Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 63 страниц)

Глава 4

Мы нырнули в чёрный пролом за секунду до того, как цепь у «Опеля» сомкнулась. Успели. Собаки стали заходились лаем, – когда нас уже проглотила темнота разрушенного дома, куда не доставали ни фонари, ни стволы.

Я вжался в стену, стараясь не дышать глубоко: каждый вдох отзывался где‑то внутри грудной клетки хрипом, и этот звук казался мне громче всех немецких команд, что звучали вокруг. Рядом так же вжимались в кладку остальные.

Впереди, шагах в пятидесяти, урчал мотор второго «Опель‑Блица», который приехал на подмогу. Подтягивали оцепление – значит, кольцо станет только плотнее. Через дыру в стене было видно, как из кузова спрыгивали новые солдаты, и тут же, расходились по разные стороны, подсвечивая себе дорогу фонарями. Офицер, который приехал вместе с новой группой, стоял у кабины и орал, выдавая команды.

Солдаты проверяли каждый пролом, каждую яму, каждый завал и находку в виде раненых русских солдат, они бы… нашли, спустя некоторое время. Но сто процентов, нашли бы.

А позади, другой наряд. Те, что шли по следу с собаками, которые, сволочи, так лаяли, что аж здесь было слышно. Отчего было ещё неприятнее… было ощущение, будто они совсем рядом и вот‑вот, нам будет… не побоюсь этого слова – ЖОПА!

Мы сидели в мышеловке, и я это понимал. Впереди два грузовика с людьми, сзади – поисковый наряд, который шёл по нашим следам, и собаки, которые этот след держали. Слева – капитальная стена, справа – заваленный обломками проход, заблокированный рухнувшей балкой. Выбора не было. Вернее, он был: умереть здесь или умереть чуть дальше, и до этого «чуть дальше» нужно было ещё добраться.

Тарасов подвинулся ближе. Пригнувшись, он прошептал:

– У нас куча патронов, но… людей нет. Если завяжем бой, сюда сбегутся все патрули в радиусе трёх кварталов.

Я молчал, ибо прекрасно и без него это знал. А вот он смотрел на меня и ждал ответа. Команды. Только вот, устраивать перестрелку – было максимально глупо. Я чуял, есть выход. Понимал, что можно выбраться живыми отсюда. Но все ждали, не только Тарасов.

– Можно снять ближайший пост, – продолжил тот. – Двое заходят с тыла, двое отвлекают и сразу через пролом в заборе.

Я покачал головой. Медленно, чтобы он увидел, что я не отказываюсь, а думаю… и в то же время, смотрел на эту «улицу». На цепь солдат, на грузовики, которые перегородили нам дорогу… и выстраивал всё в своей голове.

– После столкновения у разрушенного дома они уже знают, что тут группа с ранеными, – ответил я, тоже шёпотом. – Если будет второй бой, они точно поймут направление отхода. Начнём стрелять? Класс. Убьём ну, пять, ну, десять фрицев. А их тут больше. Стрельба привлечёт всех в округе, и у меня, если честно, на наши задницы другие планы. Не десять немцев убить, а несколько сотен. А для этого нам надо выбираться.

Тарасов поджал губы, но не отступил:

– А что предлагаешь? Куда нам выбираться? – Он не сдавался. – Сидеть и ждать, пока нас перещупают поодиночке, – не по мне.

Я не ответил, потому что в этот момент с соседней улицы докатилась новая волна команд. Кто‑то очень громко закричал, затем послышался хлопок, как будто кто‑то так хренакнул дверью, что та должна была слететь вместе с дверным проёмом. А после, послышались шаги… очень много шагов.

Группа замерла, и я замер вместе с ней. Люди вжались в кирпич, даже раненые, те, что лежали, старались не стонать. Один из ходячих бойцов закрыл глаза и стал что‑то шептать, то ли молитву, то ли просто слова, которые помогали ему не кричать.

А вот я продолжал смотреть, только, на сей раз, не на грузовики, а на то, что происходило на улице. Там, из больницы, шёл поток людей. Санитары в белых халатах, немецкие солдаты без кителей, видимо, их подняли по тревоге прямо из казармы, больничный персонал и подневольные местные тащили носилки, волокли тележки. Кто‑то тащил дверь, сорванную с петель, использовал её как щит или как платформу для перевозки. На углу стояла женщина в белом халате и кричала что‑то; голос срывался на хрип, слова уже не разбирались.

Мой взгляд зацепился за проход у больничных ворот. Там, где стоял пост, солдаты не останавливали тех, кто шёл с грузом. Пропускали – быстро, без обыска, лишь бы двигались. Они проверяли направление, но не лица. Они проверяли, чтобы никто не шёл в сторону от маршрута, но тем, кто двигался в общем потоке, не препятствовали. Немцы держали кольцо наружу – чтобы из города никто не ушёл. А внутри, к сборному пункту, своих же подневольных с грузом гоняли и не всматривались: кто по доброй воле полезет к трупам? Вот эту щель я и разглядел.

– Смотри, – позвал я Тарасова, указав на проход. – Посты! Они пропускают группы рабочих с грузом, если те идут по больничному маршруту и не пытаются бежать.

Тарасов прищурился. Его глаза двигались, он смотрел то на пост, то на поток, то на нас. Он обдумывал, что делать. Я видел это.

– Они не ждут от нас попытки сбежать или какой‑то маскировки, – быстро заговорил я. – Они ждут боя с нами. А если двигаться вместе с их же суматохой, можно пройти мимо них.

Тарасов повернулся ко мне, и на его лице было что‑то такое… непонятное, что я и не знал, о чём он думает. Впрочем, следующий вопрос был… глупым.

– Ты хочешь не прорываться, а раствориться?

– Да. – Я поморщился. – Так мы не будем выглядеть как беглецы. Мы будем частью этого хаоса.

Он молчал, и, наконец, начал соображать. Думал о моих словах, и прикидывал, какие могут быть последствия. Если нас раскроют, это будет конец для всех. Раненых расстреляют на месте, а тех, кто сможет идти, допросят и тоже расстреляют. Или повесят. Зависит от настроения комендатуры.

– Похоже на самоубийство, – наконец выдавил он. – Раскроют – положат прямо у тележки, вместе с ранеными.

– Прорыв с боем – точно самоубийство, – ответил я. – А так хоть один шанс, но на всех. Тут у нас один выход.

Архип, который до этого сидел молча, слушая, поднялся. Старик не вмешивался в спор, он ждал решения. Когда решение было принято, он просто указал рукой в сторону бокового прохода:

– Мы сможем там обойти и вернуться, втиснуться в эту колонну. Но по пути можем встретить врага.

– Веди, – приказал я.

Архип повёл группу через разрушенную мастерскую. Мы протиснулись внутрь сквозь узкую щель в кирпичной кладке, и я ободрал плечо. Внутри было темно, и только через провалившуюся крышу падал косой луч от далёкого зарева, выхватывая из мрака перевёрнутые верстаки, рассыпанные по полу инструменты.

Мы вышли во внутренний двор, и я наступил на что‑то мягкое. Опустив взгляд, увидел руку. Потом – тело. Один из жильцов лежал у стены, накрытый грязной тряпкой, которая сползла, обнажив мёртвое лицо. Рядом ещё один, ничем не прикрытый. Женщина, судя по платью. Она лежала на боку, подтянув колени к груди, и одна её рука была вытянута вперёд, будто она пыталась дотянуться до чего‑то. До чего… уже неважно…

Группа обходила их. Люди старались не смотреть, но каждый всё равно смотрел. Застывшие позы, обрывки одежды, сломанные вещи рядом – разбитая чашка, детский ботинок, рамка от фотографии без стекла. Детали вгрызались в память, и я знал, что они останутся там, но сейчас было не до них. Сейчас нужно было пройти.

В углу двора Архип остановился. Старик нагнулся, потянул за что‑то, и из кучи мусора выехала тележка. Ржавая, скрипучая, но крепкая. Деревянные борта её были покрыты тёмными пятнами, и мне не хотелось думать, от чего эти пятна.

– Тяжёлых на неё, – негромко сказал Архип. – А сверху… – он обвёл взглядом двор, и его взгляд остановился на телах. – Ну, ты понял.

Мы действовали быстро. Тарасов и санитар уложили в тележку несколько трупов – тех, что лежали во дворе. Между ними, в образовавшиеся пустоты, бережно, как могли, опустили раненых. Тех, кто не мог идти. Тяжёлых – двоих. Придавить тяжёлого мертвецами – почти прикончить его; того, что харкал кровью, я велел класть на бок и грудь не заваливать. Плохо. Но «плохо» было единственным вариантом против «насмерть». Рыжий помогал, держа борт одной рукой, а другой прижимая к голове сползающую повязку. Сверху всё накрыли грязными простынями, которые оборвали в разбитом доме. Ткань пахла сыростью и кровью, и этот запах был тошнотворно‑сладковатым, но он же придавал картине ту правдоподобность, которая была нам нужна. Никто не стал бы разглядывать содержимое тележки, которая выглядела и пахла так.

Оружие спрятали под телами и тряпьём. У Архипа, Тарасова и меня осталось по пистолету, которые мы припрятали под одеждой. Плюс ко всему, остались ножи, на тот случай, если придётся обороняться в тихую…

Тяжёлых приняла тележка – значит, Архипу больше не надо было тащить ещё и меня. Ноги пока держали, и на том спасибо. На переговоры сил хватит. На большее – вряд ли.

Когда подготовка к «поездке» была завершена, я раздал последние наставления:

– Тарасов, санитар и двое ходячих, вы носильщики. Идёте с одной скоростью, и если кто‑то вас окликнет, отвечайте коротко. Я в любом случае буду впереди, рядом, буду изображать контуженого из хозкоманды. Немного немецкого у меня есть – бросить пару слов посту, не больше. Так что… пройдём. Архип и Рыжий – вы вторая пара рабочих, идёте за нами, но с дистанцией между друг другом. Понятно?

Вскоре, мы выкатили тележку из двора. Рядом, тяжело дыша, прошли настоящие санитары, таща носилки. Двое мужчин, один постарше, с седой щетиной и красными глазами, другой молодой, почти мальчишка. Они несли раненого немца и что было немаловажным, даже не смотрели по сторонам, не оглядывались. Так что… нам не составило труда подстроиться под этот ритм.

Я шёл впереди, опустив голову, прижимая ладонь к виску. Изображал контуженого – это давало возможность не смотреть немцам в лицо. Тарасов и санитар двигались за мной. Архип и Рыжий отстали на несколько метров, как я и велел. Рыжий шатался, спотыкался, и со стороны это выглядело так, что и не подумаешь – играет.

Мой слух полностью вернулся, и звуки улицы обрушились на меня всей массой. Скрип колёс, стоны, лязг металла, грубые окрики. Где‑то рядом кто‑то ругался по‑польски, кто‑то плакал, кто‑то командовал по‑немецки. Всё смешалось в один непрерывный гул, и в этом гуле мы были просто ещё одной группой людей, тащивших груз из разрушенного здания. Таких групп было десятки.

И тут, навстречу нам попался немецкий солдат, который водил мордой по разные стороны, косясь на людей. Им был молодой парень – лет девятнадцати, может, двадцати, с едва пробивающимся пушком на щеках и белобрысыми ресницами. Он старался выглядеть как настоящий… солдат! Гордость его сраной армии. Урод, одним словом.

В общем, этот пацан, а иначе я его назвать не мог, выпятил грудь, сжал винтовку и расправил плечи. Со стороны, он казался, прям грозным! Только вот, я видел его глаза, его взгляд. Он боялся! Не нас, возможно, но боялся наказания, если что‑то пойдёт не так, если он кого‑то проглядит.

– Wer ist das? Wir haben schon mehr als genug Leute! – спросил он, и голос его дрогнул на последнем слове. (Кто это? У нас и так людей навалом!)

Я поднял голову, моментально успокоился и ответил, на немецком, но коротко, без пояснений. Этот солдат и так всё видел.

– Из хозяйственного крыла. Увозим раненых и убитых на место сбора. Приказ обер‑фельдфебеля.

Голос у меня был усталым, и это сработало бы само по себе. Немец должен был поверить и пропустить нас, но тут случилось то, чего я боялся.

Один из тяжёлых, лежавших под шинелью, застонал. Звук был тихий… но солдат тут же вскинул винтовку.

– Tuch runter. Zeig, was da drunter ist, – потребовал он. (Убери ткань. Покажи, что там под ней.)

Я не стал спорить. Пожав плечами, медленно откинул грязную простыню, которая прикрывала тела. Под ней лежала убитая женщина. Я не вглядывался в неё. И так, в горле стал ком, а в груди что‑то неприятно кольнуло. Больно это – находиться рядом с трупами.

– Sie ist tot, – произнёс я, глядя солдату в глаза. – Wir bringen sie zum Sammelplatz. (Она мертва. Мы отвозим их к месту сбора).

Только вот солдат всё равно не мог уняться. Шагнул к нам ещё ближе. Уставился на эту бедную женщину и начал осматривать телегу «глубже». Видимо, что‑то в его башке кольнуло, и он понял, что у нас могут быть не только тела, но и что‑то другое.

И в этот момент Рыжий вступил в игру. Он явно понимал, что дело может закончиться очень хреново и шагнул к нам. Сделав вид, что ему очень плохо, он рванул на себя край тележки и сделал вид, что споткнулся. Следом, он упал на колено, бормоча что‑то невнятное. Я слышал только маты, что‑то про уродов в этой серой форме, и что‑то про кузькину мать.

К слову, действиями одноглазого, получилась настоящая, живая неразбериха. Крики, ругань на смеси языков, торопливые объяснения. Санитар, будто поправляя тряпьё, перевернул стонущего на бок и вдавил ему ладонь под лопатку – стон оборвался. Тарасов придерживал край, а я пытался удержать Рыжего, который раскачивался на коленях, как пьяный. Театральное представление сработало как надо.

– Он контужен, – сухо произнёс я. – Простите нас!

Молодой солдат у тележки отшатнулся, раздражённо замахал рукой. Затем, потребовал, чтобы мы прекратили этот шум. А затем и вовсе – психанул и потребовал, чтобы мы убрались с дороги.

Казалось, всё получилось, только вот спустя мгновение, сзади раздался голос. Я обернулся и увидел солдат в дальнем конце улицы. Они шли быстро, и это был очередной немецкий наряд.

Рыжий не видел подходящих солдат, он стоял на коленях, уткнувшись взглядом в мостовую. Но он чувствовал… не знаю, как объяснить это иначе. Он чувствовал, что что‑то изменилось, и сделал то, чего я от него не просил, но что оказалось лучше любого приказа.

Он споткнулся снова, на этот раз рухнул всем телом на мостовую, потянув за собой тележку. Тарасов и санитар едва успели схватиться за борта, чтобы не опрокинуть поклажу. Тележка накренилась, простыни съехали, обнажив чью‑то безжизненную ногу в разорванном сапоге.

– Mist! – выругался молодой солдат у поста.

Он махнул рукой своим товарищам и заорал на подходящий наряд, требуя объяснений – почему те гонят людей сюда, к перевалочному пункту, где и без того тесно. Вокруг поднялся гул. Немцы переругивались между собой, и этот шум был нашим спасением, потому что в нём тонули все остальные звуки и стоны, и скрип колёс, и стук моего сердца, который бил мне прямо в горло.

У нас оставались секунды.

– Тянем, – прошипел я сквозь зубы.

Мы рванули тележку вперёд. Рыжий поднялся… как именно, я не видел, кто‑то из ходячих подхватил его под руку. Я шёл впереди, не оглядываясь. Мы миновали пост.

И слава тебе, госпожа Удача, никто не крикнул «стой», никто не схватил за рукав. Молодой солдат уже повернулся к нам спиной, продолжая ругаться с подошедшим нарядом, и его внимание было приковано к перебранке, а не к грязной тележке, которая укатывалась в темноту.

Мы вышли из зоны внимания немцев и это… было что‑то восхитительное, будто с шеи сняли петлю, после осознания, что всё может закончиться прямо сейчас.

– Не останавливаемся, – бросил я через плечо. – Не смотрим назад!

Мы двигались вместе с потоком ещё минут десять. Мимо проходили санитары с носилками, мимо тащились рабочие с грузом, мимо проехал немецкий фургон, и никто не обращал на нас внимания. Потому что мы ничем не выделялись!

Наконец, у перекрёстка, где дым стоял особенно густо и руины подступали к самой дороге, мы свернули. Отделились от потока, нырнув в узкий проём между двумя обрушенными стенами и попали в мёртвый квартал.

Почему мёртвый? Да потому что, дома здесь были без окон, улицы были завалены обломками бетона, мертвецами. Вокруг была разруха… а ещё, здесь было глухо. После стрельбы, шума улиц, после рёва моторов немецких машин звуки будто отступили – доносились только редкие разрывы где‑то за спиной, и от этой глухоты сильно давило по нервам. К тому же, здесь стоял такой смрад, который даже описывать не хотелось.

Но самое главное, здесь не было чужих глаз, патрулей, собак. И ради отсутствия внимания, можно было и потерпеть эту вонь.

Наконец, за очередным поворотом, среди разросшегося кустарника и пожухлой травы, показалась старая рига. Она стояла на краю поля – тёмная, с покосившейся крышей, которая просела с одного края так, что казалось, вот‑вот рухнет.

Когда наша оборванная процессия выкатила тележку из‑за угла сарая, показался Зыков. Он, разглядывая нас… открыл рот и просипел:

– Вы как будто из‑под земли вылезли, – хрипло произнёс он.

Я устало кивнул. Говорить не было сил.

– Почти, – выдавил я.

Тяжёлых сняли с тележки и перетащили внутрь риги. Внутри пахло сухим сеном, старым деревом и сыростью – запахами, которые были настолько обычными, настолько мирными, что от них хотелось плакать. Кто‑то из бойцов сел на землю, привалившись к стене. Кто‑то просто упал на колени, не в силах стоять. Санитар тут же принялся за работу, достал сумку, начал разворачивать бинты. Рыжего усадили у стены, и он сразу отключился: голова упала на грудь, руки повисли вдоль тела. Тарасов опустился рядом со мной, положив на колени пистолет. Архип устроился у входа, выставив наружу ствол трофейной винтовки.

Зыков подошёл к тележке. Осмотрел ржавые борта, грязные тряпки, покрывавшие мёртвых и живых вперемешку, следы на пыльной земле.

– Это был единственный способ? – наконец, спросил он. – С… мертвецами?

– К сожалению, да, – устало ответил я. – По‑другому, мы бы не вышли… пришлось взять с собой, чтобы влиться в общую колонну.

Зыков ничего на это не ответил, лишь кивнул спустя пару секунд, после чего развернулся и пошёл к входу, где сидел Архип. Они обменялись несколькими фразами, которые я не расслышал. После чего, я выдохнул. Закрыл глаза и попытался успокоиться.

– А Гена? – вспомнил я вдруг и разлепил веки. – Сидоров вышел?

Глава 5

– Нет его, не приходил, – Зыков отвёл взгляд в сторону тёмного угла риги, где на ворохе гнилой соломы лежали раненые.

Я промолчал. Говорить не было сил, да и спорить с очевидным не хотелось. Гена не появился у установленного места. Я надеялся, что он просто задерживался, но не… не хотел думать, что с ним что‑то случилось. За последнее время, Сидоров стал мне очень дорог, как боевая единица и как человек.

Навязчивая мысль, что он больше не придёт, лезла в голову сама. Я не стал с ней бороться. Просто загнал её туда, откуда доставать некогда.

«Гена – потом, – сказал я себе. – Сейчас – раненые, охранение, выход. Начну думать про него, не сделаю ни того ни другого.».

На удивление, это сработало. Я выдохнул и повернулся к старшине.

– Пока сидим – докладывай. Люди, раненые, боезапас, охранение, выход. Всё коротко.

Зыков присел на корточки рядом, заговорил ровно, по‑солдатски:

– Всего под двадцать. Из них пятеро сами не идут: двое на носилки, один на спину, ещё двое – доковыляют, если вести под руку. Патронов навалом, взяли на складе. Носилки из жердей готовы, вещмешки собраны. Охранение – Архип у входа, я по тылу. Выход через задний пролом, Архип его ещё днём приметил. Готовность – пять минут.

– Раненые.

– Воронов… ты и сам видел. Ранение, которое гноится. В бреду, гангрена пошла. Без нормального врача и лекарств – сутки, край. У Гаврилова ещё хуже. Сквозное через грудь. Дышит, ну ты слышишь как. Тоже сутки, если повезёт. Прохор на ногах, осколком зацепило бок у чёрного хода – кровотечения нет, но загноится, станет носилками. Пока идёт сам.

Я кивнул, оглядел ригу.

Здание, к слову, уцелело каким‑то чудом. Крыша просела с одного края, черепица осыпалась, оставив в пролётах зияющие дыры, сквозь которые пробивалось зарево далёких пожаров. Стены, состоящие из брёвен, все были в трещинах, да и попахивало от них так… словно здание гнило изнутри. Но запах брёвен не мог перебить то, чем воняло внутри.

Я постоянно морщил нос, когда сквозняком приносило запах плесени, крови или двойную эту смесь.

Я сидел на перевёрнутом ящике у входа, привалился плечом к шершавому косяку. Тело ломило так, будто меня прокатили между жерновами мельницы. Контузия вновь напомнила о себе: в ушах звенело, перед глазами периодически плыли мутные круги, а в груди при каждом движении хрипело и булькало. Но голова работала, и это было главным.

– Костя, – позвал я санитара, что сидел над Вороновым. – Что по лекарствам осталось?

Костя порылся в сумке, отозвался тихо:

– Три пакета сульфаниламида. Склянка йода. Бинтов на пару перевязок. Морфия – две ампулы.

– Порошок – Воронову и Гаврилову. По полтора пакета. Морфий не колоть без команды, только если совсем зайдётся. Бинты – по счёту, не мотать зря.

– А тебе?

– Мне пока не помрёт. Работай.

Костя кивнул и склонился обратно над Вороновым – его он вёл всю дорогу от больницы, знал каждую его повязку. Молодой санитар, тот, что вышел с нами из подземелья, возился с Гавриловым.

Гаврилов дышал так… что аж на душе кошки скребли. Я понимал, что и меня может ждать такое будущее. Дыхание мужика было слышно на расстоянии. Он свистел, булькал, кашлял с очень неприятным звуком.

– Ты как? – спросил у него молодой санитар. – Легче не становится?

Гаврилов лишь помотал головой.

– Помрёт, – донёсся до меня голос одноглазого. – Я бы не тратил на него бинты.

Санитар только было хотел что‑то возразить Рыжему, но быстро прикрыл рот. Он и сам понимал, что этот боец не выкарабкается.

Прохор сидел рядом, привалившись к стене, придерживал бок. Ему повезло больше всех – если такое вообще можно назвать везением.

Тарасов расположился чуть поодаль, спиной к стене, положив на колени ТТ. Он перебирал патроны, потом поднял голову:

– Мои двое ещё одного марша по темноте не переживут, – сказал он глухо. – Если уходим – уходим один раз и до конца. Без возвратов. Я своих второй раз бросать не стану.

– Не бросим, – ответил я.

Самым хреновым в этом затишье было то, что мы держались на честном слове. Я понимал, ещё чуть‑чуть, и кто‑нибудь сорвётся. Сил – просто нет и не будет. Единственное, что не давало окончательно скиснуть, – это мысли о Сидорове.

Он должен увести немцев по ложному следу. Он должен вернуться, и мы двинемся дальше. А если не вернётся – я сам приму это решение. И оно будет моим, ничьим больше.

Время тянулось мучительно медленно. За стеной риги густел ветер, раскачивая ветки старой ивы, которые скребли по крыше с мерзким звуком. Где‑то вдалеке, через два‑три двора, хлопнула дверь. И после этого нервы, так сказать, натянулись до предела.

Слышали это все. И всем это очень не понравилось.

Я вслушивался в темноту, пытаясь разобрать, свои ли это, чужие, или просто ветер играет пустыми дверями. В тот же момент ко мне подошёл Зыков. Присел рядом на корточки, посмотрел мне в глаза.

Что‑то в его лице мне не понравилось.

– Стас, – Зыков понизил голос. – Хватит ждать… нам пора уходить.

– Знаю, – хрипло ответил я. – Только вслепую тоже нельзя. Мы не знаем, что творится на путях, а идти нам мимо них.

– Он не вернётся, – Зыков покачал головой, будто и не слышал. – Если бы смог, был бы здесь час назад. Ты сам знаешь правила. Нельзя рисковать всеми ради одного. У нас пятеро не ходячих, они без помощи не протянут сутки. Ни еды, ни тепла. Возьмут немцы след и накроют – ляжем все. Все.

Я смотрел на него и понимал, что он прав. Военная логика была на его стороне. Ты меняешь двадцать жизней на одну. Но другая логика – человеческая, фронтовая, та, что держала нас вместе все эти месяцы, – упиралась намертво: бросить своего нельзя. И всё же старшина был прав по счёту.

Значит, спорить надо было не с ним. А с самим собой.

– Слушай сюда, – сказал я, и голос сел ещё сильнее. – Двадцать минут. Не час, не «сколько выйдет» – двадцать минут. За это время: тележку оттащить в кусты, подальше, и опрокинуть – пусть след ведёт в сторону. У входа затоптать, что натоптали. Носилки – к пролому. Воду разлить по флягам. Архип – на тропу, слушать. Через двадцать минут выходим. С Геной или без.

Зыков молчал, ждал продолжения. Он знал, что это ещё не всё.

– А если не придёт, – я посмотрел ему прямо в глаза, – я его спишу сам. Вслух, при всех. Тебе этого делать не дам.

Старшина не сразу ответил. Потом медленно кивнул:

– Двадцать так двадцать.

– И вот ещё, Зыков. Ты всё делал правильно. Довёл людей, дождался. За это спасибо.

Он ничего не ответил. Просто положил мне руку на плечо, сжал крепко, как будто это должно было что‑то изменить, и поднялся. Начал раздавать команды бойцам – тихо, без лишних слов.

Архип, не оборачиваясь, повёл плечом в мою сторону. Старик был прагматиком до мозга костей и лишнего не говорил, но этот жест я понял: он был согласен со старшиной. И всё равно принял моё решение без спора.

Тарасов проверил крепления носилок из жердей, распределил патроны между ходячими, назначил своих в носильщики. Молодой боец, тот, что ковылял сам, держась за стену, приволок трупный запах с тележки – её как раз поволокли к пролому. Работа пошла.

Оставалось минуты три из моих двадцати, когда снаружи раздался треск. И он был такой… словно кто‑то наступил на ветку. Не та дверь, что хлопала через пару домов. А именно ветка, у самого укрытия.

Архип медленно поднял винтовку; ствол двинулся в сторону щели в стене. Я вытащил пистолет и коротко кивнул Зыкову.

Треск повторился ещё раз, ближе. Затем – какой‑то шорох.

Кто‑то шёл к риге. Я привстал, опираясь рукой о ящик. Тарасов уже лежал на полу, выставив ствол ТТ в сторону двери. Зыков медленно отступил в сторону, увлекая за собой Костю. Послышались шаги, тяжёлые, шаркающие, и стихли у самого входа. Потом дверь начала медленно отворяться.

Зыков рванул к двери, открыл её на себя, а Архип в это время вскинул винтовку и прицелился.

– Не стрелять, – раздался хриплый, едва узнаваемый голос. – Стас… это я.

У меня аж ноги подкосились. Я чуть не упал, ухватившись за косяк.

В дверном проёме стоял Гена Сидоров. Живой, мать твою. Измученный, мокрый от пота, в рваном плаще, из‑под которого торчал край больничного халата. Лицо его было чёрным от грязи и копоти, на щеке – свежая ссадина, губы обметаны, глаза воспалены и лихорадочно блестели.

Я хотел броситься к нему, обнять, ударить – сделать что‑то, чтобы поверить, что он настоящий, а не мираж, порождённый контузией и усталостью. Но я только стоял и молчал, не в силах разжать горло; свело судорогой.

– Ну, наконец‑то, – Тарасов первый нарушил оцепенение. Он опустил пистолет и сел прямо на пол, вытирая лицо ладонью. – Гена, мы тебя уже списали.

Сидоров ввалился в ригу, прикрыл за собой дверь и привалился к ней спиной.

– Чуть… чуть‑чуть и не дошёл бы, – прохрипел он. – Короче, там у мельницы целый наряд попался, с собаками… мне аж в воду лезть пришлось, чтобы обойти это оцепление. Да и чтобы запахи сбить. Вы не представляете, что там происходит!

– В смысле? – я прищурился.

– Там… эшелоны гонят, Стас. Понимаешь? Всё… я не знаю, что будет с городом, и что будет дальше!

Не знает. Да, не знает. А вот я знаю. И это чертовски хреновое время.

– Так, что за эшелоны? – я включился в диалог.

Гена оторвался от двери и подошёл к нам. Руки его тряслись. Он достал из кармана скомканный, мокрый кусок бумаги и разгладил его на колене. На бумаге – карандашные каракули: время, чёрточки, цифры.

– Считал вот. Я по каменной мостовой шёл, в канаве прятался. А там, за насыпью, – составы. Один, второй, третий. Лежал в кювете, пока два эшелона мимо прошли. Первый – платформы с техникой. Танки, тягачи, пушки на прицепах – в темноте толком не разобрал, но много, платформ двадцать. Второй – теплушки. Личный состав. Часа полтора назад шли, я время черкал.

– Молодец, что считал, – сказал я. – Это дороже автомата. Куда шли?

– На восток, – кивнул Гена. – К переправе. И у моста ещё бригады пути ковыряют, ремонтники. Охраны на перегонах вдвое против прежнего.

Он замолк, задумался о чём‑то, потом добавил:

– Ещё у моста что‑то перегружали. Ящики какие‑то.

– После того, что мы устроили в больнице, они теперь свои запасы стерегут как зеницу ока, – сказал я. – А техника с пехотой на восток – дело обычное, их тут каждый день гонят. Меня другое цепляет.

Я переглянулся с Зыковым. Тот и так всё понимал.

Дело было не в том, куда шли эшелоны. Дело было в том, что вокруг станции сейчас – столпотворение. Разгрузка, ремонтники, охрана в два кольца. И если мы полезем к путям напролом, нас там перемелют, даже не заметив.

– Значит, к станции не суёмся, – заговорил я быстро, чувствуя, как адреналин прогоняет усталость. – Обходим стороной, полем и оврагами. И уходим сейчас, пока эшелоны не разгрузили, а солдаты не рассыпались по округе. Гена, ты молодец. Зыков, собираем людей. Немедленно.

В этот момент со стороны поля раздался лай. Не далёкий отголосок – близкий, яростный.

– Нашли след, – Архип произнёс это тихо, но все услышали. – Идут по колее от тележки. Говорил я, что след останется.

Гена вскинулся, побледнел:

– Или я их за собой… чёрт, может, не сбил до конца.

– Потом разберёмся, – отрезал я. – Сейчас – уходим.

Я подтянулся к щели в стене, держась за брёвна. Сквозь неё было видно тёмное поле и кустарник на краю. В просветах между ветками мелькали фонари. Два, три, четыре. Они двигались цепью, огибая старое кладбище и направляясь прямо к риге.

– Hier entlang! – донёсся до нас громкий голос. – Sie sind hier! (Сюда! Они здесь!)

Они шли быстро. Собаки заливались лаем, немцы переговаривались, звякало снаряжение. Время вышло.

– Подъём! Уходим! – скомандовал я. – Бросаем всё, кроме оружия и раненых!

Группа моментально отреагировала на приказ. Кто‑то подхватил Воронова, кто‑то – Гаврилова. Костя взялся за конец носилок, молодой санитар – за другой. Прохор, придерживая бок, всё же подставил плечо ковыляющему бойцу. Рыжий, стиснув зубы, ухватился за второй край. Гена вытащил из‑под плаща немецкий автомат – подобрал, видно, у мельницы в переполохе – и передёрнул затвор.

– Зыков, тыл! – крикнул я. – Прикрываешь! Гена, веди к оврагу, в сторону от путей!

Мы выскочили через заднюю стену риги, в проломе, который Архип нашёл ещё раньше. Ноги путались в высокой мокрой траве.

– Schnell! Sie sind hier drüben! – крикнул кто‑то из немцев. (Быстро! Они здесь!)

Луч фонаря скользнул по мне, осветил на миг дорогу перед глазами.

«Твою же мать!»

Я упал в траву, перекатился. Тарасов, бежавший рядом, развернулся и дважды выстрелил из ТТ. Фонарь, который «нашёл» меня, тут же упал, раздался крик и звук падающего тела. Только вот… всё, позицию мы сдали.

– Halt! – рявкнули в темноте, уже вслед. – Halt!

– Бежим! – просипел я, поднялся и рванул вперёд.

Первые метры я держался на адреналине. Ноги несли сами, злость гнала. Но уже на второй сотне тело вспомнило, что оно едва живо. Дыхание рвануло горлом, в груди забулькало, перед глазами поплыли круги, и земля качнулась под ботинками. Я споткнулся, полетел вбок – но Архип уже был рядом. Подхватил под мышку, потащил, не давая рухнуть.