Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 63 страниц)

Диверсант. Том 3

Глава 1

Фельдфебель Карл Мюллер стоял у больничной ограды и курил за час третью сигарету. Пальцы мёрзли, хотя июньская ночь в Гродно была тёплой. Просто они почти не двигались. Он стоял на посту, а на посту полагалось стоять – смотреть в тёмный переулок и не думать о том, что творилось за спиной.

Сигарета догорела. Мюллер затянулся в последний раз, раздавил окурок о каменный столб ограды и сунул в жестяную коробку. Ротный старшина Лемке однажды назначил ефрейтору Хайнцу три наряда вне очереди за брошенный окурок.

– Порядок есть порядок, – сказал тогда Лемке.

Мюллер был призван на действительную службу в тридцать восьмом. Сначала пехотный полк, потом связь: катушки, кабель, изоляционная лента, аппараты, которые всегда ломались в самый неподходящий момент. В Польше он прокладывал линии далеко за передовыми ротами. Во Франции – то же самое. Стрелял только на полигоне и считал, что ему повезло.

А потом начался поход на восток.

В Гродно они вошли на второй день войны. На шоссе горели разбитые грузовики, у дороги тлела рожь, занявшаяся после налёта. Сам город дымился. Разбитая техника, пушка без колёс, дохлая лошадь с раздутым животом. И трупы.

Первые настоящие трупы, которые Карл Мюллер увидел за всю свою жизнь.

За три ночи в городе стреляли столько, сколько он не слышал за всю прежнюю службу. Патрули пропадали во дворах. Двух солдат нашли в подвале с перерезанными горлами. Комендант ввёл комендантский час и приказал стрелять по каждому, кто не остановится после окрика.

Сегодня ночью больница почти успокоилась. Только почти. Оттуда по‑прежнему доносились звуки, которые Мюллер уже научился различать. Стон – раненый. Крик – допрос. Хлопок двери – обход. Топот сапог по лестнице – смена.

Тишина была хуже всего. После неё обязательно что‑нибудь случалось.

Когда со стороны чёрного хода раздалась стрельба, Мюллер вскинул МР‑40 раньше, чем успел испугаться. В свете мотоциклетной фары он увидел людей, вываливавшихся из двери. Кто‑то тащил носилки, кто‑то ломал калитку. Немецкий жандарм в коляске уже заваливался набок, а водитель пытался удержать тяжёлый мотоцикл.

Мюллер нажал на спуск.

Ствол дёрнулся. Пули выбили кирпичную крошку над головами беглецов.

Он мог опустить автомат ниже. Мог провести следующую очередь по спинам. Расстояние было смешное, промахнуться трудно.

Но второй раз он не выстрелил.

Потом из пристройки выбежал Стефан – больничный фельдшер в белом халате. Мюллер знал его в лицо. Поляк что‑то кричал по‑немецки, размахивал рукой и уводил погоню в сторону соседнего двора.

Там хлопнул одиночный выстрел. Следом ударила короткая очередь.

Мюллер остался у ограды. Стоял, сжимал автомат и смотрел в темноту, куда убежал фельдшер.

«Я мог попасть, – подумал он. – Просто не захотел».

* * *

– Есть третий вариант, – выговорил я наконец. – В госпиталь мы сейчас не полезем. И по старому следу не побежим. Сначала заставим немцев искать нас в другом месте.

Тарасов и Зыков замерли. Оба ждали.

Я попробовал приподняться, но грудь тут же свело кашлем. Костя подхватил меня под плечи, дал отдышаться и подложил под спину свёрнутую шинель. Над потолком скрипнула половица. Один связист прошёл к окну, второй что‑то пробурчал в трубку.

Я вслушался. За последний час они дважды выходили на связь. Оба раза представлялись одинаково: седьмой пост, северная больничная линия. Хорошо. Значит, хотя бы не придётся выдумывать позывной.

– Над нами телефонный пост, – продолжил я уже тише. – Один связист периодически выходит во двор. Второго берём живым и передаём по линии, что беглецов видели у реки. Не навсегда их обманем, но один‑два наряда туда дёрнутся. Нам хватит.

Зыков хмыкнул.

– Если немец на другом конце не начнёт вопросы задавать.

– Поэтому сначала посмотрю бумаги связиста. Они записывают позывные, время докладов, номера линий. Если ничего не найдём – звонить не станем. Пустая хитрость хуже никакой.

Тарасов потёр щетину.

– А мои люди в госпитале?

– После того как выведем нынешнюю группу, возвращаемся малым составом. Не спасать вслепую – разведать. Сначала подвал и отсечённая колонна. Если живы – вытаскиваем. Потом склад.

– Склад?

– Да, именно он. Вы же сами видели и слышали, что немцы начали рыть и пробираться в подвалы. Больничный пункт, себе, они уже сделали. Как думаете, для чего им склад?

– Оружие? – предположил Зыков.

– Еда? – спросил Тарасов.

– И то, и это, – кивнул я. – Делали они это ещё вчера. Значит, уже пришёл их там… как его… короче главный, снабженец, или кто‑то в этом роде, и дал распоряжаться, чтобы всё это заполняли. Наше присутствие там и побег, наоборот подбили их к тому, что внутри нет врага. Да, несомненно, после нашего шуму, патрулей и охраны стало больше, но, снаряжения – тоже. И моя цель, последний склад, чтобы знатно пошуметь, а перед этим, набить вещмешки патронами. Только вот пока в зоне обрушения остаются наши или больные, никакого подрыва не будет.

– А если склад охраняется сильнее, чем мы думаем? – спросил Зыков.

– Не лезем. Не найдём безопасный вход – не лезем. Не найдём заряд и детонатор – не взрываем. Люди первыми. Всё остальное потом.

Тарасов смотрел на меня долго. Потом коротко кивнул.

– Это я и хотел услышать.

Я загнул палец.

– Зыков – старший при основной группе. Выводишь раненых, Воронова, Костю и Прохора. Если я свалюсь – не ждёшь и назад за мной не возвращаешься.

Старшина дёрнул щекой, но спорить не стал.

– Архип – разведка и тыл. Тарасов опознаёт своих. Гена, когда найдём, ставит ложный след. Я иду только туда, где нужен немецкий.

– Ты никуда не идёшь, – буркнул Зыков. – Тебя до лестницы тащить надо.

– Вот до лестницы и дотащите. Дальше посмотрим.

Сил на спор у него не было. У меня, если честно, тоже.

По земляным ступеням спустилась Ядвига. Лицо у неё было белое.

– Пан… один вышел. Во двор пошёл, к калитке. Второй возле телефона остался.

Я посмотрел на Архипа.

– Без выстрела. И аппарат не повреди.

Старик уже поднимался.

* * *

Ядвига вошла в комнату первой. Поставила на стол миску с горячей водой и начала что‑то говорить немцу – про баню, про грязь, про то, что постель ещё не готова. Связист отмахнулся, даже не повернувшись.

Архип вырос за его спиной бесшумно.

Обхватил за шею, сдавил. Немец дёрнулся и ухватился за его рукав, но Зыков уже подоспел – перехватил руки и прижал к полу. Через несколько секунд связист обмяк.

– Живой, – шепнул Архип. – Минут сорок точно проспит. Может, больше.

Меня подняли наверх. Костя и Прохор тащили под руки – сам я мог только переставлять ноги, чтобы не висеть мёртвым грузом. В доме пахло табаком, кислым сукном и горячей водой.

Телефонный аппарат стоял на столе у окна. Рядом лежали огрызок карандаша и сложенный вчетверо лист. Я развернул его.

Сверху было выведено: «Meldepost 7. Lazarett Nord». Ниже – время выходов на связь и несколько коротких записей. Смена в шесть. Проверка линии в половине шестого. Последний доклад – двадцать минут назад.

Повезло. Пока повезло.

– У двери, – шепнул я Зыкову. – Если тот, второй, вернётся – берёте тихо.

Я снял трубку, покрутил ручку вызова. На том конце ответили быстро:

– Leitstelle. Kommen.

Прикрыл глаза и заставил себя вспомнить голос связиста над потолком. Низко. Недовольно. Словно его разбудили.

– Leitstelle, hier Meldepost sieben, Lazarett Nord, – прохрипел я по‑немецки. – Flüchtige Gruppe am Flussufer gesichtet. In der Nähe der alten Mühle. Stärke etwa zehn Mann. Fordern Verstärkung an. – Центральная, говорит седьмой пост, северная больничная линия. У реки, возле старой мельницы, замечена группа беглецов. Около десяти человек. Запрашиваю подкрепление.

В трубке зашуршало. Кто‑то переспросил:

– Wer meldet? Кто докладывает?

Твою мать.

Я посмотрел на связиста, лежавшего у печки. Возле последней записи на листке стояла подпись: «Gefr. Krause». Ефрейтор Краузе. Значит, так его и звали.

– Krause, – выдохнул я. – Der zweite Mann verfolgt die Gruppe. Kabel möglicherweise beschädigt. – Краузе. Второй связист преследует группу. Возможно, кабель повреждён.

Пауза затянулась.

– Verstanden, Posten sieben. Bleiben Sie auf Position. Streife ist unterwegs. – Вас понял, седьмой пост. Оставайтесь на месте. Патруль уже выслан.

– Verstanden.

Я положил трубку и только тогда позволил себе выдохнуть. Лоб был мокрый, будто я не по телефону говорил, а на себе Воронова сюда тащил.

– Один патруль отправили, – прошептал я. – Не весь гарнизон. И минут через двадцать могут перезвонить. Уходим.

Но просто оставить здесь немца было нельзя. Очнётся – расскажет, что Ядвига помогала. А если его прирезать, дом всё равно перетрясут. Живой немец хотя бы подтверждал нападение.

– Ядвига, – позвал я. – Дочь Стефана прячешь не в погребе. Где‑нибудь под крышей, в стене, где у тебя тайник есть.

Женщина перекрестилась.

– За печью ниша. Ещё с польской войны. Двоих детей спрятать можно.

– Хорошо. Этого оставим в кухне. Свяжем. Вас тоже.

Она посмотрела на меня так, будто не поняла.

– Если найдут свободной рядом со связанным немцем – повесят. Если найдут связанной, с разбитой комнатой, вы жертва. Скажете, ворвались русские, забрали еду, заставили показать дорогу. Лиц вы не видели. Поняли?

Ядвига быстро закивала.

Архип перетащил связиста к столу и связал его же ремнём. Голову немцу обмотали полотенцем, чтобы, очнувшись, не разглядел погреб и людей. Ядвиге стянули руки спереди мягкой тряпкой – так, чтобы она могла освободиться, если станет совсем плохо, но со стороны узел выглядел настоящим.

Зыков опрокинул табурет, разбросал по полу посуду, выдернул ящик из комода. Я заставил Ядвигу лечь возле печи и набросил ей на голову платок.

Красиво не получилось. Но хоть какая‑то легенда.

– Девочку не показывайте никому, – сказал я. – Для немцев она ваша родственница, приехала до войны. Про Стефана ни слова.

– Я поняла, пан.

Поверил ли я ей? Да какая разница. Лучшего выхода у нас всё равно не было.

Выбирались через задний двор. Зыков и Прохор несли Воронова. Костя тащил санитарную сумку и мой вещмешок. Я спускался последним. На середине лестницы ноги подломились, и Архип поймал меня за ворот телогрейки.

– Ещё раз так, командир, и на спину взвалю.

– Только попробуй, – просипел я.

У сараев нас ждал Гена Сидоров. Живой. Целый. На нём по‑прежнему был длинный мятый плащ, из‑под которого торчал край больничного халата.

Увидев меня, он выдохнул:

– Стас… я уж думал, не выйдешь.

– Вышел. Слушай задачу.

Кабель к реке мы тянуть не стали. Он привёл бы немцев прямо к дому. Гена взял окровавленный бинт, две немецкие гильзы и старую больничную тряпку. Должен был пройти к нижнему городу, оставить след возле мельницы и уйти по каменной мостовой, не таща хвост к нашей группе.

– Следы сделай на троих‑четверых, не на роту, – сказал я. – И не геройствуй. Увидишь патруль – ложись и жди.

– Понял.

– После – к риге. Зыков знает.

Гена растворился между сараями.

Основную группу уводили к старой риге на окраине. Прохор знал её ещё с довоенных времён. Зыков должен был довести туда раненых, переждать облаву и уходить дальше, не дожидаясь нас.

Тарасов, Архип и я остались в сарае…

* * *

К рассвету у больницы всё стихло. Мюллера так и не сменили. После нападения, гибели жандармов и начавшейся облавы Лемке приказал держать пост до особого распоряжения.

Когда небо посерело, прибыла следственная группа: офицер полевой жандармерии, представитель комендатуры и писарь. Мюллер пошёл следом как сопровождающий, хотя сопровождать было некого.

У чёрного хода лежали два жандарма. Обоих зарезали ножами. Чуть дальше, у перевёрнутого БМВ, нашли третьего – расстрелянного в коляске. Водитель мотоцикла был ещё жив. Его оттащили в лазарет.

Стефана обнаружили за углом. Он лежал у стены, на спине, раскинув руки. Белый халат был залит кровью. Рядом валялся «Вальтер», из которого фельдшер успел выстрелить, прежде чем его срезала очередь.

Офицер жандармерии присел на корточки, осмотрел тело и поднял пистолет.

– Стрелял в наших.

– Это больничный фельдшер, – тихо сказал Мюллер. – Поляк. Работал при лазарете.

– Работал, – повторил офицер. – Потом вывел русских через чёрный ход и оказал вооружённое сопротивление.

Мюллер хотел сказать, что всё было не так. Что Стефан уводил погоню, чтобы остальные успели выломать калитку. Но офицер уже диктовал писарю:

– Вооружённый пособник. Ликвидирован на месте.

Мюллер промолчал.

Он смотрел на лицо Стефана и чувствовал, как внутри что‑то ломается. Этот человек продал собственную жизнь, чтобы спасти других. А теперь его превращали в строчку отчёта.

«Я стрелял выше, – подумал Мюллер. – Но я стоял в этой форме. Охранял эту больницу. И помогал тем, кто его убил».

Когда тело унесли, он попытался закурить. Руки дрожали, спички падали. Наконец огонёк занялся.

В этот момент из больницы вышел ротный старшина Лемке.

– Мюллер! Иди в хозяйственное крыло. Там оборудуют временный склад боепитания. Внутренний караул нужен.

– Надолго?

– До темноты. Снаружи поставили двоих. Смена задержится – людей отправили к реке. Давай, шевелись.

Значит, сообщение с седьмого поста приняли всерьёз. По крайней мере, пока.

Мюллер затушил сигарету о столб, убрал окурок в жестянку и пошёл за Лемке.

* * *

Мы обнаружили трёх солдат. Один часовой остался у двери, ведущей в подвал, один стоял поодаль, у каких‑то бочек, а третий ушёл вовнутрь.

– Вот здесь можно пройти, – шепнул Тарасов. – Все подвалы взаимо…

– Знаю, – перебил его я.

За ночь я не стал здоровее, порошок не успел совершить чудо. Жар немного спал, зато слабость навалилась такая, что зубы сводило от каждого шага. Но голова работала и этого пока хватало.

Мы дождались, когда ситуация немного изменится. И вскоре, тот, что стоял у бочек, несколько раз прошёл вдоль стены, потом спрятался от ветра за кирпичным выступом.

Архип подполз первым. Не полез на часового в лоб. Подбросил камешек к стенке. Тот услышал стук, выругался и сделал два шага в сторону.

Этого хватило.

Архип вынырнул из‑за выступа, обхватил немца за шею и дёрнул назад. Тарасов подхватил винтовку прежде, чем та ударилась о камни. Немец забился, но старик держал крепко. Через несколько секунд обмяк.

– Живой, – прошептал Архип.

Убивать без необходимости мы не стали. Связали, заткнули рот куском его же шарфа и уложили. Очнётся – не скоро.

Дверь оказалась заперта изнутри на простую задвижку. Тарасов просунул нож в щель, подцепил железо. С первого раза не вышло. Со второго задвижка царапнула по металлу так громко, что я едва не вжался в землю.

Мы замерли.

Часовой, который стоял поодаль от нас у стены, кашлянул. Тарасов попробовал ещё раз. Задвижка подалась.

– Чисто, – прошептал он, приоткрыв створку.

– У стены тоже снять надо!

Архип только коротко кивнул. Испарился и вернулся через минуту, довольный, но запыханный. Дверь подвала отворили. Первым залез Тарасов, за ним, Архип. Меня втащили последним – за ремень и ворот телогрейки. Внизу я чуть не рухнул на колени, но успел упереться рукой в кирпич.

– Пять минут посиди, – сказал Тарасов.

– Пять минут у нас нет.

– Тогда две.

Спорить не стал. Съехал по стене, перевёл дыхание. В груди булькало, но кашель я задавил, прижав кулак ко рту.

Подвал был частью той же больничной системы. Сырой кирпич, трубы под потолком, запах плесени и машинного масла. Из‑за следующей стены доносились шаги. Медленные. Три шага в одну сторону, три обратно.

Внутренний караульный, тот самый, третий. Архип показал на себя, потом на проход. Я покачал головой.

– Живым, – одними губами сказал я. – Нужны ключи и сведения.

Тарасов нахмурился.

– Возьмём.

Они ушли вперёд. Я остался возле стены, с ножом в руке. В таком состоянии смешно было изображать штурмовика. Моя задача – дождаться, когда караульного свалят, а потом говорить.

Из основного помещения донёсся скрип табурета.

Потом шаги прекратились.

Архип выглянул из‑за угла и махнул: подходи…

* * *

Мюллер не заметил, как снаружи стихли шаги заднего часового. Не услышал, как открыли дверь. Он не спал почти сутки. Пост у ограды, стрельба, следственная группа, потом этот склад.

Глаза закрылись сами.

Когда тень легла на ящик с патронами, Мюллер открыл глаза.

Дёрнулся – и замер.

Холодная сталь уже лежала у самого горла. Лезвие было прижато плотно. Любое резкое движение – и оно войдёт под челюсть.

Над ним стоял юноша. Лет двадцати, может, младше. Бледный, мокрый от пота, с воспалёнными глазами. На нём была рваная телогрейка поверх нательной рубахи. Одной рукой он держал нож, второй опирался на ящик, словно без этой опоры не мог устоять.

За его спиной маячил старик в кафтане. Ещё один русский держал под прицелом вход.

Автомат лежал на коленях Мюллера, бесполезный. Он даже не попытался дёрнуться к нему.

Просто смотрел на этого парня – больного, измученного, но всё ещё опасного – и понимал: вот он. Один из тех, кто прорывался через чёрный ход. Один из тех, ради кого погиб Стефан.

– Bitte… töte mich nicht, – прошептал Мюллер, чувствуя, как лезвие царапает кожу при каждом слове. – Ich habe auf deiner Erde niemanden getötet. Verschone mich. – Прошу… не убивай, – повторил он уже медленнее. – Я никого на твоей земле не убивал. Пощади…

Глава 2

Я смотрел на немца сверху вниз и пытался понять, что с ним не так. Не знаю, как это описать, но почему‑то, разглядывая его лицо, я не мог убрать навязчивую мысль, что он не такой, каким кажется на первый взгляд.

Лицо у него, к слову, было самое обычное. Бледное, с испариной на лбу, глаза зелёные… да обычное лицо! А ещё он боялся меня и дрожал так, что мне пришлось покрепче перехватить рукоять ножа, чтобы случайно не чиркнуть его по артерии.

– Stefan… der Feldscher, – выдохнул он по‑немецки, торопливо и сбивчиво. – Стефан… фельдшер. Он вывел вас через чёрный ход. Я был у ограды.

– Was? – переспросил я, не сразу поняв.

– Ich habe hinter euch geschossen, aber mit Absicht zu hoch! Ein zweites Mal habe ich nicht geschossen. Und ich habe nicht verraten, wohin ihr gegangen seid, – Я стрелял вам вслед, но нарочно взял выше. Второй раз не выстрелил. И не сказал, куда вы ушли. Я это скрыл!

Я, если честно, охренел. А немец, тем временем, боялся даже пошевелиться. Его глаза метались так, словно за мной стояла целая рота.

– Stefan. Ein Pole. Der Feldscher, – он запинался. – Стефан. Поляк. Фельдшер. Он умер. За вас.

Только я хотел спросить, но горло снова свело кашлем. Я согнулся пополам, едва не потеряв равновесие, но левая рука намертво вцепилась в край деревянного ящика. Кашель рвал грудную клетку, выворачивая наизнанку. Каждый спазм отдавался в голове взрывом белых искр. Когда приступ отпустил, я сплюнул на бетонный пол тёмную слюну и снова навалился на немца.

– Ich weiß nicht, woher du ihn kennst, aber ich frage dich, – я наклонился ближе, почти касаясь его лица своим, и отвечал ему по‑немецки. – Хочешь умереть за тех, кто его убил? Или хочешь прожить ещё один день? Выбирай.

Немец разлепил побелевшие губы.

– Ich… ich will leben… – прошептал он. – Я хочу жить. Просто скажи мне, русский, что тебе нужно⁈

– Wie heißt du? – я чуть отодвинул нож, позволяя ему глотнуть воздуха.

– Müller… Karl Müller.

– Hör zu, Müller. Wie viele Mann sind in der Wache? Wo stehen sie? Welche Türen öffnen deine Schlüssel? – Сколько людей в карауле? Где стоят? Какие двери открывают твои ключи?

– Vom Wirtschaftsflügel und von den Lagertüren. Die anderen hat Lemke, – немец судорожно закивал, глядя на меня с жалким, трусливым облегчением. – Ключи от хозяйственного крыла и складских дверей. Остальные у Лемке. Связка в кармане.

Архип бесшумно вынырнул из‑за его спины, запустил руку в широкую штанину и выудил связку тяжёлых, ребристых ключей на стальном кольце. Старик вопросительно посмотрел на меня.

– Weiter, – я снова прижал лезвие, но уже не так сильно. – Сколько человек снаружи? Кто ещё внутри?

– Drei draußen: einer am Wirtschaftseingang, einer bei den Fässern, der dritte an der Kohlenrutsche, – затараторил он, видимо, решив, что сотрудничество – его единственный билет в жизнь. – Трое снаружи: один у хозяйственного входа, второй возле бочек, третий у угольного спуска. Внутри – только я. Сменить нас обещали к вечеру, но людей задержала облава. Если пропажу караульного не заметят, раньше никто не придёт. Клянусь!

«Ага. Знает он мало, к сожалению. Да и не понял, почему‑то, что если мы здесь, то наверху уже никого нет».

– У хозяйственного входа снят. Тот, возле бочек, связан, – негромко напомнил Архип. – Остаётся третий, у угольного спуска. Мы его отсюда не видели.

– Значит, снаружи один, – кивнул я. – Пока не трогаем. Шум нам сейчас ни к чему.

– Где боеприпасы? – Тарасов шагнул ближе, его ТТ смотрел немцу прямо в лоб. Но тот ничего не понял. Я перевёл, и послышался ответ:

– Hier. In diesem Saal und im nächsten, hinter der Trennwand. Patronen, Granaten, Minen… alles in Kisten, – Здесь, в этом зале и в соседнем, за перегородкой. Патроны, гранаты, мины… всё в ящиках. Я только сегодня ночью принял.

– Was ist hinter der Wand, die eure aufgebrochen haben? – спросил я по‑немецки.

Он глянул на меня с лёгким изумлением, потом, видимо, сложил два и два.

– Alte Lager. Davor stapeln sie jetzt die Waffen, – Старые склады, перед ними теперь складывают оружие. До дальних комнат ещё не дошли – проход завален.

Я посмотрел на Тарасова. Капитан был бледен не меньше немца, но его бледность была от злости и напряжения. Он сжимал пистолет так, что костяшки пальцев побелели. Я знал, о чём он думает.

Немцы складывали оружие у самого подхода к дальним комнатам. К самим комнатам ещё не пробились – проход завален. Значит, был шанс, что наши, оставленные там, ещё живы. Только вот нам нужно было ещё в одно место, где тоже должны были быть наши, – те, кто побоялся пойти за нами.

– Führ uns, – коротко бросил я по‑немецки. – Покажешь эти дальние комнаты.

В груди снова влажно хрипнуло, но приступ прошёл легче прежнего. Или я просто себя уговаривал. Психосоматика, чтоб её.

Мы двинулись вглубь больничного подземелья. Архип шёл первым, держа немца за воротник формы. Тарасов следовал за ними, я – последним. Мои ноги двигались с трудом, стены подвала, покрытые зеленоватой плесенью и потёками влаги, плыли перед глазами. Приходилось постоянно касаться шершавого кирпича рукой, чтобы сохранять равновесие.

Под ногами хрустели осколки стекла и куски штукатурки. Где‑то наверху, глухо и далеко, хлопнула дверь – может быть, сквозняк, а может быть, кто‑то из охраны вышел подышать. Я задержал дыхание, прислушался…

Тишина.

Мы прошли через длинный коридор, заваленный пустыми деревянными ящиками и мотками телефонного кабеля. Здесь пахло сыростью, машинным маслом и почему‑то кислой капустой – видимо, где‑то рядом находился старый больничный пищеблок. Воздух был спёртый, тяжёлый, его с трудом хватало, чтобы наполнить горящие лёгкие.

Немец шёл впереди, пригибая голову, и бормотал что‑то себе под нос – то ли молитву, то ли ругательство. За складским залом коридор упёрся в наскоро расчищенный пролом среди битого кирпича. Дальше стояла массивная ржавая дверь на висячем замке. Замок был новый, а пыль у порога – нетронутая.

– Hier, – выдохнул немец. – Здесь.

Архип вырвал у него связку, примерил один из ключей. Замок щёлкнул, открылся со скрежетом. Старик потянул дверь на себя.

Из темноты пахнуло мёртвым запахом. Не тем свежим, каким пахнет на поле боя, а застарелым, тяжёлым – кровью, гноем, мокрой повязкой, которой не меняли уже несколько дней. Тарасов втиснулся в проём первым, подсвечивая себе дорогу тусклой немецкой карманной лампой. Я привалился к дверному косяку, потому что зайти внутрь физически не мог. Ноги просто отказались держать мой вес. Я медленно сполз по холодному металлу двери, усаживаясь на грязный бетонный пол.

Помотал головой в разные стороны и понял, что сижу среди старых пустых ящиков.

– Эй, – хрипло позвал Тарасов в темноту, уже вдалеке от меня. – Эй, живые есть?

Никто не ответил. Я уж было подумал, что всё, – немцы дошли до дальних комнат и перебили раненых, – как из глубины донёсся хриплый голос:

– Не подходи, сука… – прохрипел надтреснутый голос из темноты. – Я тебя, тварь немецкая, на ремни порежу!

«Живы… твою мать, они живы!»

Я попытался подняться с первого рывка, не смог, ухватился за косяк и всё‑таки встал. Потом заковылял на голос. Когда я подошёл, Тарасов уже что‑то говорил, и до меня донёсся только конец фразы:

– Рыжий, это я. Тарасов.

Луч света выхватил из мрака кучи битого кирпича, перевёрнутые носилки и фигуры людей, прижавшихся к дальней стене. На ящике сидел мужик с перебинтованной головой; из‑под бинта на правый глаз стекала тёмная полоса крови.

В одной руке он сжимал немецкую «колотушку», другой держал винтовку за ствол, как дубинку. Рядом суетился молодой боец, весь в грязных бинтах, – тот самый, что вызвался остаться с ранеными. Санитарную сумку он, видно, подобрал уже здесь.

А на полу, прямо на мокрой грязи, лежали остальные.

Я обвёл их взглядом и подсчитал. Из шести, которых Тарасов оставил здесь, двое уже не дышали – их прикрыли шинелями у стены. Ещё двоих после перевязки можно было поднять: не идти, а ковылять с поддержкой. Оставались двое тяжёлых – один на носилки, второй на спину. Четверо живых. Такая арифметика мне не нравилась, но другой уже не было.

– Командир… – одноглазый опустил руку с гранатой и положил её на ящик, а затем сделал то, чего никто не ожидал. Он закрыл лицо грязными ладонями и беззвучно зарыдал.

Тарасов опустился перед ними на колени.

– Тихо, тихо, мои хорошие… – говорил он. – Мы вернулись за вами…

Я сидел у дверного косяка и смотрел на всё это. Хотелось выть от собственного бессилия. Таскать я уже не мог – зато мог считать и распоряжаться. Архип и Тарасов вскрывали перевязочные пакеты, подтягивали сползшие бинты и ремнями укрепляли носилки. Кровь была повсюду – на стенах, на носилках, на руках санитара.

Мюллер застыл рядом. Взгляд ходил от почерневших бинтов к его собственным рукавам, будто он впервые увидел, что на нём надето. Когда санитар поднял окровавленную руку, немца передёрнуло.

– Man muss sie hier rausbringen, – прошептал он по‑немецки. – Их надо выводить. Русский… я знаю проход к медицинской кладовой. Там бинты и перевязочный ящик, Verbandkasten. Этим людям нужна помощь.

«Нихрена себе заявление…»

– Рыжий, – прохрипел я, откашлявшись. – Ты как? Идти сможешь?

Одноглазый поднял голову. Глаза лихорадочно блестели.

– Смогу, – он сплюнул на пол густую слюну.

– Тогда берёшь одного ходячего под руку. Второго поведёт немец. Архип с Тарасовым – носилки. Ты, – я кивнул санитару, – примотаешь последнего простынёй и понесёшь на спине. Других носилок нет. Меняться некому, поэтому груз сразу распределяем так, чтобы никто не свалился на первом повороте.

Люди зашевелились. Я перевёл дыхание и добавил:

– Оружие и патроны возьмём на обратном пути, в складском зале. Только сколько унесём без остановки. Винтовочные, семь девяносто два, и девятимиллиметровые к МП‑40. Вещмешки не перегружать: кто начнёт отставать – бросает боезапас без команды. Мюллер тоже понесёт.

Немец, услышав своё имя, только коротко кивнул. Сказать, что он не ждал такого, – ничего не сказать. Но спорить не стал.

Когда раненых подготовили к выходу, Архип с Тарасовым по одному вернулись в соседний складской зал и принесли оттуда картонные пачки с патронами. Я подозвал Мюллера и заставил показать, что ещё держат в этом крыле.

Опираясь на стену, я выбрался вместе с ним из дальней комнаты обратно к складу. Именно здесь, перед заваленным проходом, немцы успели поставить патронные штабели. В дальнем углу стояли открытые ящики с гранатами и минами, а сбоку – короб с подрывным имуществом. На одном из ящиков лежал кобурный пистолет; я проверил магазин и сунул оружие за пояс. Только тогда стало ясно: склад можно вывести из строя изнутри.

Оставлять всё это немцам было нельзя – они этим же и будут убивать наших. Но и рвануть сейчас означало похоронить и себя, и раненых, и завалить единственный выход. Значит, склад должен перестать существовать – но после того, как мы уйдём.

– Архип, дай мне одну колотушку. И размотай жилу из телефонного кабеля.

Старик принёс немецкую M‑24 с длинной деревянной рукоятью и моток кабеля.

Я сел, привалившись к патронному ящику. Пальцы дрожали так, что колпачок на конце рукояти поддался не сразу. Под ним показался фарфоровый шарик вытяжного шнура. Дёрнешь – запустится тёрочный воспламенитель, и через четыре‑пять секунд сработает детонатор. Мало. Слишком мало, чтобы уйти самому. Значит, дёргать должен кто‑то другой – уже без нас.

Гранату я уложил в открытый ящик с немецкими гранатами и намертво примотал к внутренней распорке, чтобы её саму не сдвинуло. К фарфоровому шарику привязал тонкую жилу, выдернутую из кабеля. Второй конец пока оставил свободным – цеплять его к двери было рано: наши ещё не вышли.

– Командир, – Тарасов присел рядом, глядя на мои руки. – Ты что затеял?

– Растяжку, – я кивнул на дверь. – Второй конец пойдёт на створку. Распахнут дверь до конца – жила выберет слабину и выдернет шнур. Через несколько секунд граната рванёт в открытом ящике. Дальше как повезёт: либо подхватит соседние гранаты и мины, либо просто устроит пожар. На весь склад я бы не рассчитывал, но встречу им испортит крепко.

– А если сунутся раньше?

– Сунутся, когда хватятся караула или придёт смена, – не важно. Нас к тому времени тут быть не должно.

Мюллер, наблюдавший за мной из угла, побледнел ещё сильнее. Он понял, что эта штука убьёт того, кто первым распахнёт дверь.

– Всё, – я опёрся на ящик. – Возвращаемся к людям и выводим.

В дальней комнате раненых подняли. Одноглазый подхватил ходячего под руку, немец – второго. Тарасов с Архипом взялись за носилки, санитар примотал последнего простынёй и взвалил на спину. Двинулись к пролому.

Я повернулся к Мюллеру.

– Du hast gesagt, du hast zu hoch geschossen und nicht verraten, wohin wir gegangen sind, – сказал я по‑немецки. – Ты сам это сказал.

– Ja.

– А про тех, кто оставался в первом подвале, знал?

– Nein, – он торопливо замотал головой. – Нет. Но их… тех, кто там был… убили при проверке. Прости, русский. Я ничего не мог сделать. Я не знал, что там ещё кто‑то есть.

Десять человек, может, больше. Те, кого отрезало от нас у чёрного хода. Ещё одна группа, которую я вывел почти до самой двери. Считать мёртвых было некогда. От этого они не становились менее мёртвыми.

Тарасова прорвало. Он шагнул к немцу и с размаху ударил рукоятью пистолета в лицо. Мюллер отшатнулся к стене, рассёк губу и закрылся руками. Капитан занёс руку снова.

– Остановись! – я успел перехватить его за локоть. Меня шатало, но я повис на его рукаве. – Тарасов! Очнись! Он нам нужен живым. Живым, понял⁈