Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 63 страниц)

Диверсант. Том 2

Глава 1

Я посмотрел на двор. На тела немцев, лежащие в грязи. На два «Опеля Блиц»: первый, тот самый, с захваченным MG‑34, стоял у сарая почти целый; второй, веберовский, с пробитой кабиной и дымящимся капотом, годился разве что на запчасти – или на обманку. На немецкие кители, оружие, подсумки. На карту с развилкой. На белое полотенце, которое торчало из вещмешка одного из фрицев.

Связной Шмидт не знал Вебера в лицо. Пароль у нас был. Отзыв был. Форма была. Машина была.

Значит, можно было не ждать Фогеля. Можно было прийти к нему первыми.

– Переодеваемся, – бросил я. – В форму фрицев. Но не все.

Все замерли. Даже Зыков не сразу нашёлся, что сказать. Первым отреагировал Митяй:

– Ты чего сказал? – лысый аж побагровел. – В форму фрицев⁈ Ты рехнулся, командир⁈

– Я сказал – переодеваемся, – повторил я, глядя ему в глаза. – А что ты предлагаешь? Уйти в лес? Или может, бросить мирных и свалить в другую сторону? А может, лучше, подождём Фогеля, который приедет с миномётом и накроет нас всех? Мы перебили патруль. У нас есть машина, оружие, форма. Мы можем выехать на контрольную точку, встретить связиста, затем Фогеля и устроить засаду. Или хотя бы увести их в другую сторону.

– Это… это предательство! – Митяй сплюнул. – Наши же…

– Наши – это те, кто ждёт нас в лесу, – отрезал я. – А не те, кто в форме ходит. Форма – это тряпка. Я тоже не в восторге. Но если мы не сделаем этого, те, кого мы пришли защитить, погибнут. И толку, что мы тут всех перестреляли? Лёва не спорил, когда я поставил его приманкой у немцев под носом, – я посмотрел на бледного студента и тут же добавил: – Без обид. Говорю по делу.

– А если на своих нарвёмся? – Зыков задал вопрос по существу.

– Тогда заранее решаем сигнал, – сказал я. – Кричим по‑русски. Оружие вниз, руки в стороны. Если дадут секунду – объясним.

– А если не дадут? – хмуро спросил старшина.

– Значит, не дадут, – ответил я. – Но сейчас свои для нас – это те, кто застрял в болоте. Янка – ты пойдёшь с Чуком. Поможешь Даше. Возьмёшь бинты, две фляги, сухари, что найдёте. Передашь ей: держаться на месте не больше часа. Если роды не начнутся всерьёз – тащить Веру на плащ‑палатке. Если начнутся – Ганна уводит ходячих, Даша остаётся, но не одна. Понял?

Янка побледнел, но кивнул.

– Чук, ведёшь его короткой тропой. Не геройствуй. Довёл – и обратно не бежишь, остаёшься с Дашей. Ты ей там нужнее, чем мне здесь.

Чук сглотнул и тоже кивнул.

Это было мало. Слишком мало. Даша просила помощь, а я отдавал ей мальчишку, местного парня, несколько бинтов и приказ держаться и уходить. Но если я сейчас сниму с засады Сидорова, Зыкова или Архипа, Фогель пройдёт через нас и потом всё равно доберётся до неё. Нужно было выиграть время для всех.

Янка побежал к хате собирать узел. Зыков постоял, подумал и выпалил:

– Я пойду.

– Я тоже, – Сидоров пожал плечами. – Мне‑то что.

Лёва не сказал ничего, просто моргнул.

Митяй стоял, сжимая кулаки. Я видел, как в нём боролись злость и рассудок. Он ненавидел немцев до дрожи. Но он был не дурак.

– Митяй, – я шагнул к нему. – Я не приказываю тебе надевать форму. Ты можешь остаться в своей. Но тогда ты не поедешь с нами. Пойдёшь, поможешь колонне.

– Да я… – он осёкся. Понял, что я загнал его в угол. Если он не поедет, останется с гражданскими, а это – не его.

– Хорошо, – процедил он сквозь зубы. – Но если кто‑нибудь…

– Никто не посмеет, – оборвал я. – Это мой приказ и моя ответственность.

Больше никто не спорил. Зыков молча проверил магазин. Сидоров сплюнул в сторону и поправил ремень автомата. Лёва стоял бледный, но не отходил. Митяй смотрел на немецкие кители так, будто ему предлагали натянуть на себя кожу убитого врага.

Архип слышал всё, что я говорил. И на этот раз решил не стоять в стороне. Хромая направился к нам, встал напротив меня и прохрипел:

– Я не пойду в болота, – он смотрел мне прямо в глаза. – Не моё это, бежать, да и не молодой я уже. Я останусь тут, как солдат! На тот случай, если у вас не получится!

– Архип, ты понимаешь, что если мы не справимся, если Фогель придёт сюда и найдёт тебя…

– Пусть приходит, – старик положил руку на моё плечо. – Я задержу их. На полчаса, на час – сколь смогу. Возможно, я дам шанс…

– Ты погибнешь.

– Я уже старый, командир. Мне не страшно. А вот вы – молодые. Вам жить. И тем, в лесу, тоже жить.

Я смотрел на него и решил:

– Нет, одного я тебя не оставлю, Архип. Ты слишком хороший стрелок, и ты нужен нам. Переодевайся, поедешь с нами.

Работа по переодеванию была неприятной. Мы раздевали мёртвых немцев, стаскивали форму, сапоги, подсумки. Руки липли к крови, ноги скользили в грязи. Митяй работал молча, с каменным лицом. Зыков так же. А вот Сидоров ругался… не нравилось ему это занятие.

Я снял форму с обер‑фельдфебеля, затем свою одежду, спрятал её в вещмешок, накинул немецкую. Затянул ремень, повесил «Парабеллум» на пояс и МР‑40 на шею. Перепроверил документы Вебера.

Перед тем как заняться трупами, я ещё раз повернулся к хате. Там оставались Степан, и Марина, две старухи и старик‑сосед. По моей команде тело Алеся перенесли к стене и положили рядом с сестрой, накрыли старой рядниной. Похоронить его по‑человечески сейчас мы не успевали.

Я подозвал Янку, который уже стягивал в узел бинты и сухари для Даши.

– Передашь Даше: раненым оставили воду, молоко, бинты. Бабки знают, что делать. Если фрицы придут – они ничего не видели, ничего не знают. Немцы уехали, а раненые после вчерашней расправы. Понял?

Янка кивнул, но по лицу было видно: не верит. И я сам не знал, верю ли. Ложь была слабая, уход – мерзкий, а обещание вернуться могло оказаться просто ещё одной красивой неправдой.

– Алесь? – тихо спросил он.

Я посмотрел на накрытую ряднину.

– Если выживем – похороним его вместе с сестрой, – сказал я. – Слово.

Сам не знал, обещаю ему или вру. Просто сейчас у меня был выбор между плохим и худшим. Похоронить мёртвых – значит дать Фогелю догнать живых. Остаться с ранеными – значит привести к ним немцев. Поэтому я выбрал живых…

– Зыков, – я посмотрел на старшину, застёгивающего немецкую куртку. – Грузим немецкие тела в стреляный грузовик. Все. Отвезём на болото и утопим. Вторую машину – туда же.

– А первый?

– На нём мы и поедем к связисту, и на мельницу.

Зыков кивнул.

Мы грузили мёртвых немцев в кузов изрешечённого пулемётом «Опеля». Тела укладывали штабелями, как дрова. Я старался не смотреть на их лица. Но запах… запах был настоящим. Металлический, сладковатый, тошнотворный. Кровь, грязь, порох и испражнения: коктейль, который пробирал до нутра.

Лёва стоял в стороне, его рвало.

– Студент, блевать потом будешь! – прикрикнул я. – Иди, держи руль второго грузовика!

Парень вытер рот рукавом, кивнул и полез в кабину.

Когда последний труп был погружен, я подошёл к «труповозке».

– Сидоров, за руль. Езжай медленно, чтобы не застрял. Митяй, поехали с ним, поможем.

Наконец, мы выехали со двора. Дорогу размыло дождём, колёса буксовали, но шли.

Болото было в полукилометре. Мы свернули с дороги, на просёлок. «Опель» жалобно скрипел, подвеска стонала под тяжестью груза. Сидоров вёл машину, газуя на поворотах, но я видел, как у него белеют костяшки на руле: он понимал, что одно неверное движение, и мы увязнем.

На краю болота остановились. Зыков первым выскочил из кабины, хлопнув дверью так, что эхо прокатилось по мокрой низине.

– Выгружаем! – скомандовал я.

Тела сбрасывали в воду. Они уходили с бульканьем, жижа засасывала их, не оставляя следа. Я на секунду задержал взгляд на кромке воды и понадеялся, что тела не всплывут хотя бы пару дней. Этого должно хватить.

– Грузовик отогнать подальше и тоже утопить, – приказал я Сидорову.

Сидоров кивнул, газанул, и «Опель» с разгона влетел в трясину. Вода поднялась, накрыла капот, потом лобовое стекло. Гена выскочил, по крыше выбрался на кузов и спрыгнул уже на сухую площадку. Грузовик полностью не потонул, но достать его отсюда было бы почти нереально – разве что немцы пригонят тягач. А на это я и рассчитывал: пусть теряют время.

Мы вернулись к хутору. На всё ушло почти сорок минут. Слишком много.

Я кивком показал всем, что дело сделано, и полез осматривать кузов. Внутри был пулемёт MG‑34 с лентами, ящик с патронами, шесть гранат, сухой паёк, фляги с водой, бинокль, аптечка, одна запасная винтовка. Все мои бойцы были вооружены. И, в целом, всё было готово для моей авантюры. Оставалось только выдохнуть и выезжать.

– Зыков, Лёня, Архип, Митяй, едете в кузове. На тебе, старшина, пулемёт. Сидоров за рулём, я рядом.

Зыков молча кивнул, проверил затвор пулемёта. Митяй скривился, но тоже кивнул.

Я забрался на пассажирское сиденье, и меня тут же пробрало. Руки затряслись, в глотке саднило, в груди при кашле что‑то влажно булькнуло. Это уже была не простуда. Это было что‑то хуже, и тело, похоже, решило сообщить мне об этом именно сейчас.

«Опель» катил по раскисшей лесной дороге, подвеска стонала на каждой колдобине, а я пытался унять дрожь и не думать о том, что будет, если мы не разнесём Фогеля раньше, чем он выйдет на след колонны.

Манжета немецкой куртки, которую я стянул с Вебера, была испачкана подсохшей кровью, въевшейся в ткань. Я попытался завернуть рукав поглубже, но кровь была и снаружи, и внутри. Хрен сотрёшь.

Сидоров, не сбавляя газа, бросил взгляд в мою сторону.

– Стас, ты весь зелёный!

– Знаю.

– Может, тебе…

– Веди машину, – оборвал я.

Сидоров пожал плечами и замолчал. Правильно. Не время сейчас обсуждать моё здоровье.

– Лёва, – я повернулся к окошку позади меня. – Слышишь меня?

– Что? – он приблизился к окну и «подставил» правое ухо.

– Слышишь меня? – повторил я громче.

– Да… да. Левое глухое.

– Понял, в общем, запоминай! Ты будешь говорить за меня.

– Я?

– Ты! У тебя немецкий получше моего, и мы не должны вызывать подозрений.

Лёва сглотнул. Его всё ещё вело после контузии: он стоял чуть боком, подставляя правое ухо, и больше ловил мои слова по губам, чем слышал. Но всё‑таки кивнул.

Я повернулся к Сидорову.

– Гена. Как остановимся, не глуши мотор, понял? Грузовик должен в любую секунду быть готовым к езде. Понял?

– Понял, – Сидоров сжал руль. – А если…

– Никаких «если». Внимательно следи за мной и моими командами.

Сидоров молча кивнул.

Через минут двадцать мы повернули и я увидел развилку на краю леса. Там, покосившийся указатель и большая поляна.

– Тормози, – скомандовал я.

«Опель» остановился метрах в двадцати от развилки. Я вылез из кабины, осмотрелся. Лес слева, справа – поле. Где‑то там, вдали, должна была быть речка и мельница…

Собраться с мыслями было крайне сложно, но мысленно, я дал себе подзатыльник. Вытянулся, затянул ремень туже, поправил кобуру на поясе, перекинул МР‑40 за спину. Рукав с кровью завернул как мог.

Лёва спрыгнул с кузова, и, пошатываясь, подошёл ко мне.

– Готов? – спросил я.

– Нет, – честно ответил он.

– Выдохни. Стой рядом и смотри по сторонам. Понял?

– Понял…

Мы встали у капота «Опеля». Ждать пришлось минут пять. И все эти пять минут я стоял на взводе. Стоял, вглядываясь в лес, и чувствовал, как по спине струится холодный пот. Горло першило, я сдерживался, чтобы не кашлять. Лёва переминался с ноги на ногу, сжимая и разжимая кулаки.

И тут я услышал хруст ветки. Кто‑то шёл по лесу, не таясь. Шёл к нам.

Из‑за деревьев показалась фигура. Невысокий солдат, в полной экипировке, с винтовкой за спиной. В правой руке – белое полотенце, свёрнутое в жгут. Шёл он уверенно, напрямик, явно зная, куда идёт.

Шмидт.

Я «спинным мозгом» почувствовал, как Лёва рядом со мной напрягся и посчитал правильным подбодрить его:

– Дыши, – шепнул я. – Помни, кто ты.

Шмидт вышел на поляну, увидел «Опель», увидел нас. Остановился, осмотрелся, и, как ни в чём ни бывало, двинулся к нам, но уже медленнее.

Лёва открыл рот, но я его опередил. Вышел на шаг вперёд, кивнул, прохрипел что‑то невнятное, махнул рукой у горла – мол, болит, говорить не могу. Потом повернулся к Лёве и прохрипел, еле слышно:

– Давай, отвечай!

Лёва выпрямился.

– Обер‑фельдфебель Вебер, – сказал он чисто, без косяков. – Простудился! Голос потерял. Я рядовой Беккер!

Немец поднёс руку к головному убору шагах в шести от меня, и убрал её, только когда приблизился. Затем, встал по стойке смирно. Я на долю секунды завис: немецкий уставной жест был не моей стихией, а ошибка в такой мелочи могла стоить нам жизни. Поэтому я повторил его приветствие – скупо, раздражённо, будто больной обер‑фельдфебель, которому надоели формальности. Это было нетрудно: больным и раздражённым я был и так.

– Осенний лист, – сказал Шмидт.

– Ветер с востока, – ответил Лёва.

Я выдохнул. Первое препятствие пройдено.

Шмидт расслабился, опустил полотенце.

– Обер‑фельдфебель, – Шмидт обратился ко мне. – Обер‑лейтенант Фогель передаёт: группа будет на мельнице в два часа. Миномётный расчёт готов. Вы готовы к акции?

Я кивнул, махнул рукой, мол, готов, давай дальше.

– Ещё, – продолжил Шмидт, – обер‑лейтенант просит передать: первая группа доложила, что большак заблокирован. Местных сил в том секторе нет. Акция проходит по плану. Сопротивление подавлено.

Лёва молчал. Я снова кивнул. Потом прокашлялся, хрипло, долго, и выдавил, стараясь имитировать акцент больного человека:

– Гут. А теперь скажи мне, камрад, где письмо?

Вопрос я задал намеренно. Помнил, со слов Вебера перед смертью, что рядовой должен был передать ему что‑то. Только вот Шмидт промолчал. На долю секунды – слишком долгую для обычного доклада.

Лёва повторил мой вопрос – уже жёстче, с надменностью, которую немецкий рядовой должен был услышать от человека старше его по званию.

Шмидт ожил, полез в нагрудный карман, достал конверт. Протянул и…

И вот тут я понял, что вот‑вот и весь наш маскарад рухнет. Шмидт замер, уставившись на мою руку, точнее, на пятно. Это длилось всего несколько секунд, но мне хватило. Потом он поднял взгляд на моё лицо и прищурился, будто пытался сопоставить увиденное с тем, что знал о Вебере.

– План, – произнёс он. – Разве у вас его нет?

Тянуть дальше было нельзя. Я резко выхватил конверт, сунул его в карман и прохрипел:

– Шмидт… ты один?

Рядовой чуть помедлил с ответом.

– Так точно. Один, как договаривались.

Шмидт смотрел уже не на конверт, а на меня.

– Обер‑фельдфебель, – осторожно произнёс Шмидт. – Обер‑лейтенант передал только изменение времени. Основной план был у вас. Разве… разве вы его не получили?

Вот теперь всё пошло под откос. Кровь на рукаве, мой возраст, Лёва, который слишком старательно говорил за меня, Сидоров в кабине, люди в кузове – всё сразу сложилось для Шмидта в одну неправильную картину.

И в этот момент я услышал то, чего опасался. Нарастающее тарахтение мотоцикла со стороны дороги. Шмидт обернулся на звук, потом повернулся ко мне, и в его лице что‑то изменилось.

Нет, что‑то не сходилось. Шмидт уже был у Фогеля и шёл от него сюда, а не наоборот. Значит, мотоцикл – не обещанная встреча. Патруль? Проверка? Или Фогель отправил следом ещё кого‑то, не доверяя одному связному?

В следующую секунду рука Шмидта медленно поползла к ремню винтовки.

– Обер‑фельдфебель… – начал он. – У вас… кровь на рукаве. Вы ранены? Может, мы…

Я даже ответить ничего не успел. Увидел, как глаза рядового застыли на кабине «Опеля», где сидел Сидоров. Потом он перевёл взгляд к кузову, где сидели мои. Он не знал точно, что происходит, но уже чувствовал неправильность всей картины. Значит, надо было снимать его сейчас – и тут же принимать тех, кто приближался по дороге.

Его рука легла на ремень винтовки, а звуки мотоцикла стали ещё ближе. До «гонца» может, секунд тридцать, может ещё меньше.

Я посмотрел на Шмидта. Потом – на дорогу, откуда приближался мотоцикл. Потом – снова на Шмидта. Чуть подтолкнул студента локтем – мол, отойди. Лёва попятился, и в этот момент я встретился глазами с Зыковым. А затем, с Архипом, который явно понимал, что дело дрянь.

Трижды моргнул.

Старик вскинул маузер к плечу, и, не целясь, выстрелил. Пуля попала меж глаз немцу. Он даже рот открыть не успел. Я рванул пистолет из кобуры и бросился в сторону дороги, где из‑за поворота вылетел мотоцикл. БМВ Р‑75, с коляской. Водитель и пулемётчик в коляске. Они были метров в пятидесяти, может, чуть ближе, и тормозили – видно, услышали выстрелы.

Сидоров газанул. «Опель» рванул с места, преграждая дорогу. Мотоциклист ударил по тормозам, машину занесло. Водитель попытался развернуться, но коляска уткнулась в канаву, и мотоцикл завалился на бок.

Я бежал, поднимая «парабеллум» обеими руками. Пулемётчик в коляске дёрнулся, пытаясь дотянуться до MG, но Зыков был быстрее. Очередь из кузова прошила мотоцикл вдоль. Пулемётчик обмяк, завалившись через борт коляски.

Водитель. Водитель был жив. Он выбрался из‑под мотоцикла, на четвереньках, и полз в сторону леса. Я выстрелил дважды. Первая пуля ушла в землю, вторая попала ему в спину, между лопаток. Он ткнулся лицом в грязь и затих.

И тут наступила тишина…

Я стоял посреди дороги, с пистолетом в руке, понимая, что «всё пошло по одному всем известному месту».

– Стас! – крикнул Лёва со стороны «Опеля». – Стас, ты как⁈

– Живой, – прохрипел я, разворачиваясь и направляясь к рядовому.

Дошёл до фрица, присел, обыскал карманы. Нашёл документы, записную книжку, компас, флягу и листок, сложенный вчетверо. Развернул, увидел напечатанный немецкий текст – и ничего нового не узнал. Никакого упоминания «акции», о которой говорил Шмидт. Только названия трёх групп, одну из которых мы уже уничтожили, и короткое описание мест, где они должны были появиться.

– Зыков! – крикнул я, даже не поднимаясь. – Пулемёт с коляски, если живой, – в кузов! Патроны, документы, оружие – всё, что руками схватите. Две минуты!

– Понял! – отозвался старшина.

Две минуты растянулись в вечность. Зыков с Митяем выдрали из коляски пулемёт, Сидоров бросил в кузов коробку с лентой, винтовку Шмидта и подсумки мотоциклистов. Лёва, белый как мел, вытащил из кармана водителя бумаги и тут же отшатнулся от крови. Мотоцикл добивать не стали: после очереди он и так лежал в канаве, колесо вывернуло, бак пробило. Если немцы захотят его поднять – пусть теряют время.

Я выпрямился, выдохнул…

Времени у нас оставалось все меньше. Когда Шмидт не вернётся, Фогель начнёт шевелиться раньше собственного расписания, а мотоцикл мог уже быть первой проверкой. В одном нам повезло: связной шёл от Фогеля, а значит, направление на мельницу подтверждалось. В другом…

Я схватил Лёву за рукав и потащил к «Опелю».

– Все в машину! Быстро! Сидоров – за руль! Идём к мельнице.

– К мельнице? – Лёва не понял. – Но…

– Шмидт шёл оттуда. Значит, Фогель там или рядом. Если он первым поймёт, что связной пропал, он пойдёт сюда и дальше по следу колонны. Нам нужно встретить его раньше.

– Но как…

– В машине расскажу! Садись!

Глава 2

Все запрыгнули в «Опель». Сидоров ударил по газам, машина рванула с места, пробуксовывая на раскисшей дороге. Кузов слегка повело влево, задние колёса провернулись по мокрой глине, потом схватились – и мы помчались, подпрыгивая на колдобинах. Ветровое стекло было заляпано грязью, дворник едва справлялся. Сидоров вёл машину уверенно, как человек, привыкший к плохим дорогам, – спокойные движения рулём, без рывков, без лишних эмоций. Только челюсть сжата, да костяшки пальцев побелели.

Я сидел на пассажирском сиденье, прижимая карту к колену, и лихорадочно соображал. Палец скользил по тонким линиям дорог, по изгибам речушки, по квадратикам лесных кварталов. Мельница. Мост. Развилка. Если немцы идут той же дорогой – а они пойдут той же дорогой, потому что другой просто нет, – то окажутся именно здесь. Именно в этом месте. Нужно только успеть.

– Сидоров, – я ткнул пальцем в карту, – вот здесь. Мельница на берегу, мост через речку. Узкий. Вот там мы их и возьмём.

Сидоров кивнул, не отрывая глаз от дороги.

– Стас, тебя же шатает, – сказал он вдруг, и голос был твёрже обычного. – Давай я с Зыковым сам мост гляну, а ты в кабине отлежишься. Какой из тебя командир, если ты ствол не удержишь.

Он был от части прав. В этом и была вся мерзость.

– Удержу, – ответил я. И, чтобы закрыть тему, кивнул вперёд: – Гляди на дорогу, а не на меня. Видишь, где колея уходит вправо и грязь блестит? Там колдобина под водой. Влетим – сядем. Прими левее.

Сидоров чуть довернул руль, объезжая поблёскивающую яму, которую сам бы заметил на полсекунды позже. Промолчал. Я не доказывал, что здоров. Я показал, что вижу дорогу лучше него. Этого хватило.

Машина неслась по раскисшему лесному тракту, и с обоих боков наваливался лес.

Митяй в кузове что‑то орал, но я его не слушал. Я считал в уме. Сколько у нас патронов. Сколько гранат. Сколько людей. И прикидывал, сколько немцев может быть в колонне.

Ведь связной мог обмануть, да и Вебер тоже. Может, их ни фига не двадцать? Тридцать?

И ещё я считал время. Не своё, оно давно утекало сквозь пальцы. Время Даши, Веры, Пети и всех тех, кто застрял на гати и ждал помощи. Если Фогель первым поймёт, что связной пропал, он не станет кататься по лесам. А пойдёт по следу колонны. А след у нас был такой отчётливый, что по нему даже слепой пройдёт…

Мельница показалась через пятнадцать минут. Она стояла на берегу речки: старая, бревенчатая, с провалившейся крышей и заросшим мхом жерновом. Когда‑то здесь мололи зерно, наверное. Когда‑то здесь была жизнь. Теперь – только гнилые стены, покосившаяся дверь, висящая на одной петле, и тишина. Да вороньё над верхушками елей, да запах мокрой древесины и болотной гнили.

А вот мост порадовал! Он был узким, на один грузовик, не больше, и представлял собой деревянный настил на сваях, метра три шириной, метров десять длиной. Сваи – старые, почерневшие, вросшие в илистое дно речки. Настил скрипел, когда я ступил на него, но держал. Один «Опель» прошёл бы еле‑еле, но вот два – нет! Речка под мостом была неглубокая, местами по колено, местами по пояс, но с илистым дном и топкими берегами.

Я вылез из кабины, осмотрелся. Место было – лучше не придумаешь. Дорога шла к мосту по узкому коридору: слева – топь, уходящая в чёрную воду, поросшую осокой и рогозом; справа – крутой склон, поросший ольхой и густым кустарником, поднимающийся метра на три над уровнем дороги. После моста – развилка: направо, к мельнице, и прямо, дальше в лес. Но до развилки нужно было доехать. А доехать можно было только по мосту.

Я прошёлся по дороге, прикидывая дистанции к возможным позициям. От поворота, из‑за которого должны были появиться немцы, до моста, было метров триста. От поворота до того места, где дорога сужалась коридором, метров пятьдесят. Получалось, что у нас будет секунд тридцать‑сорок, чтобы отреагировать, пока колонна дойдёт от поворота до моста. Если они идут на скорости двадцать километров в час, а по такой дороге быстрее не получится, то времени хватит.

Я вернулся к машине, достал бинокль и ещё раз осмотрел местность. Берег речки: пологий, илистый, с кучей старых брёвен и коряг. Под мостом можно спрятаться. Ничего там не видно! Наверху площадка, поросшая ольхой, с хорошим обзором на дорогу и мост.

– Идеально, – пробормотал я.

– Чего? – Зыков вылез из кузова, за ним Митяй и Архип.

Зыков потянулся, хрустнул плечами, и огляделся.

– Я говорю, – повернулся к старшине, – это просто идеальное место для засады, – я обвёл рукой местность. – Смотрите. Они пойдут только по этой дороге! Слева – болото, справа – склон. Это просто замечательно! Немцам негде развернуться! Мост – один. Если мы поставим «Опель» за мостом, у дальнего съезда, они остановятся. Не смогут проехать, не могут объехать. И окажутся на расстрельной позиции! Конечно, они могут двинуться назад, но у нас будет целая минута, чтобы перестрелять всех! Точнее, хватит первой очереди, чтобы они охренели.

Я присел, поднял ветку и прочертил ею на мокрой земле схему: дорога, мост, мельница, позиции.

– Колонна идёт оттуда, – я указал в сторону поворота. – Первый грузовик въезжает на настил, видит нашу машину, перегородившую съезд, и тормозит. Второй встаёт за ним. Мотоцикл – в хвосте. Слева топь, справа склон. Развернуться негде. Это мешок.

– А миномёт? – Зыков хмурился.

– Миномёт – главная проблема, – кивнул я. – Если они успеют снять его с машины и развернуть, нам конец. Позиции статичные, накроют за минуту. Значит, миномётный расчёт снимаем первым.

– Стой. – Зыков не двинулся с места. – Мост. Ты ставишь «Опель» поперёк дальнего съезда. А если первый ихний грузовик влетит на настил и упрётся в нашу машину – настил выдержит? Гнильё же, сваи чёрные. Просядет под двумя тоннами – они в речку посыпятся, рассыплются по берегу. И весь твой мешок развалится.

Я замолчал на секунду. Он нащупал дыру. Настил мог просесть, я не знал этого точно.

– Значит, бьём раньше, чем второй въедет на мост, – сказал я. – Первый встал – сразу огонь. Не ждём, пока вся колонна окажется на настиле.

– А если первый проскочит настил и сам в нашу машину уткнётся?

– Тогда ты его встретишь в упор. – Я смотрел ему в глаза. – Поэтому пулемёт ставлю ближе к съезду, а не на склон.

Зыков пожевал губу. Кивнул.

Я посмотрел на Архипа. Старик стоял, держа маузер в руках, и молча смотрел на дорогу. Но я заметил, как он прищурился, оценивая дистанцию, как чуть повернул голову, рассматривая склон. Он уже выбирал позицию.

– Архип, – позвал я.

Старик повернулся.

– Помнишь, я говорил, что ты – лучший стрелок, которого я видел?

– Помню, – буркнул он.

– Если это лёгкий миномёт, в расчёте обычно трое. Первый номер – главный, скорее всего унтер. Они будут в колонне, на марше. Твоя задача: снять первого номера, потом остальных, пока они не развернулись. Справишься?

Архип помолчал, прищурился, посмотрел на дорогу, на склон, на дальность.

– Дистанция? – спросил он.

– До прямого участка – сотня с лишним. Может, полторы. Тебе вон туда, – указал я на склон. – Лучшая позиция.

– Сто там, – оценив расстояние, кивнул Архип. – Самое то.

– Тогда ждёшь, пока встанут. После моего выстрела по командиру сразу работаешь по миномётчикам. Потом унтеры, пулемётчики, кто полезет к оружию. Но миномёт: приоритет номер один.

– Я понял, пойду найду чего‑нибудь подходящее, – Архип кивнул и пошёл выбирать позицию. Я проводил его взглядом и повернулся к остальным.

– Зыков, – я посмотрел на старшину. – Снимай MG с кузова и тащи вон туда, в развалины мельницы. Стены толстые, окошко есть, сектор вдоль дороги. Открываешься после Архипа.

– Моя позиция… – только было начал старшина, но я тут же перебил.

– Твой сектор – вдоль настила и дальше по дороге. Не поперёк, а вдоль. Бьёшь по колонне, когда она встанет.

Зыков осмотрел развалины, прикинул сектор, кивнул.

– Понял. Не дурак.

– Митяй, – я посмотрел на лысого. – Ты остаёшься с Зыковым.

Он только было хотел что‑то возразить, но я тут же продолжил:

– Твоя задача: подавать ленту. Как только она закончится, берёшь маузер и работаешь по тем, кого укажет Зыков. Сам не выскакиваешь. Ни раньше, ни отдельно.

– Опять⁈ Да я чё, баба – ленту подавать? – Митяй сплюнул под ноги. – Дай ствол. Я с фланга зайду, положу больше вашего.

– Зайдёшь – тебя срежут первым, и пулемёт без подачи захлебнётся, – отрезал я. – Твоя злость мне в засаде не нужна. Мне нужны твои руки на ленте.

Он не ответил. Просто посмотрел так, что я понял: наш спор не окончен. И если он рванёт, то случится это в самый неподходящий момент. Слишком уж он был взрывной, а такой в засаде – обуза, которая всех может угробить. Но другой пары рук у меня для Зыкова сейчас не было.

– Сидоров, – я повернулся к Гене. – Ты справа от моста, вон в тех кустах под склоном. Твоя задача: не дать им уйти вверх и обойти мельницу. Кто полезет из кузова к склону – кладёшь. И следи за мотоциклом. Если попытается развернуться и уйти, снимай. Лента у тебя одна, закончится – хватай автомат и сразу меняй позицию.

Сидоров кивнул, поправил автомат.

– Лёва, – студент вздрогнул, услышав обращение в свой адрес. – Ты под мостом. Когда начнётся стрельба и они высыпят из машин, бросаешь гранаты туда, где будет самая куча: между грузовиками, под второй кузов или к мотоциклу, если он подкатит близко.

– А… а если они меня увидят?

– Не увидят, если не высунешься раньше времени. Главное не торопись. Дождись, когда Зыков откроет огонь, когда все переключатся на пулемёт. Вышел, бросил, ушёл обратно под сваи. Быстро.

Я сам спустился под настил – проверить позицию – и выматерился про себя. Вода под сваями стояла не по колено, как мне казалось сверху. По пояс, а у дальней сваи – по грудь. Студенту придётся работать, стоя в ледяной жиже, с гранатами над головой, и уходить те же десять метров по воде, на виду, если кто обернётся.

Лёва кивнул, хотя по его лицу было видно, что ему хочется провалиться сквозь землю. Или убежать. Или и то, и другое.

– Гранаты, – я достал две М‑24 из подсумка. – «Колотушки». Первую кидай в самую плотную кучу. Вторую – не в одиночку, а в группу. Если накроешь мотоцикл – вообще хорошо.

– Понял, – кивнул студент, протягивая руки к гранатам.

– И последнее, – я подтянул к себе маузер и передёрнул затвор. – Никто не бьёт раньше меня. Первый выстрел – мой. Архип начинает сразу после меня, потом Зыков, потом все остальные. Если кто‑то откроет огонь раньше, сорвём засаду, и нас перебьют. Всем ясно? Нам нужно убить голову – Фогеля. Запереть колонну и не дать ей развернуться.

– Ясно, – ответили хором.

– Вот ещё что, – я помолчал, осматривая каждого. – Если всё пойдёт прахом… если миномёт развернут, кто‑то из нас промажет, если нас начнут давить… каждый уходит сам. В болото, в лес, куда угодно. Геройствовать не надо. Живой, сами понимаете, ценнее мёртвого. Встречаемся, если кто выживет, на хуторе Архипа, через сутки.

Митяй посмотрел на меня, и я увидел в его глазах что‑то новое. Может, понимание. Может, удивление, что я говорю такие вещи. Может расчёт, что если всё пойдёт плохо, то нужно знать, куда бежать. Архип к этому времени как раз дохромал до своей лёжки и его уже не было видно, только ствол ольхи качнулся, когда тот улёгся.

– Расходимся, – скомандовал я. – Полчаса на подготовку. Ген, поставь «Опель» у дальнего съезда с моста. Поперёк. Пусть стоит, как приманка. Они въедут на настил, увидят свою машину, остановятся, начнут разбираться. Вот тут мы их и возьмём.

Сидоров завёл «Опель», перегнал его через мост и поставил поперёк у дальнего съезда. Митяй помог Зыкову перетащить пулемёт в мельницу. Стены были бревенчатые, толстые, из старых лиственничных брёвен. Пуля не возьмёт. Развалившаяся крыша давала свет, но и открывала сверху, однако сверху никто стрелять не будет. Зыков установил пулемёт на брёвна, проверил ход затвора. Кивнул. Второй пулемёт – тот, что сняли с мотоциклетной коляски, – мы с Сидоровым перенесли на его позицию и замаскировали в кустах.