Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 60 (всего у книги 63 страниц)

Глава 19

Мне не нужно было ничего парням говорить, они и сами всё поняли. Сидоров, увидев мой кивок, тут же ринулся к бумагам, которые я не сжёг. За полминуты, не больше, сунул в вещмешок серую папку с чёрной полосой и журнал Шварца. Он торопился, и по его лицу было видно – понимал, что сейчас будет.

На адреналине, казалось, был не только я, но и Миша с Геной. Тарасов ухмылялся и сжимал кулаки. А вот с немцами было сложнее.

Шварц сидел в кресле, привязанный за руки к подлокотникам, и смотрел на меня с открытой ненавистью. Я только что похерил всю его работу! И сделал это очень… сильно. Он пытался распрямиться, потянуть плечи, но шторный шнур держал крепко. Шварц следил за руками Сидорова, и глаза его бегали от папки к журналу. Он запоминал, что уносят. Я видел это по тому, как дёргался его взгляд… но неужели он думал, что останется в живых? Неужели думал, что ему это как‑то поможет?

Хотя… в живых… да, пожалуй, его следовало оставить.

– Миш, – я кивнул на дверь. – Ты когда поднимался, что было внизу?

– Да ничего особенного. Проверяющего в кузове оставил, дежурного – в дежурке. Остальные пока ничего не поняли, но кабинеты я не проверял, когда к вам поднимался…

– Как думаешь, откуда подмога?

– Да откуда мне знать…

– А проверяющего в кузове хоть прикрыл?

– Кровищи много, – буркнул Рот, но тут же закрыл свой хавальник после взгляда Тарасова.

Со двора донёсся окрик. Потом второй – резче и громче. Кто‑то из прибывших уже подошёл к нашему «Опелю».

Миша резко рванул из кабинета.

Зачем? Ну… было понятно, зачем… я не стал его останавливать, понимал, что сейчас он будет выигрывать нам время. Через минуту стоящий у окна Краузе доложил:

– Люди из грузовика у вашего «Опеля». Один поднял тент…

Со двора донёсся новый крик. Двое солдат бросились к бронемашине, стоявшей под каштаном. Хлопнули люки, двигатель кашлянул и взревел.

– Броневик заводят, – сказал Краузе, не оборачиваясь. – Разворачивают башню.

В ту же секунду послышался выстрел. Я подбежал к окну, выглянул и чуть‑чуть… охренел. Бронемашина, ещё недавно мёртвая, уже ожила. Башня медленно ползла, ствол поднимался, и дуло смотрело прямо на окна второго этажа. Чуть ниже, у капота броневика, лежал часовой. Тарасов достал его первым выстрелом, когда тот потянулся к карабину.

– Нужно уходить, – сказал я. – Но… не так, как Миша.

Краузе кивнул мне, мол, пойдём покажу. Я оставил Гену с пленниками и вскоре увидел в соседнем помещении балконную дверь. Она вела на узкий балкон, опоясывавший второй этаж со стороны двора. Перила были чугунные, кованые, ещё довоенные. Так что держались крепко. С балкона спускалась деревянная лестница в узкий проход между комендатурой и соседним зданием… которое, кажется, было бывшим жилым домом.

– Там – южные дворы, – сказал Краузе. – Если пройти проходом до конца, выйдешь к булочной.

– Откуда знаешь?

– Я три месяца сдавал доклады в этом здании, – он поморщился, переступив на раненую ногу. – Каждое утро.

Мы вернулись в кабинет Шварца. Сидоров срезал шторный шнур, которым его руки были притянуты к подлокотникам, и стянул запястья за спиной. Потом перехватил щиколотки верёвкой. Я заткнул Шварцу рот полосой ткани и завязал её на затылке.

Роту развязали: с перебитой кистью и связанными запястьями он на внешней лестнице не удержался бы. Левая рука, перебинтованная, осталась на перевязи.

Когда закончили, Шварц сидел на полу и смотрел на меня снизу вверх. Глаза его были спокойны.

Этот ублюдок явно уже просчитал несколько вариантов и выбрал тот, который его устраивал. Это мне не нравилось. Связанный враг с таким лицом – это бомба с часовым механизмом… знал он что‑то, сука такая…

– Стас, – Сидоров тронул меня за локоть. – Тарасов чё там вообще делает?

Через секунду послышались две короткие очереди. Потом третья – длиннее, с оттяжкой. И кто именно стрелял – неизвестно.

– Даёт нам время, – ответил я, выглядывая в окно. – Палит по колесу и смотровой щели.

– Зачем по щели‑то? – удивился Сидоров.

«Боже, что за глупые вопросы?»

– Обзор глушит. Всё, погнали! Нехрен здесь больше стоять!

Мы вывели Шварца на балкон. Впереди шёл Краузе. За ним Сидоров, с вещмешком на плече, вёл связанного Келлера. Рот шёл следом, всё время у меня на виду, ну а Шварца я тащил за воротник – шёл он плохо, ноги были связаны в щиколотках, и каждый шаг превращался в короткий прыжок. Снизу, из двора, башня броневика дёрнулась, и я заорал что есть мочи:

– Тарасов! Не высовывайся! Мы с южной стороны!

Он не ответил, но очередь изменила ритм – короче, точнее. Я успел заметить, как пули высекли искры из смотровой щели броневика. Водитель внутри дёрнул машину назад, левое переднее колесо просело. И это было хорошо! Теперь броневик точно не уедет… а если и поедет, то будет медленно ползти!

Увидев, что броневику вообще не до нас, я первым спустился по деревянной лестнице, после чего Сидоров стал опускать Шварца следом на верёвке, пропущенной под мышками. Связанные ноги соскальзывали со ступеней, и на каждой остановке он хватал ртом воздух. Краузе спустился следом, держась обеими руками за перила и бережно ставя раненую ногу. За ним – Келлер и Рот. Сидоров сошёл последним.

Внизу, в проходе между зданиями, нас уже ждал Тарасов. Он стоял у угла, прижавшись спиной к стене. Видимо, спустился той же задней лестницей, которой Рот провёл его наверх. МП‑40 – в руках, стволом к двору. Лицо было в пороховой гари, поту и пыли.

– Уходим, – бросил он. – Броневик цел, но колесо я спустил. Они сейчас развернут башню к проходу, и тогда…

Присев, я перерезал путы на щиколотках Шварца, оставив на нём верёвку, пропущенную под мышками.

Я посмотрел вдоль прохода: нас ждал узкий коридор, метра два в ширину, между глухой стеной комендатуры и тыльной стороной жилого дома. В конце была калитка, потом двор, ну а там… город. Город, в котором каждая улица простреливалась, каждый перекрёсток перекрыт патрулём, и где‑то за углом могла стоять ещё одна бронемашина, о которой нам не было ничего известно.

– Ген, – я повернулся к нему. – Передай Келлера и Рота Тарасову. Я забираю Краузе и Шварца.

Сидоров кивнул, подтолкнул Келлера к Тарасову. Радист споткнулся и упал на колени. Тарасов поднял его за шиворот, как котёнка, и поставил на ноги. Келлер был со связанными за спиной руками, так что шёл тяжко, сгорбившись и втянув голову в плечи. Но хотя бы не сопротивлялся и не пытался бежать. Из всех наших пленных он выглядел самым жалким – мокрый от пота, бледный, с дрожащим подбородком. Но он знал позывные, устройство сети и порядок проверки приказов. Бросать такой источник я не собирался.

– Тарасов, – я посмотрел капитану в глаза. – Ведёшь Келлера и Рота. Сидоров идёт с тобой, несёт вещмешок с папкой и журналом. Рот покажет южные дворы – он их знает.

– А ты? – Тарасов прищурился.

– Я беру Краузе и Шварца. Создам ложный след.

– Куда?

– В сторону Тельмана.

– К твоему старому дому?

– Не к дому. До первых дворов, потом срежу к нижним огородам. Пройдём по грязи, одну калитку оставлю открытой. Пусть погоня решит, что я потащил пленных туда. Вы с Ротом идёте к южной окраине. Встретимся у нижних огородов. Если не встретимся через десять минут – каждый уходит сам.

Тарасов посмотрел на Краузе, который коротко кивнул и увёл взгляд в сторону.

– Стас, – Тарасов понизил голос. – Ты реально хочешь пойти один с двумя пленными?

– Шварц связан. Краузе безоружен, ранен и нужен мне, чтобы не влезть в новый пост. Тебе нужны Рот, Келлер и Гена с документами. Иначе одна из групп останется без проводника. Разойдёмся всего на десять минут.

Тарасов задержал на мне взгляд, потом кивнул. Не согласился – принял.

– Рот, – я повернулся к нему. – Ты эту местность знаешь, веди людей по южным дворам. Понял? В обход своим, если знаешь примерные точки их дислокации.

Рот стоял, привалившись к стене. Руки у него были свободны. Левая рука, перебинтованная, висела на перевязи. Он посмотрел на меня, потом на Сидорова, потом на Тарасова.

– Двор булочной, – сказал он наконец. – Через проход между оградами. Я ходил там, когда проверял патрули.

– Веди. Тарасов – за ним и следит за обоими. Сидоров – замыкает с вещмешком и держит Келлера под руку, чтобы тот не тормозил.

Рот оттолкнулся от стены и пошёл.

Потом я повернулся к Краузе и Шварцу.

– Идём. Другой дорогой.

С улицы, куда мы вышли через калитку, стрельба у комендатуры звучала глуше. Немцы стреляли наугад, не получая ответного огня. Но я знал: через пять минут, может, через десять, двор комендатуры заполнят люди, когда они поймут, что противника там уже нет. И они пойдут по нашему следу.

Первые два двора я прошёл так, чтобы этот след нашли: вывел пленных на раскисшую землю, оставил одну калитку распахнутой и повернул в сторону Тельмана. У третьего сарая срезал вправо, на сухую межу к нижним огородам.

Я вёл немцев цепочкой: впереди шёл Краузе, за ним – Шварц на верёвке, пропущенной под мышками. Краузе хромал, держась за заборы. Шинель его промокла, повязка на голени набухла. Он не жаловался, только шипел сквозь зубы, когда неловко ставил ногу.

Шварц молчал: полоска ткани, затянутая у него между зубами, превращала каждый звук в сдавленный стон.

Мы шли дворами, которые я помнил и по своей прошлой жизни, и по памяти Станислава Ковальчика. Дальше вело уже его тело: в нужных местах я сворачивал раньше, чем успевал подумать.

Я провёл пленников мимо задней стены булочной, затем через калитку и мимо кирпичной печи, от которой тянуло хлебным духом и золой. Потом мы прошли сарай с просевшей крышей и дверью на одной петле. За ним был проход между огородами, шириной в полшага и заросший крапивой по пояс. Краузе продирался сквозь неё, ругаясь сквозь зубы, а Шварц, связанный, просто не мог идти, и я чуть ли не нёс его, как носильщик носит мешок, за ворот, согнувшись и держа на весу.

У колодца мы остановились. Я посадил Шварца у сруба, а Краузе на перевёрнутое ведро. Сам встал за угол сарая, чтобы видеть оба конца двора.

Отсюда, из глубины двора, улица не просматривалась, но слышна была отлично. Первым делом я услышал шаги. Их было много, и они были тяжёлые… потом послышались короткие немецкие команды…

«Сука… патруль? Уже?»

Но они шли, а не бежали, что давало нам время на манёвр…

Краузе повернул голову на звук.

– Усиленный взвод, – прошептал он. – Резервная группа. Они размещаются рядом с комендатурой…

– Сколько там людей?

– Двадцать… наверное, а может, и больше!

– Значит, не патруль?

В моём последнем вопросе теплилась надежда: вдруг они вышли не за нами, а идут туда, где была стрельба? По шагам направление не понять.

– Не патруль. Но они идут сюда, к южным дворам. Они знают, что вы ушли через проход.

Твою же мать…

Я выглянул. Между заборами, в просвете, видел край дороги. По ней, гуськом, шли каски. Много. Краузе был прав – не патруль, а подразделение. Комендант поднял резерв, и резерв шёл по нашим следам.

А Рот вёл Тарасова, Сидорова и Келлера где‑то в этих же дворах, может, в трёхстах шагах отсюда, может, ближе. Если резерв и группа Тарасова пересекутся – стрельба начнётся во дворе, среди домов, среди людей, и тогда…

Из‑за угла дома вышла женщина. Она несла ведро и направлялась к колодцу за водой. За её подолом, держась за юбку, шагал мальчишка лет пяти. Следом – девочка поменьше, с куклой из тряпок.

И тут она увидела нас. Сначала меня, в немецком кителе. Потом – Краузе, в офицерской шинели. Потом – Шварца, связанного, у колодца.

– Божечки… – прохрипела она и выронила ведро. – Божечки, спаси…

Я сделал шаг в её сторону, но она тут же отшатнулась, прижала детей к юбке. Мальчишка поднял голову и смотрел на меня снизу вверх.

– Тихо, – сказал я по‑русски. – Не немцы. Детей в дом и закройтесь. По улице идут солдаты!

Женщина смотрела на китель, на погоны, на повязку, потом на лицо. И…

Она всё прекрасно поняла!

– Не выходите, пока не стихнет, – сказал я. – Здесь сейчас будет солдат двадцать, не меньше! Не дай бог вы им попадётесь!

Она быстро подобрала ведро, схватила мальчишку за руку, рыкнула на девочку и повела к дому. Калитка за ними закрылась, и я услышал, как лязгнул засов.

С одной стороны, я спас её от гнева солдат, а вот с другой… не дай бог будет допрос… и она скажет, что слышала русскую речь человека, который был в немецком кителе. А также расскажет про связанного у колодца… скажет, что нас было трое и куда мы пошли.

Чёрт…

Я обернулся к Шварцу. Тот смотрел на закрывшуюся калитку и, кажется, тоже всё понял.

– Встал, сука, – я рванул его за ворот. – Пошли, тварь!

Мы двинулись дальше, через огород, мимо грядок с капустой, мимо пристройки, где пахло куриным помётом и сырыми дровами. Я вёл их знакомым ходом, через дворы, сараи, межи.

Перед спуском к нижним огородам, где проход между грядками сужался до тропы, я остановился. Шаги на улице стали громче: резерв выходил на параллельную улицу. Если пойти прямо, мы окажемся у него за спиной. Стрелять нельзя: первый же выстрел запер бы нас между резервом и комендатурой.

Можно было свернуть к южной окраине и вообще с ними не встретиться, но мы потеряли бы пять минут.

И тут я услышал немецкие слова. Тихие… быстрые, и… сука, с тем самым гортанным выговором, который я уже слышал и в лесу, и по линии, и в коридоре комендатуры.

Я посмотрел на Шварца и даже не сразу допёр, что он пытается что‑то сказать сквозь кляп – не себе, а мне. Он хотел, чтобы я услышал.

Я наклонился к нему и стянул кляп на шею.

– Что?

Он повторил. Я разобрал два слова: «Südhöfe». Южные дворы. И ещё – «teilen». Разделить.

– Чего?

– Мы сейчас выйдем на наших! Рот проведёт твоих людей сюда же… понимаешь?

– И?

– Рот не знает, что дальше по дороге – три заставы. Они новые… так что сейчас мы встретимся.

– И? – повторил я.

– Что и? – он начал злиться. – Надо опять разделиться, понимаешь? И не уводить преследователей, а просто спрятаться двумя разными группами!

Я выпрямился и посмотрел на него. Он смотрел в ответ… и тут меня что‑то колотнуло:

«А ведь ты неспроста хочешь разделения…»

Он явно понимал, точнее, знал, что сейчас мы опять встретимся с «моими», и хотел, чтобы этого не произошло. Почему? Он боялся Рота? Или Тарасова? Или была какая‑то другая причина, которую я не мог понять?

И тем не менее разделяться было паршивым решением…

– Что ты задумал?

– Твой боец тебя не слушает, – спокойно произнёс Шварц. – Рот хитрее тебя, и он заведёт тебя в ловушку, где тебя наконец поймают.

– Ты можешь говорить всё что угодно, лишь бы остаться в живых.

– Я‑то останусь, – улыбнулся Шварц. – Но мне без разницы – в роли охотника или дичи. А герр Рот – именно охотник. Он уже сделал всё, чтобы ты доверял ему. Он уже знает, куда тебя завести и как…

«Что за…»

И тут из‑за угла сарая, откуда вёл проход к южным дворам, вышел Рот. Я вздрогнул. Он появился бесшумно, как тень, и встал передо мной. За ним – Тарасов, ведущий Келлера, и Сидоров с вещмешком.

– Тарасов, – я не стал удивляться. – Как вышли?

– Рот вывел, – Тарасов кивнул на немца. – Через двор булочной. Обогнал вас другой стороной. Там дальше была застава… так что… прости, встретились раньше, чем нужно.

– Резерв видели?

– Да! Они идут по параллельной улице… минут пять – и будут здесь.

– Рот, – я повернулся к нему. – Как нам выйти? Ты знаешь?

– Он знает, – кивнул Рот на Шварца. – Он слышал, куда мы пойдём. Он знал, что по дороге будут новые заставы… так что…

– Руку? – тут же оживился Тарасов. – Или ухо отрезать⁈

Глава 20

Тарасов стоял, глядя то на меня, то на свой нож. Ещё, кажется, он смотрел на ухо… и как‑то странно ухмылялся, словно услышал то, что так давно хотел услышать. А вот Рот смотрел на нож и кое‑что явно понимал: он уже всех достал своими «причудами». Больше никто с ним не собирался играть в «дружбу народов».

– Убери нож, – сказал я.

– Чего⁈

– Убери, Миша!

Он не стал со мной спорить, но всем своим видом показывал – ему очень не понравилось моё решение. Когда нож ушёл за пояс, Тарасов отступил на шаг и отвернул голову.

– Шварц только что пытался нас рассорить, – я заговорил на русском и повернулся к Роту. – Что ты мне на это скажешь?

Рот ответил не сразу. Он перевёл взгляд со Шварца на меня, затем обернулся на Тарасова и ответил на русском, видимо, чтобы Шварц ничего не понял. Ну и… мне было плевать.

– Он сказал тебе, что я заведу тебя в ловушку?

– Он сказал, что ты хитрее меня и знаешь, куда меня завести.

Рот чуть шевельнул левым плечом – тем, на котором висела перебинтованная рука.

– Шварц умеет одно: находить чужой страх и давить на него. Сейчас боится он – и хочет, чтобы боялся ты. Твои люди прошли через двор булочной и вышли к южным дворам. Заставы на дороге новые. Я о них знал. Поэтому повёл другой стороной.

– Почему не сказал заранее?

– Потому что ты не спрашивал. Ты сказал: «Веди». Я вёл.

Я посмотрел на Шварца. Лицо у него было усталое… он слушал нас и, хоть не понимал ни слова, догадывался: его последняя попытка хоть как‑то выйти из воды сухим – провалилась. У него не получилось рассорить меня и Рота.

Хотел ли он, чтобы я просто убил его? Не знаю…

– Ладно, – я повернулся ко всем. – Разберёмся позже. Сейчас у нас другая проблема: резерв. И если он застанет нас… всё, что мы сделали – полетит к чёртовой матери. Так что – сваливаем.

– Куда? – спросил Тарасов.

– Ко двору, который я знаю. Тут близко – два поворота и проход между огородами. Я там вырос. Каждый закоулок помню.

Тарасов посмотрел на меня так, будто я сказал нечто странное. Может, оно и было странно – командир партизанской группы, который тащит четырёх пленных через дворы родного города, в котором его ищет весь гарнизон. Но мне было плевать на то, как это выглядело со стороны. Мне нужно было укрытие, и я знал, где его искать.

– Погоди, – я остановился, прежде чем мы двинулись. – Шварц, – я повернулся к нему. – Ты говорил про новые заставы. Откуда ты про них знаешь?

Шварц смотрел на меня исподлобья. Но, сволочь такая, он не сразу решился ответить. Глянул в сторону Рота, а тот, в свою очередь, не сводил взгляда с Тарасова. Миша как будто бы понял, что его «основная цель» не должна слышать вопроса и ответа раньше времени.

– Утренние распоряжения, – прохрипел он. – Фогт подписал приказ о расстановке трёх новых застав. Я читал его утром, до вашего прихода. Южная – у булочной, западная – у монастырского двора, третья – на перекрёстке Замковой и Бригидской.

– Рот, – я отошёл от Шварца и кивнул Тарасову. – Заставы… где ты их видел?

– Один пост – своими глазами, – Рот ответил без паузы. – У булочной, когда мы шли через двор, я видел часового у стены и ещё трёх солдат на мешках.

– Где пришлось повернуть?

– Там же у булочной и повернули… прямо дороги не было, так что мы свернули вправо, в проход между оградами.

Я посмотрел на обоих. Шварц ссылался на бумаги – это можно было проверить, но не сейчас. Рот ссылался на то, что видел сам. Их ответы совпадали только в одном: обычный южный выход закрыт. Всё остальное – рассуждения Шварца о предательстве Рота – оставалось попыткой рассорить конвой. Мне сейчас было достаточно того, что дорога, по которой мы шли, действительно перекрыта. Проверять остальные заставы ногами у нас не было ни времени, ни людей.

– Сидоров, – я обернулся. – Что с улицей?

Гена выглянул за угол и тут же убрался обратно.

– Головной солдат резервной группы, – сказал он шёпотом. – Сворачивает с улицы к колодцу. Один.

– Далеко?

– Шагов тридцать…

– Уходим. Сейчас.

Я снова затолкал Шварцу тряпку в рот и затянул узел на затылке.

Я двинулся первым. За мной шёл Краузе, следом – Шварц на верёвке, пропущенной под мышками. И… верёвку держал я сам. Этого перца нельзя было потерять… не то чтобы я не верил своим, но вот внутренне… именно мне хотелось вести этого урода. Следом шёл Тарасов, который вёл Келлера. Сидоров замыкал с вещмешком. Рот шёл между мной и Тарасовым – без верёвки, но в пределах досягаемости. У него всё же был небольшой процент доверия… пока что.

Мы двинулись проходом между двумя глухими заборами. Самым забавным было то, что моё тело, точнее, память тела, реально знало этот проход: между забором из шлакоблока и стеной старой конюшни, по тропе, заросшей подорожником. Каждую яму, каждый скос доски, каждый камень… тело помнило! Поэтому я тупо шёл и не думал, куда. Всё было машинально!

На одной из «остановок», где нам пришлось пропускать двух солдат мимо нас, я сделал ещё кое‑что. Подвязал ноги Шварца на щиколотках, ровно так, чтобы он мог шагать. Конец верёвки я оставил у себя.

– Миша, Келлера не упускай. Дёрнется – скрутишь, но не убивать, ясно?

Тот лишь молча кивнул. И тут за спиной хлопнула калитка того двора, где я говорил с женщиной у колодца. Мы замедлились, но не услышали, что там было. А я отчётливо понимал, что она явно разговаривала с солдатами. Так что мы ускорились, дабы нам не начали палить в спины.

Следующий поворот вывел нас в узкий проход между двумя каменными заборами. Память вновь услужливо подкинула мне воспоминание: Стас лазил через этот проход поздно вечером, когда мать запирала дверь и не хотела пускать. Он перелезал через забор, спускался по водосточной трубе и попадал на кухню через заднюю дверь.

Мы прошли гуськом и вышли к дому…

К моему дому – дому Станислава Ковальчика…

И, казалось бы, всё, есть место для укрытия, но тут судьба кое‑что подкинула. Дверь оказалась заперта изнутри. Я толкнул её плечом, и она не поддалась. В щель было видно, что кто‑то заложил с внутренней стороны доску…

– Что такое? – поинтересовался Сидоров.

– Внутри кто‑то есть, – прошептал я в ответ.

– Немцы?

Я повернулся, посмотрел в его лицо. Вопрос был не таким уж глупым: внутри мог сидеть немецкий постоялец или кто‑то из патруля. По одной доске на двери ничего не поймёшь.

Понимая, что нет времени на объяснения, я трижды постучал в дверь. Коротко, но громко. Нам никто не ответил, но я услышал шорох: кто‑то подошёл к двери и встал за ней. Шёл – на цыпочках.

Я постучал ещё раз и, наконец, послышалось.

– Кто там? – голос был тихим и принадлежал женщине, и он был… со знакомым польским акцентом.

– Откройте, – сказал я. Потом, подумав, добавил: – Пожалуйста.

– Я уже всё отдала, – голос стал погроме. – Вчера всё отдала! Молю вас, отстаньте! Уходите!

Она приняла нас за немцев или за полицаев. Я был в немецком кителе, за мной – люди в немецкой форме. Она не видела моего лица и не собиралась открывать.

– Марта, – я назвал имя, которое всплыло из памяти Ковальчика не сразу, а как в башке что‑то щёлкнуло, уж больно знакомый был голос. – Марта, это Стас. Стас Ковальчик! Открой, пожалуйста, дверь в мой дом!

Ответ послышался не сразу… я уж было подумал, что память меня «подколола» и выдала просто что‑то знакомое. Но через пару секунд после этой мысли послышался скрежет. Доску явно отодвигали. Затем дверь приоткрылась на ширину ладони, и в щели появилось лицо. Это была женщина лет тридцати пяти, может, чуть старше. Тёмные волосы, убранные под платок, серые глаза, усталое, осунувшееся лицо. Она смотрела на меня и пыталась узнать.

– Стас? – переспросила она.

– Я, – кивнул я. – Впусти, побыстрее!

Она открыла дверь шире, и я шагнул через порог. Первым делом я увидел кухню. Она была почти такой, какой Ковальчик помнил: печь, стол, лавка, шкаф с посудой. Только занавески – другие. И на столе было то, от чего у меня… волосы дыбом встали. Там лежали серые немецкие мундиры, разложенные в ряд, с отпоротыми подкладками. Рядом лежали нитки, иголки, катушки, ножницы. И… огромная швейная машинка. Марта увидела немцев за моей спиной и отшатнулась. Она схватила доску и попыталась снова заложить дверь.

– Стас, нет! – она замотала головой. – Ты… с кем ты?

– Эти уроды со мной, пленные… не надо бояться!

– Пленные? – она перевела взгляд с Краузе на Шварца, с Шварца на Рота, с Рота на Келлера. Я понимал, что она чувствовала: вчера у неё были немцы, которые забирали, и сегодня – немцы, которые пришли снова.

– Марта, – я взял её за плечо. – Пожалуйста, услышь меня. Это я, Стас. Я не обманываю!

Она смотрела на меня и прищурилась. Тут не нужно было быть провидцем, чтобы понять: того меня, которого она знала, уже нет. Ибо тело прошло через многое.

– Боже, – она выпустила доску. – Стас… какой ты…

– Потом, – я мягко отодвинул её от двери. – Потом поговорим. Впусти нас!

Марта отступила. Я махнул рукой и ввёл Шварца. Следом Тарасов провёл Келлера. За ним – Сидоров с Краузе. Рот вошёл сам, молча, и стал у стены.

Краузе не смог пройти, швейная машинка стояла на проходе… она была тяжёлая, чугунная, на массивном основании, и Краузе с его раненой ногой просто не мог перешагнуть.

– Марта, – я повернулся к ней. – Машинку нужно отодвинуть. Поможешь?

Она посмотрела на меня так, будто я попросил её поджечь дом. Машинка была её жизнью – работой, едой, способом выжить.

– Стас, это… я не могу. Я…

– Да боже, просто передвинуть, я ж не забираю её!

Я подхватил тяжёлое основание обеими руками и потянул вбок. Марта схватила машинку с другой стороны, и мы отодвинули её к стене. После чего проход освободился.

Я успел только отпустить основание, как кашель согнул меня пополам. На рукаве осталась розоватая полоса. Я вытер рот, выпрямился и махнул Сидорову.

Сидоров провёл Краузе, усадил его на лавку. Тот вытянул ногу и откинулся к стене, закрыл глаза. Шварца усадили в углу. Тарасов проверил верёвки, затянул кляп плотнее и сел рядом. Келлера опустили рядом с Краузе. Рот остался у двери.

Разговаривать приходилось вполголоса. За окном, на улице, двигались солдаты, мы слышали шаги, обрывки команд, лязг карабинов. Головной дозор резервной группы шёл по нашей улице.

Марта стояла у печи и смотрела на нас.

– Марта, – я старался говорить ровно, выдирая из памяти обрывки воспоминаний бывшего владельца тела. – Ты живёшь с отцом, верно?

– С отцом, – она кивнула. – Юзеф. Он в подполе. Прячется, когда по улице идут солдаты.

– Сколько вы тут?

– С самого начала… почти… ты же видел наш дом?

Я задумался и вспомнил: да, в первый день войны, когда я возвращался за дедушкой и сестрой, их дом был… в печальном состоянии. Его тупо разбомбили.

– В общем… мы недолго блуждали… твой дом пустовал… мы видели, как ты ушёл… поэтому перенесли машинку и поселились. Ждали, когда ты вернёшься.

– Я вернулся.

– Вижу, – она обвела взглядом кухню, немцев, меня. – Только не таким я тебя представляла.

– Каким?

– Без немцев, – она сказала это просто и жёстко.

Я не стал спорить. Она имела право на каждое слово. Я был хозяином этого дома, который ушёл и не вернулся вовремя, и она жила в его стенах, чинила чужие мундиры, кормила отца и ждала. Хозяин пришёл и привёл четырёх немцев.

– Они уйдут, – сказал я. – Все уйдут. Но мне нужно немного времени.

– Сколько?

– Полчаса. Может, меньше.

Она посмотрела на мундиры на столе, на нитки, на машинку у стены. Потом – на дверь, за которой ходили солдаты.

– Если они найдут тут пленного офицера, – она кивнула на Шварца, – оправдываться будет некому. Ни тебе, ни мне.

– Понимаю.

– Тогда пусть твои вооружённые уходят через заднюю сторону. Через сад. Там калитка, выходит в переулок. Если патруль найдёт их здесь – нам конец.

– Согласен, – я кивнул. – Уходим через сад. Но сначала – вода и место, где можно перевязать Краузе. Тарасов, проверь задний выход.

Тарасов встал, бросил взгляд на Шварца – проверил кляп, узлы – и вышел через дверь в сени. Я слышал его шаги: сначала по доскам, потом по земле.

Вернулся он через минуту.

– Калитка открывается. За ней переулок, пока пусто.

Я оставил его в кухне с Ротом, Шварцем и Келлером, а Сидоров помог Краузе перебраться в горницу и усадил у стены.

Марта налила воду в жестяную кружку и поставила на стол.

– Пей, – сказала она. – Ты выглядишь хуже, чем твой пленник.

Горница была маленькая, с одним окном, заколоченным досками снаружи. Ковальчик помнил: отец забил его после того, как в окно бросили камень. С тех пор в горнице всегда стоял полумрак.

Сидоров разложил на полу то, что вынес из комендатуры. Он делал это молча, аккуратно, лист за листом. Я сел рядом и начал разбирать.

Среди того, что мы забрали, была масса всего интересного, но я… зациклился только на одном документе: на журнале Шварца, в который он вписывал данные по квадратам, постам и патрулям.

Я раскрыл журнал. У Шварца был очень аккуратный почерк, так что с моими познаниями письменного немецкого проблем не было. Не было этих тупых букв, которые написаны были через жопу, и хрен бы…

– Так, приведи Келлера, – велел я Сидорову после пяти минут изучения.

Вскоре радист опустился на пол, привалившись к стене, и смотрел на журнал молча.

– Келлер, – я перешёл на немецкий. – Сегодняшняя суточная таблица где?

– Осталась в аппаратной, – ответил он без запинки. – Вы бросили её в огонь вместе с шифровальными блокнотами.

– А завтрашняя?

– В железном ящике.

– Который я сжёг.

– Да, – он опустил взгляд.

– Значит, от имени Шварца мы больше ничего не передадим?

– Из этого поста – нет. Без таблицы и контрольных листов И‑3 не примет передачу.

Я закрыл журнал. Приказ выполнен – отмена подтверждена, авианалёт отменён. Журнал Шварца содержал данные по всем постам, маршрутам и системе связи. Это был чертёж вражеской машины, и каждый лист в нём стоил дорого.

– Сложи обратно, – я протянул журнал Сидорову. – Всё – в мешок.

Гена собрал бумаги, затянул горловину и сел, привалившись к стене.

Тарасов ввёл в горницу Шварца и Рота. Шварца посадил в углу, Рота оставил у двери, а сам встал так, чтобы видеть обоих.

В дверном проёме появилась Марта. Она принесла отцовскую рубаху – старую, выстиранную, из грубого полотна, и чистую полосу ткани. Протянула мне.

– Вот. Рубаха отца, и это… на ногу.

Краузе, сидевший на полу, поднял голову. Он посмотрел на Марту и заговорил по‑немецки, тихо, с тем почтением, которое у немцев появляется, когда они обращаются к женщине:

– Спасибо вам. Вы очень добры.

Марта посмотрела на него. Потом – на его повязку, на его лицо. И ответила по‑немецки. Чисто, почти без акцента – только отдельные твёрдые согласные выдавали польское происхождение:

– Пожалуйста. И перестаньте пачкать пол кровью, я устала его намывать.

Краузе опешил, потом его губы едва заметно дрогнули, и он отвёл взгляд. Учитель истории из Франкфурта улыбнулся, потому что польская портниха, чинящая немецкие мундиры в чужом доме, сделала ему замечание на его родном языке.

Шварц, сидевший в углу, попробовал обратиться к ней как старший – глухо, сквозь кляп, но с той интонацией, к которой он привык в комендатуре. Марта не дослушала. Она забрала чашку, которую собиралась поставить возле него, и отдала Келлеру. Шварц замолчал.

Вот тут я кое‑что увидел и понял. На столе стояла недоеденная холодная картошка, три штуки, в жестяной миске, с потемневшими краями. У окна стоял узел, уже явно собранный, перевязанный верёвкой, готовый к дороге.