– Того, с бедром, дотащил? – спросил я.

– Дотащил. У фельдшера он. Живой пока.

– Ждите, – бросил Мишка и ушёл за дом.

Мы стояли на гати. Ветер тянул с болота, нёс запах гари – лесничество всё ещё дотлевало, и дымный шлейф висел над западным горизонтом грязно‑оранжевой полосой. Сидоров сместился к краю настила и взял под прицел плетень. Фрол остался в пяти шагах позади, следя за дорогой, по которой мы пришли. Тарасов, не оборачиваясь, негромко сказал:

– Трое у плетня. Двое за углом сарая. Один на крыльце.

– Считаешь? – буркнул я.

– Привычка. Кто знает, на что готовы твои друзья.

Мишка вернулся через минуту. За ним вышел не парень в трофейной гимнастёрке, как в прошлый раз, а сам Лещёв. Он вышел из‑за угла крайнего двора и пошёл к гати ровным, хозяйским шагом. Телогрейка, офицерский ремень, ТТ на боку. За ним – двое с карабинами, шагах в пяти. Он остановился на самом конце гати, напротив нас, и с какой‑то непонятной ухмылкой посмотрел на немца.

– Мишка рассказал, – начал он без приветствия. – Рассказал, как ты отпустил их и как потом загорелось.

– Мишка рассказал не всё, – ответил я. – Давай‑ка я лучше покажу.

Я развернулся к Роту, сдёрнул с него плащ, и Лещёв увидел связанные руки, распухшее запястье, офицерскую форму без знаков различия. Лицо Рота – худое, костлявое, с тёмными кругами под глазами – было лицом того самого человека, который приходил в Замошье и предлагал за Ганну корову и двести марок.

Лещёв узнал его. Я видел это по тому, как его рука скользнула к ремню, к ТТ, и замерла там.

– Это он? – спросил Лещёв. – Чёрт возьми, это он!

– Он, – кивнул я. – Тот, кто приходил, расследовал тут всё… кто допрашивал твоего Язэпа.

Лещёв молчал… очень долго, собака такая, тянул время, которого у меня не было! Я же тем временем достал из мешка то, что оставил себе перед расставанием с Зыковым: карту западного участка, опись вещей Славы и продовольственный наряд с приложением. Положил бумаги на край гати, поверх плаща, и развернул наряд.

– Штаб лесничества уничтожен, – сказал я. – На карте – западный участок и седьмой пост. В наряде – список личного состава и приданный резерв.

– Ты это к чему?

– К тому, что здесь двадцать шесть фамилий. И ещё есть рота полевой жандармерии, в сорок фашистских рыл!

– К чему мне эти списки? – нахмурился Лещёв. – Что с лесничеством, что с базой этого, – он кивнул на немца, – ублюдка?

– Здание выгорело до основания, канистры с бензином и гранаты сделали своё дело, – я буквально пропел. – Так что… там сейчас куча всего происходит. Осталось ещё кое‑что, правда… но это на потом.

Лещёв взял карту, развернул, пробежал глазами по значкам и надписям. Потом поднял продовольственный наряд, нашёл список из двадцати шести фамилий и приписку о приданной роте жандармов. Опись Славиных вещей трогать не стал. Положил всё обратно на гать, аккуратно, стопкой. Я тут же собрал бумаги и убрал в мешок.

– А этот? – он кивнул на Рота. – Ты решил отдать мне его?

– Нет, – ответил я. – Он пойдёт со мной.

– Куда и зачем? – нахмурился Лещёв. – Ты вообще… – он начал говорить тише, – понимаешь, что натворил? Ты понимаешь, что будет, когда начнут искать его⁈

– Я прекрасно понимаю последствия, – сухо ответил я. – Он мне нужен, потому что знает про мостовой пост. Расписание, пароль, расположение караульных. У меня там Слава. И, возможно, ваш Алёха. Утром их увезут в комендатуру. Если не заберу сейчас – сгинут.

Лещёв посмотрел на мешок, куда я убрал карту и наряд, затем отёр ладони о телогрейку. Жест, который, видимо, означал, что он принял информацию к сведению и теперь думает. Думал он недолго.

– Значит, лесничества больше нет, – произнёс он, глядя не на меня, а куда‑то поверх моей головы, на запад, где догорало зарево. – Человек, который приходил ко мне и грозил расстрелом, стоит передо мной связанный. Карта и список – у тебя. И ты хочешь, чтобы я отдал тебе Ганну и Язэпа, а сам пошёл на мост?

– Ганну забираю, как договорились. Язэпа одолжишь до смолокурни. Потом он вернётся к тебе.

Лещёв скривился.

– На время. Ты, Ковальчик, слова красивые подбираешь. Ты сжёг штаб, привёл мне человека, который угрожал моему двору, и теперь хочешь, чтобы я дал тебе проводника и отпустил женщину. А взамен?

– Взамен я убрал человека, который шёл по вашему следу, уничтожил его штаб и принёс карту со списками. Но Рот исчез, связь пропала, лесничество сгорело. Немцы начнут проверять все места, где он бывал.

Лещёв постучал пальцами по прикладу ТТ.

– Вот именно. Он приезжал в Замошье дважды. Ходил по дворам, разговаривал с людьми. Когда его начнут искать, выйдут сюда.

– Поэтому я и пришёл. Безоружных и раненых нужно выводить сейчас.

Лещёв посмотрел на меня с таким выражением лица, что, мягко говоря, он охренел от моего заявления.

– Уходить, – повторил он. – Со двора, который я держу три года. С семьёй, которая здесь живёт. С ранеными, которые лежат у меня в подклети. Куда, Ковальчик? В болото? К тебе?

– Есть смолокурня, в лесу, на сухой гриве за Чёрной топью. Сухое место, отдалённое от дорог… выведите туда своих и сидите, пока немцы не успокоятся.

– Откуда ты знаешь про смолокурню?

– Она отмечена на трофейной карте. Язэп подтвердит, что туда есть сухой ход.

Я видел, как Лещёва «тарабанило». Ему было противно от ситуации в целом и от проблемы, которая выросла после нашего договора. Но всё равно мой вариант явно пришёлся ему по душе. Ведь фактически я могу полностью решить его проблемы с немцами рядом, если у меня получится сделать задуманное.

В общем, он думал, а я не мешал. Он взвешивал: что было, что есть, что будет.

– Ганна, – сказал он наконец. – Ты забираешь её?

– Забираю.

– А если я скажу, что она мне нужна?

– Попробуй, – пожав плечами, ответил я. – Только в этом случае чего стоит твоё слово? Я своё сдержал. Сделку выполнил.

– Последствия этого выполненного… – только было начал он, как осёкся. – Ладно. – Он обернулся к Мишке: – Открой калитку.

Вскоре калитка в плетне крайнего двора открылась, и оттуда вышла Ганна. Она шла к гати, и я смотрел на неё и думал: вот она, выходит сама. Не под дулом, не под руганью. Лещёв отпускает её – потому что дал слово и слово держит.

Она подошла, остановилась в двух шагах и посмотрела на меня. По лицу я понял: видит и жар, и дрожь. Но времени уговаривать меня не было ни у неё, ни у меня.

– Стас, ты в порядке?

– Нет. Поэтому слушай быстро.

Я отвёл её на несколько шагов, чтобы остальные не слышали всего маршрута.

– Зыков уже снялся с сухого русла и ведёт колонну за Чёрную топь. В русло не возвращайтесь и за ним по следу не гонитесь. Собираешь наших, берёшь безоружных людей Лещёва и идёшь сразу к смолокурне. Зыков будет ждать там до вечера.

– Люди, которых я размещала по дворам, – сказала она. – Стефанова дочь у фельдшера. Остальные – у Дарьи, у Игнатовых и ещё в двух дворах. Стефанова дочь и старуха Игнатовых сами не пойдут – нужны подводы. Остальные пешком. Трое детей и мужчина с ранением ребра.

– Выходите, как только соберётесь. Нас не ждите.

– Борис Михалыч пойдёт с ними, – сказал Лещёв. – До смолокурни. Потом вернётся. Насовсем я его не отпущу, у меня тоже раненые.

– Возвращаться только после разведки дороги и условного сигнала, – сказал я. – Если в Замошье появятся немцы, фельдшер остаётся с колонной. А ты, Лещёв, останешься?

Лещёв кивнул.

– На час. Безоружных отправлю с Ганной, а те, кто способен стрелять, останутся со мной: уберём следы сборов, выставим наблюдение у гати и дождёмся, пока подводы уйдут. В бой с немцами не полезем. Если увидим прочёс – разойдёмся по лесу и выйдем к смолокурне другой тропой.

Ганна ушла собирать наших вместе с Мишкой. Мы ждать их не собирались: пока по дворам поднимали людей, у меня с Тарасовым состоялся короткий разговор:

– Командир, Язэп‑то нам зачем? – спросил Тарасов.

– Рот знает сам пост, но не знает лесовозного хода. Язэп выведет нас под насыпь, а после – к смолокурне. Без него полезем к резерву в лоб.

Тарасов покосился на пленного и кивнул:

– Тогда нужен.

Лещёв подошёл через несколько минут. Он был один; вооружённые уже разошлись по постам.

– Язэп нужен мне до смолокурни, – сказал я. – Сначала выведет нас нижней тропой к мосту, потом покажет сухой отход за Чёрную топь. Наказывать его не стану. С ним пойдёт твой человек.

– А если сбежит?

– К немцам ему нельзя, к тебе он и так вернётся. Если хочешь сохранить своих людей, тебе самому нужен тот, кто знает сухой ход.

Лещёв несколько секунд смотрел на меня, потом на дым над лесом. Времени на второй круг торга не осталось.

– Илья пойдёт с ним, – решил он. – До смолокурни. Там оба останутся с нашими, пока я не приду.

Он обернулся и крикнул:

– Илья! Веди Язэпа!

Из‑за дома вышел тот же парень в трофейной гимнастёрке. Он скрылся за углом, и через минуту послышался скрип лестницы, лязг засова, глухой голос Ильи, ругавшегося в темноте подклети. И вскоре этого урода вывели.

Я невольно улыбнулся, увидев, в каком состоянии он находился. Язэп выглядел ещё хуже, чем в прошлый раз! А вот когда он увидел нас: меня… затем Тарасова – он обомлел. Застопорился и попытался пятиться, но Илья дал ему волшебный подзатыльник.

«Думаешь, сучонок, что за тобой пришли, да? Пришли тебя наказать? – подумал я. – Ох, как же тебе везёт… что ты нужен, и не только мне!»

Но когда Язэп разглядел рядом с нами немца…

– Молю! – вскрикнул он и упал на колени. – Не надо! Только не к нему!

«Не видит, что ли, что у Рота руки связаны? Ха!»

Рот, в свою очередь, посмотрел на Язэпа равнодушно. Как на инструмент, который может пригодиться, а может и нет. Без злости, без интереса. Просто стоял и пялился.

– Встань, – рявкнул Лещёв. – Сейчас же!

Встать сам Язэп не смог. Илье пришлось помогать ему, и по его «помощи» было видно: он тоже его не жаловал.

– Язэп, – наконец заговорил я. – Услышь меня: сейчас ты в безопасности. Рот – наш пленный. Понял?

Тот не сразу, но закивал.

– Тогда говори. Знаешь нижний лесовозный ход от Замошья к мосту через осушной канал?

Язэп посмотрел на немца, потом на Лещёва. Тот коротко кивнул.

– Знаю, – выдавил Язэп. – Старый ход. По сухой гриве до заброшенного лесного склада, потом вниз, к ручью. Там инспекционная тропа под насыпью. Раньше по ней к опорам ходили. С моста не видать.

– К нижней площадке под пролётом выведет?

– Выведет.

Тарасов развернул карту. Я подозвал Язэпа и ткнул пальцем в отметку поста.