Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 63 страниц)

Сухой Лог. Я насторожился. Туда ушла Ганна – и туда же, если я верно разобрал немцев по линии, они собирались бросить кордон, оседлать лесовозную дорогу и выходы к большаку. Может, Фрол про засады и не знал. А может, «тропа, которую немцы не знают», вела прямо в петлю.

– Покажешь, – сказал я. – Только учти: сухие выходы у Сухого Лога немцы наверняка стерегут. Пойдём не раньше, чем я сам всё взвешу.

Он кивнул.

– Конечно. Но лучше, если ты сначала хоть немного придёшь в себя. Ты сейчас едва на ногах стоишь. Если свалишься в болоте – ни я, ни Зыков тебя не вытащим.

В горле встал ком. Хотелось огрызнуться, сказать, что я в порядке, что я должен держать всё под контролем. Но сил на браваду не было.

– Пару часов, – пробормотал я. – Мне нужно всего пару часов. Чтобы голова прояснилась.

Фрол снова хмыкнул, но в этот раз в его взгляде мелькнуло что‑то вроде уважения.

– Будет тебе пара часов. Я пока с Зыковым обговорю, где лучше выставить дозоры. И насчёт взрывчатки тоже надо подумать. Если немцы всё‑таки сунутся, пусть знают, что тут не просто болото, а капкан.

Он поднялся и вышел, оставив меня наедине с тишиной погреба и ровным дыханием Веры.

Даша подошла, присела рядом, положила ладонь мне на лоб.

– Жар всё ещё есть, – сказала она тихо, почти шёпотом. – Тебе нужно лежать. Хоть немного.

Я хотел возразить, но она посмотрела на меня так, что слова застряли в горле.

– Пожалуйста, – добавила она уже мягче. – Не геройствуй. Сейчас ты нужен живым, а не мёртвым героем.

И тут я вдруг понял, что не хочу быть «достойно погибшим». Не сейчас. У меня на руках люди, у меня Вера с ребёнком, у меня вся эта разношёрстная, усталая, но живая группа, которая держится только потому, что кто‑то должен принимать решения и не опускать руки.

– Хорошо, – выдавил я. – Я полежу, но только пару часов. Потом снова в строй.

Даша кивнула, будто и не ждала другого ответа.

Она укрыла меня куском грубой ткани и отошла к Вере, поправила тряпицу на младенце. Тот слабо пошевелился, но не заплакал.

Из‑за пазухи выбрался Мурзик – всю дорогу он таскался со мной тёплым комком. Кот потоптался, обнюхал чужой погреб, ткнулся лбом мне в подбородок и свернулся у бока. Хоть одна живая душа ничего от меня не требовала и не задавала вопросов.

Тишина в погребе стала почти осязаемой. Только изредка доносились приглушённые голоса снаружи – Зыков с Фролом обсуждали оборону, Петька перешёптывался с Чуком, кто куда пойдёт в дозор.

Я закрыл глаза, чувствуя, как жар понемногу отпускает, уступая место тяжёлой, вязкой усталости.

«Всего пару часов, – повторял я про себя, проваливаясь в полудрёму. – Потом снова в строй…»

Глава 8

Утро следующего дня выдалось просто адски тяжёлым. Ночью меня, как выяснилось позже, перетащили из погреба в избу – сам я этого даже не помнил. Фролов аспирин, которым Даша отпаивала меня полночи, вроде и сбил жар, но тело всё равно ломило так, будто по нему проехали телегой. Плюс ко всему в ушах был то ли звон, то ли гул… я не мог понять.

Самым хреновым было осознание, что это уже не просто простуда, а нечто серьёзное. И это нечто надо было как‑то лечить. Вот только кто мне поставит диагноз? Я сам?

Я лежал на топчане у стены, укрывшись дырявой лошадиной попоной.

«Соберись, Сеня…»

Повернул голову к доскам, которыми были забиты окна, и тут я почуял запах. Что‑то горьковатое… принюхался. Дым.

Внутри всё оборвалось. Первая мысль – горим. Вторая – хуже: нашли. Я аж вскочил, не веря носу, и секунду стоял, вслушиваясь в лагерь. Тихо. Ни криков, ни выстрелов.

– Надеюсь… – только было проговорил я, и замолк.

«Парни ведь не дураки, знают про скрытый костёр. Научены. Я ведь прав⁈»

Шатаясь, направился к выходу, толкнул дверь и вышел на крыльцо.

В стороне от дома, в сырой низине, тлел скрытый очаг: огонь присыпан мхом, обложен ветками, и дым стелился по земле, растворяясь в осоке. Над «костром» висел закопчённый котелок, из которого едва тянуло паром.

У огня сидели Янка и Петька. Петька подкладывал деревяшки, а Янка помешивал что‑то в котелке. Пленные немцы сидели чуть в стороне под присмотром Сидорова. Шрайбер, очкарик, уставился на меня, а рыжий связист даже голову не поднял, тупо смотрел в землю перед собой. Раненый парнишка лежал на мху и тихо постанывал.

«Рабочая сила – это, конечно, хорошо. Но кормить‑то их надо. И решать, что с ними делать. Да поскорее бы».

Я спустился с крыльца, подошёл ближе и присел на корточки у очага.

– Молодцы, – прохрипел я, и тут же откашлялся. – Только сырые ветки не кладите, а то дыма будет ещё больше. И следите за ветром: потянет в сторону сухих выходов – сразу гасите.

Парни переглянулись и дружно кивнули. В этот же момент ко мне подошёл Гена Сидоров:

– Всё под контролем, командир, – спокойно сказал он. – Я с самого рассвета тут. Парни знают, что делать… иди, отдохни. Ты весь бледный.

Я разогнулся, посмотрел в глаза ефрейтору и покачал головой. Мол, никуда я не собираюсь, ни отдыхать, ничего.

– А где Зыков?

– Дежурит, – немного недовольно ответил Гена.

Но я его уже не слышал. Осознание того, что мы вроде и в безопасности, но в недостаточной, заставило соображать, что и как нужно сделать. Допустим, техника по болоту не пройдёт, точнее не допустим, а реально не пройдёт. Но ведь ещё остаётся воздух. Если над нами пролетит фашист… то… в общем, мы как на ладони! И с этим тоже нужно что‑то делать.

– Берёшь всех свободных, – начал я, обращаясь к Гене. – Нужно натянуть масксети между деревьями, чтобы с воздуха не просвечивало.

– У нас нет масксетей, командир, – тихо сказал Сидоров.

– Сделайте из тряпок, из плащ‑палаток, из веток! Хоть из портянок сплетите! – громко сказал я и тут же закашлялся, сгибаясь пополам.

В этот момент появился Зыков. И пока я, сгорбившись, кашлял, он приблизился и придержал меня за плечо. Гена передал ему то, что я просил. Когда я разогнулся, старшина заявил:

– Ладно, командир. Сделаем. Иди ляг. На тебе лица нет.

– Ещё не хватало. – Я выпрямился, сдержав стон. – Пока не увижу, что всё сделано, – никуда не лягу. Я лучше сдохну на ногах, чем нас во сне перережут.

– Во сне?

– Маскировочные сети нужны от авиации, – прошептал я. – Если над нами пролетят эти сволочи – заметят. Может, бомбу скинут, а может, дадут координаты. И тогда сам понимаешь…

Зыков понимал. Я уселся прямо на землю и начал смотреть, как люди, кряхтя и ругаясь сквозь зубы, принялись за дело. Петька и Янка потушили очаг и поплелись за Зыковым. Сидоров, прихватив Чука, начал собирать листву, ветки и мох. Архип, вернувшийся, видимо, с охоты, молча ушёл в избу, вернулся с Фролом и куском брезента, который после начали резать на лоскуты для импровизированной масксети.

Я смотрел на всё это и понимал: отряд устал. Я видел это по их ленивым движениям, по опущенным плечам… думаю, они ненавидели меня в эту минуту. Ненавидели за то, что я заставляю их работать, когда они хотят спать, отдыхать… за то, что отбираю у них последний комфорт. Но я не мог позволить себе быть для них хорошим. Добрый командир – это мёртвый командир. Вместе со своей мёртвой группой.

Через два часа лагерь стал неузнаваем. Над входом в избу и погреб нависла кривая, но плотная сеть из брезента и веток, делавшая его практически невидимым с воздуха. Огонь пришлось развести ещё дальше, под деревьями. И в целом это меня устраивало. Если бы только у нас были ресурсы современного, моего мира… было бы в разы проще.

Довольный сделанным, я поплёлся к погребу. И в этот момент оттуда вышла Даша, вытирая руки тряпкой. Лицо у неё было очень грустным. Уставшим.

– Стас, – сказала она, подходя ко мне. – У Веры поднялась температура, я думаю, начинается воспаление. Без лекарств я её просто не вытяну. Нам нужно в деревню, отправь кого‑нибудь. Пожалуйста!

– Даша, – я посмотрел на неё, чувствуя, как саднит в горле. – В какую деревню? Мы тут ни одной не разведали. Кто там сидит – не знаем. Немцы после нашего «привета» наверняка перекрыли дороги, а может, уже и по дворам ходят. Любой, кого я пошлю, может привести за собой хвост. Прямо сюда. К Вере и к ребёнку. Одной такой вылазкой мы угробим всех.

– И что? Сидеть и смотреть?

– Нет. Архип с Фролом здешние места знают. Сегодня же отправлю обоих по сухим гривам – кора ивы, малина, всё, что от жара найдут. Разведаем подходы – тогда и про деревню поговорим. Но не раньше.

– Молчи! – она вдруг сорвалась. – Просто помолчи! Травки он мне предлагает! Ты тут играешь в великого полководца, а там ребёнок! Там Вера умирает! С этим нужно что‑то делать!

– Я не играю, – отрезал я. – А пытаюсь сделать так, чтобы у них был шанс. Устраивает тебя это или нет, но пока мы здесь – мои правила.

Даша отвернулась, чтобы я не видел её лица.

– Сволочь ты, Стас, – сказала она тихо. – Бессердечная сволочь.

Может, она и была права. Но безопасность всех, кто находился здесь, была важнее. Я дождался, пока она уйдёт в погреб, нашёл глазами Архипа и Фрола и, не откладывая, поставил задачу: с этого часа собираем травы. Всё, что знают от жара и воспаления. Старики выслушали молча. Архип только кивнул:

– Поищем, командир.

Потом я позволил себе сесть и закрыть глаза. Голова раскалывалась, в глазах стояли красные круги.

* * *

Тем же утром лейтенант Юргенс стоял на крыльце дома старосты в деревне Кукуевка и смотрел на улицу. Солнце слепило, но всё равно здесь было холодно и грязно.

– Господин лейтенант, – послышался голос из‑за спины. – Привёл старосту!

Юргенс обернулся на голос и увидел маленького, сухонького мужичка в непонятном кафтане и с шапкой на голове. За мужиком стоял рядовой, который держал старосту на мушке. А того… как же его трясло.

– Господин лейтенант! – залепетал он. – Народ собран, как велели! Все тут! Никого не прячем!

Мужик всё это сказал на русском, и лейтенант, разумеется, ничего не понял. Скривив рожу, он махнул рукой и подозвал к себе одного из солдат, которые стояли у местных, держа тех на прицеле.

– Фишер, ко мне!

Фишер, немолодой уже солдат, опустил свою винтовку и быстрым шагом направился к лейтенанту. За пять метров до Юргенса он приставил руку к головному убору и убрал её, только когда остановился рядом:

– Господин лей…

– Тихо, – Юргенс поднял руку. – Переводи всё, что он скажет, и переводи в ответ.

– Слушаюсь!

Юргенс обвёл взглядом толпу. Женщины, старики, двое подростков. Лица – серые, испуганные, голодные. Только двое стояли наособицу: крепкие, сытые мужики, похожие друг на друга, как два сапога из одной пары. Эти не тряслись. Смотрели спокойно. Цепко.

– Позавчера, – начал Юргенс, и Фишер переводил громко, чтобы слышали все, – в лесу, недалеко от вашей деревни, было совершено нападение на немецких солдат. Убиты люди. Повреждена связь.

Толпа молчала. Но Юргенс видел, как переглядываются женщины, как вздрагивают старики.

– Мы знаем, – продолжал он, – что в лесу скрываются вооружённые русские.

Он сделал паузу, давая словам осесть в их головах.

– Эти люди – бандиты. Они опасны для вас. Если вы поможете им, вы станете врагами Германии.

Староста закивал так энергично, что его шапка чуть не слетела с головы.

– Что вы, господин офицер! – залепетал мужчина. – Мы бы не посмели! Мы законопослушные!

Фишер всё это перевёл, и Юргенс, хоть и был недоволен тем, что его перебили, всё же улыбнулся. После, продолжил:

– Я знаю, поэтому я предлагаю вам сделку.

Он кивнул фельдфебелю Краузе. Тот подошёл к стоявшему у края дороги «кюбельвагену», достал оттуда мешки и кинул их на землю. После Краузе уставился на Юргенса, словно что‑то хотел сказать…

– Покажи им!

По Краузе было видно, что он не хотел выполнять приказ, но ослушаться не посмел. Развязал мешки и показал, что было внутри: мука, соль. В других – сахар и немного консервов.

Глаза женщин загорелись. Один из стариков шагнул вперёд, но Краузе рыкнул, и он отступил.

– Это, – Юргенс указал на кучу продуктов, – для тех, кто поможет нам найти этих людей. Вы знаете лес, знаете тропы. Кто‑то видел следы, кто‑то слышал выстрелы. Того, кто укажет нам дорогу к их лагерю, ждёт награда. Мука, соль, безопасность для его семьи. И… – он сделал паузу, – освобождение от трудовой повинности.

Никто ничего не сказал. Все смотрели на Юргенса… с каким‑то непонятным выражением лиц. А тот, в свою очередь, усмехнулся про себя.

– Но запомните: того, кто укроет их, кто даст им хлеб или воду, кто укажет ложный след, – голос лейтенанта стал громче, Фишер переводил, – ждёт расстрел. Вместе с семьёй.

Староста побледнел и часто‑часто заморгал.

– Господин офицер…

– Молчать! – рявкнул Юргенс. – Я ещё не закончил.

Он обратился к Краузе.

– Фельдфебель, объявите приказ.

Краузе достал из планшета лист бумаги и начал читать по‑немецки, а Фишер переводил:

– Приказ комендатуры. За укрывательство бандитов и их пособников – расстрел. За содействие – награда. Полицаи!

Из‑за угла дома вышли двое мужчин в чёрных куртках, с винтовками. Один из них, молодой, с бегающими глазами, смотрел на землю. Второй, постарше, с грузным лицом, уставился на толпу с откровенной злобой.

– Вот, – Юргенс указал на полицаев. – Эти люди будут патрулировать деревню и лес. Если кто‑то знает что‑то, пусть скажет им или мне.

Он снова повернулся к толпе.

– У вас есть время до завтрашнего утра. Подумайте.

И, развернувшись, пошёл к машине. У «кюбельвагена» он задержался и поманил пальцем старосту. Тот подбежал, семеня, как побитая собака.

– А тебе – отдельное условие, – негромко сказал Юргенс, и Фишер перевёл. – Мешок муки за каждую семью, которая укрывает бандитов или носит им хлеб. За каждую. Лично тебе.

Староста закланялся, прижимая шапку к груди. Юргенс сел в машину, даже не взглянув на него.

Когда «кюбельваген» уехал, толпа начала расходиться. Краузе же даже с места не сдвинулся. Пялился на деревенских, злился на лейтенанта.

Двое крепких мужиков уходили последними – не спеша, вразвалку, будто всё это их не касалось. Полицай постарше проводил их взглядом, сплюнул и вполголоса бросил молодому:

– Видал Кулаковых? Стоят, не чешутся. Им что советская власть, что немец… – он понизил голос. – А ведь Стёпка с Ванькой всю топь исходили, браконьеры. Если кто и знает тайные тропы – так эти двое. Помяни моё слово: без них тут не обойдётся.

Молодой ничего не ответил, только ниже опустил голову.

Уходили все. Все, кроме одного. Мужчина сорока лет, в потёртой куртке, смотрел на кучу муки и соли, валявшуюся на земле, и… Краузе прекрасно понимал, что у того творилось на душе. Мужик был голоден, как и его семья.

Полицай, тот, что постарше, увидел кивок Краузе и подошёл к мужчине:

– Чего встал, Михалыч? Иди, пока цел.

Михалыч вздрогнул, обернулся к полицаю.

– Я… я ничего не видел. Гриш… почему ты…

– Либо так, либо мёртвый, – хмыкнул полицай. – А почему это ты говоришь, что ничего не видел? Может, всё‑таки видел? А⁈ Или знаешь, где прячутся солдаты?

Михалыч быстро замотал головой и через мгновение наклонился и зачерпнул горсть муки с земли. Полицай не остановил его.

– Больше так не делай, – сказал Гриша. – Если вспомнишь что – подойди… не очень‑то мы хотим своих же…

Михалыч кивнул, сжал муку в кулаке и поплёлся к своей избе.

Краузе, наблюдавший за этой сценой, усмехнулся. Нет, этот не предатель, но только пока!

А Гриша ещё долго стоял у плетня, глядя за околицу – туда, где над дальней топью воздух, казалось, едва заметно дрожал. Дым? Марево? Он щурился, щурился… и в конце концов махнул рукой. Показалось.

* * *

К вечеру я собрал всех. Не для того, чтобы распределять роли – с этим мы уже разобрались. Повестка дня была другая…

– Все сюда, – скомандовал я, усаживаясь на пенёк у входа в избу. Голос был ровным, командирским, хотя это стоило мне огромных усилий.

Ещё днём я распорядился: Чук – на гать, в дозор. А пленных Янка загодя увёл за баню, подальше от чужих ушей. Обсуждать судьбу людей при самих этих людях – которые, может, понимают каждое наше слово, – я не собирался.

Подошли Зыков, Сидоров, Архип, Петька, Даша и Фрол. Даша встала дальше всех и на меня не смотрела.

– Итак, – начал я, собираясь с силами. – Нужно решать вопрос с нашими пленниками. Три немца: Шрайбер, рыжий связист и раненый мальчишка. Три рта, которые мы кормим из своих скудных запасов. Три проблемы, которые мы тащим на себе. И с этим пора что‑то делать.

– Так убить, и делов‑то, – буркнул Архип. Старик сидел на перевёрнутом ведре, крутя в руках цигарку. – Что с ними возиться? Война, не санаторий! Они пришли на нашу землю, пора бы их в эту землю и закопать!

– Архип прав, – поддержал Зыков. Старшина стоял у избы, облокотившись на стену и скрестив руки на груди. – Пока они живы – они угроза. Связист молчит, но он всё видит и всё запоминает. Раненый… он и так не жилец. Надо ему помочь. А очкарик… – Зыков сплюнул. – Совсем мне не нравится. Слишком часто улыбается!

Тут же вперёд шагнула Даша:

– Вы что, сдурели? – она чуть ли не кричала. – Раненый мальчишка – ему лет семнадцать! Он ребёнок! Остальные…

– Он солдат, – отрезал Зыков. – Солдат вражеской армии, а на войне дети не воюют. Если он надел форму – он взрослый!

– Он ребёнок! – повторила Даша. – Он умирает! Вы что, добивать будете?

– Никто никого добивать не будет, – вмешался я. – Пока.

Все повернулись ко мне.

– Пока? – переспросил Петька.

– Пока – нет, – повторил я. – И вот почему. Первое: Шрайбер. Он язык, формально. Он знает дислокацию своих, знает, где склады, где коммуникации, какие части стоят на фронте. Это информация, которая может спасти нам жизнь. Второе: связист. Он молчит, да, но если мы найдём связь – он нам пригодится! Третье: мальчишка… – я помедлил. – Мальчишка – да, лишний. Но убить безоружного раненого… – я покачал головой. – Это… не сейчас.

– А когда? – Зыков прищурился. – Когда жрать станет нечего? Или когда они глотки нам резать начнут? Тогда будет поздно, командир.

– Тогда мы и решим, – ответил я. – Сейчас мы убираем их от нас. Ставим под охрану. Без права перемещения.

– Ты понимаешь, что это лишние люди на охране? – Зыков хмурился. – У нас и так каждый на счету. Кто их караулить будет? Я? Или Генка? А кто тогда будет держать оборону? Пускай здесь сидят! На виду у всех – и проблем меньше!

– Я буду караулить, – вдруг подал голос Петька.

Зыков хотел возразить, но я поднял руку.

– Нет. Держать их на виду – не будем. И пацана с винтовкой к ним приставлять – тоже.

– Тогда кого ты поставишь? – Зыков не унимался.

– Пленных поставим охранять друг друга, – сказал Сидоров, до этого слушавший молча. Все посмотрели на него. – А что? Связисту – винтовку, он будет караулить очкарика. А очкарику – тоже винтовку, пусть караулит связиста. Они друг друга боятся больше, чем нас. Слабый пленник не сбежит, потому что сильный его сдаст. А сильный не сбежит, потому что слабый его заложит.

– Это безумие, – Даша покачала головой. – Дать им оружие?

– Не заряженное, – уточнил Сидоров. – Пусть думают, что заряженное. А патроны – у нас.

– Хитро, – усмехнулся Фрол. – По‑сибирски хитро, но не пойдёт. Мы не в детском саду, служивый. Ты пойми, немцы – они дисциплинированные. Этот рыжий быстро поймёт, что винтовка пустая.

– Идея забавная, конечно, но глупая, да, – кивнул я. – Фрол. Ты говорил, что у тебя есть яма‑холодильник в лесу. Глубокая? Далеко?

Последний вопрос я задал, широко раскрыв глаза. И при этом приложив палец к губам, чтобы Фрол понял: на второй вопрос нужен ответ не правдивый. Тот, благо, понял меня.

– Глубокая, – кивнул тот. – Метра три, не меньше. И очень далеко!

– Вот туда. Раненого – в избу, под присмотр Даши. А Шрайбера и связиста – в яму. По очереди поднимаем: один работает, другой сидит. И всегда поодиночке. Никогда вместе.

– В яму… – Зыков покачал головой. – А толку? Те же руки на охрану и уйдут.

– Нет, старшина. Яма караулит сама. Из трёх метров без верёвки не вылезешь, хоть неделю прыгай. Один человек, два раза в день, на подъём и спуск – вот и вся охрана. А главное… – я обвёл всех взглядом. – Пока они сидят посреди лагеря, они считают нас по головам. Видят, кто ранен, кто болен, где посты, сколько у нас стволов. Слышат каждое наше слово. Особенно хреново, если хоть один из них понимает по‑русски.

– Думаешь, понимают? – прищурился Зыков.

– Не знаю, – честно сказал я. – Но проверю. А пока исходим из худшего.

– Работает? – переспросил Петька. – А что они могут делать?

– То, что не делают наши, потому что наши нужны на другом. Колоть дрова, таскать воду, чистить картошку, если найдём. Еду и воду даём по минимуму. Не сдохнут с голоду, но и сытыми не будут.

– Это пытка, – тихо сказала Даша.

– Это – выживание, – ответил я. – Наше выживание. Если ты хочешь кормить их из своей пайки и ухаживать за ними, как за родными, – пожалуйста. Но пайка от этого больше не станет.

Даша отвернулась, сжав губы. Я видел, что она хотела сказать что‑то ещё, но сдержалась. Утренняя «холодная сволочь» так и стояла между нами.

– Ещё одно, – я подозвал всех ближе и заговорил тише. – С этого момента, как будем водить их, – завязываем глаза! Выводить только ночью, по одному маршруту. Менять маршрут каждые два дня. Они не должны знать, где находятся и как далеко до нас.

– А если попытаются бежать? – спросил Фрол.

– Тогда стрелять на поражение, – ответил я спокойно. – Без предупреждений.

– А мальчишка? – Даша снова повернулась ко мне.

– Мальчишка остаётся в избе. Ты за него отвечаешь. Если поправится – решим, что с ним делать. Если нет… – я не закончил, но все поняли.

Повисла тишина.

– Вопросы? – спросил я.

Вопросов не было.

– Тогда по местам. Фрол – показывай яму. Зыков – организуй конвоирование. Сидоров – завяжи очкарику глаза. И… – я помедлил. – Петька. Поднимайся на сосну. Увидишь что‑нибудь – сразу ко мне.

Все разошлись. Я остался сидеть на пеньке, глядя, как Сидоров и Фрол уводят от бани рыжего: руки связаны, глаза завязаны грязной тряпкой. Немец шёл послушно, не упираясь, но голова его была повёрнута в сторону, и я видел, как он слегка наклоняет её, прислушиваясь.

– Гена, – окликнул я Сидорова. – Когда поведёшь очкарика в яму – пройдись кругами. Сделай лишних двести шагов. Пусть думает, что лагерь далеко.

Сидоров кивнул.

Очкарика повели вторым. Шрайбер шагал ровно, спокойно, с той самой лёгкой полуулыбкой, которая не сходила с его губ даже под повязкой. И когда его провели мимо меня, я негромко, будто между делом, обронил по‑русски:

– Осторожно, корень.

Никакого корня там не было. Но Шрайбер – слепой, с тряпкой на глазах – на долю секунды сбился с шага и приподнял ногу. Чуть‑чуть. Едва заметно.

Сидоров ничего не увидел и повёл его дальше, в лес. А я сидел и чувствовал, как по хребту, несмотря на жар, ползёт холодок.

Может, споткнулся. Может, совпадение.

А может, этот хрен понимает каждое наше слово. Всё, что мы говорили при нём с самого первого дня. Всё, что обсуждали у костра.

Из погреба за водой вышла Даша – на меня даже не взглянула. К ночи Вере стало хуже: даже сквозь гул в ушах я слышал, как она стонет там, внизу, и как старуха что‑то бормочет над ней. Архип с Фролом уйдут за травами с первым светом. Если ничего не найдут… об этом думать не хотелось.

Последние лучи солнца гасли на верхушках елей. Лихорадка снова брала своё: тело налилось свинцом, а в голове стоял тупой гул, как в пустом железном баке. Но спать было нельзя. Не сейчас.

Я смотрел в темнеющий лес – туда, куда увели Шрайбера, – и повторил про себя: «Проверю завтра»…