Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 63 страниц)

Кабель зацепился почти сразу. Где‑то под водой, за корягу или корень. Сидоров остановился, дёрнул бухту, потом ещё раз. Ничего.

– Командир, тут метров пятьдесят ещё можно взять, если распутать.

Я посмотрел назад. На чёрную линию кабеля, уходящую к гати. На людей, которые уже начали вязнуть в воде. На Дашу, придерживающую младенца. На Веру.

– Режь.

– Там же кабель…

– Режь, Гена. Пятьдесят метров провода мёртвым не нужны.

Сидоров сжал губы, достал немецкие кусачки и перекусил провод. Связь с чужой паникой умерла в один щелчок. Стало тихо. Слишком тихо.

Я посмотрел на обрезанный конец – чёрная нить уходила назад, к гати. Немцы пойдут по ней, как по указке, и она приведёт их ровно сюда, к кромке воды. Смотать и утащить провод мы не могли: сил не хватало даже на себя.

– Конец утопи, – сказал я. – Под корягу, глубже в ил.

Сидоров молча загнал обрезанный хвост сапогом под чёрную воду.

Кабель всё равно выведет их к болоту – этого я изменить не мог. Но дальше пусть ищут. Вода следов не сохранит.

Я шёл предпоследним, перед Зыковым, и каждый шаг давался с трудом. Мне приходилось заставлять себя переставлять ноги. Они были ватными, тело слабо слушалось. Ещё немного такого темпа – и всё, я реально помру от лихорадки.

«Раз… два… три… давай, Семён Семёнович, ты сможешь. Ты уже столько всего прошёл».

В какой‑то момент я и вовсе провалился в ил по колени. Сидоров, благо, оказался рядом и помог мне выбраться.

– Ты как, командир?

– Нормально, – прохрипел я и пошёл дальше.

Нормально, ага. Если считать нормальным состояние, когда собственные ноги приходится уговаривать, как чужого упрямого солдата.

И само болото было не самой острой проблемой. Было кое‑что другое.

Тишина.

Вот она, проблема. Любой звук в этом месте разносился далеко. Шаги по воде, всплеск, треск ветки… всё это могло выдать нас. Но были вещи и хуже.

Младенец.

Он спал, конечно же, но я отчётливо понимал, что рано или поздно он проснётся. И тогда плач прокатится по болоту, как набат.

Перед первой сухой грядой Вера вдруг пришла в себя.

Не полностью – скорее вынырнула из горячей темноты. Она застонала, дёрнула рукой и хрипло позвала:

– Маленький… где…

Даша тут же наклонилась к ней, одной рукой придерживая свёрток у груди.

– Здесь он. Живой. Тише, Вера, тише.

Но Вера не слышала. Или слышала плохо. Она начала дёргаться на носилках, и немец на заднем углу едва не выпустил жердь.

– Ровно держать! – прошипел я.

Даша прижала ладонь к губам Веры. Не закрыла грубо, а мягко перекрыла звук.

Вера замычала. У Даши дрогнули пальцы.

– Прости, – прошептала она ей. – Прости, миленькая. Тихо. Ради него – тихо.

Через минуту Вера снова провалилась в беспамятство. Носилки пошли дальше.

Даша даже не посмотрела на меня. И правильно. Смотреть тут было не на что.

Мы шли в напряжении до тех пор, пока не вышли на относительно сухую гряду, поросшую карликовыми берёзками.

– Привал, – выдохнул я, хватаясь за ствол. – Минуты три‑пять… не больше.

Люди попадали прямо в мох. Носильщики опустили носилки. Немец из первого боя сел прямо в лужу и тихо заплакал. Зыков подошёл к нему и без злобы, скорее устало, отвесил подзатыльник.

– Замолчи, скотина.

Шрайбер сел под дерево, спрятав лицо в колени. Он дрожал от холода и страха.

Старуха, которую Петя довёл под руку и усадил на кочку, начала молиться. Сначала почти беззвучно. Потом громче. Губы шевелились, голос набирал силу, как у заводящейся пилы.

– Бабушка, тихо, – зашептал Петя. – Ну тихо же…

Она не слышала. Или не хотела его слышать.

– Петь, – сказал я. – Пусть молится пальцами. Пусть пуговицы твои считает. Только молча.

Петя моргнул, понял, схватил её сухие пальцы и приложил к своей куртке.

– Вот, баб. Вот пуговицы. Считай. Раз… два… только тихо.

Старуха всхлипнула, но голос оборвался. Пальцы заскребли по пуговицам.

Маленькая победа. На три минуты жизни.

Вера застонала. Даша тут же бросилась к ней, проверила повязку.

– Стас, – позвала она шёпотом. – Мне кажется, она тёплая. Или это у меня руки ледяные – не пойму. Может, начинается воспаление, а может, я сама себя накручиваю. Без градусника и нормального света я только руками проверяю. Ей нужны тепло и покой. Здесь она умрёт.

– Здесь она умрёт, если немцы нас найдут, – ответил я, опускаясь рядом с ними.

– Тогда час, – Даша подняла на меня глаза. В них не было просьбы – было требование. – Час привала на следующей суше. Полный. Или к утру вы понесёте двоих: её и меня. Потому что я лягу рядом и никуда не пойду.

– Даша…

– Час, Стас.

– Будет тебе час, – сказал я. – Отойдём ещё на пару километров, найдём яму или соорудим шалаш, спрячемся – и будет тебе час. Обещаю.

– Обещаешь… – Даша горько усмехнулась. – Ты сам на ногах не стоишь.

Она была права. Меня качало. Я опустил голову, и тут проснулся младенец.

Сначала он зашевелился, издав тихий, сдавленный писк. Даша судорожно прижала его к себе, пытаясь укачать. Только это не помогло, ребёнок был голоден. Вскоре писк перешёл в плач.

И этот плач был таким громким… казалось, по крайней мере.

– Тихо, тихо, тихо, – зашептала Даша, оглядываясь в приступе паники. – Тише, маленький, тише…

Но младенцу было плевать на тактику и погоню за нами. Он кричал и требовал своё.

Зыков вскочил, хватаясь за винтовку. В его лице было что‑то нехорошее. Страх? Да. Только не перед немцами, а перед этим звуком, который вёл врага к нам.

– Уйми его! – прошипел старшина. – Уйми, или я сам…

Даша закрыла ребёнка телом. Петя побледнел. Архип отвернулся, будто ему резко стало интереснее смотреть на воду.

Я встал между Зыковым и Дашей.

– Даже не думай.

– Ты понимаешь, что он нас всех…

– Понимаю, – сказал я. – Поэтому ты сейчас отойдёшь на пять шагов и будешь смотреть в лес.

Зыков смотрел на меня тяжело. Очень тяжело. Потом выдохнул сквозь зубы, развернулся и действительно отошёл. Не на пять шагов. На три. Но отошёл.

Ладно. Ещё одна зарубка на нашем с ним счёте. Сочтёмся потом – если это «потом» вообще будет.

Я подвинулся к Даше.

– Дай его мне.

– Ты⁈ – она посмотрела на меня с недоумением. – Ты с ума сошёл. Ты же болен.

– Дай, – повторил я.

Она нехотя протянула свёрток. Ребёнок был горячий, как печка. Я принял его. Маленькое, сморщенное личико, закрытые глаза, беззубый рот, открытый в крике.

Мурзик недовольно заворочался за пазухой и перетёк мне на бок, освобождая место. Я прижал ребёнка к себе, к своей мокрой, горячей от жара груди.

– Тише, боец, – прошептал я хрипло, укачивая его. – Тише. Не кричи. У нас тут стрелковый бой намечается, а ты заладил.

Ребёнок продолжал кричать. Я начал ходить взад‑вперёд по гряде, медленно, покачиваясь.

– Я знаю, тебе хреново, – бормотал я, еле шевеля губами. – Я тоже не в восторге. Но потерпи. Мы выберемся. Слышишь? Выберемся.

Я не знаю, сработали ли мои слова, или просто ритм шагов и тепло моего больного тела сделали своё дело. Крик начал стихать. Сначала стал тише, потом перешёл в хныканье, а потом ребёнок замолчал, сопя и вздрагивая.

Я вернул свёрток Даше.

– Он голодный, – шепнула она. – Укачивай не укачивай – скоро начнёт снова.

Она помедлила, потом опустилась на колени у носилок и приложила ребёнка к груди бессознательной Веры. Малыш ткнулся, засопел и взял.

– Час тишины, – выдохнула Даша. – Может, полтора.

Поднимаясь, она встала так, чтобы видеть Зыкова. Спиной к нему она больше не поворачивалась.

Даша смотрела на меня как‑то по‑новому. Я отвёл взгляд.

– Зыков, поднимай пленных. Идём дальше.

Мы упорно шли до самого рассвета… с паузами, с перерывами, но не замедляясь.

Старая звериная тропа, которую нашёл Чук, петляла между топями и сухими островками. Мы переходили из одного островка леса в другой, пробираясь сквозь колючие кусты и завалы сухостоя.

Дважды нам приходилось переходить глубокие промоины, где вода доходила до пояса. Носилки с Верой несли на плечах, прямо над головой, передавая их от человека к человеку, как эстафету. Пленные работали наравне со всеми. Шрайбер, у которого не было сил сопротивляться, покорно брёл в воде. Раненый парнишка из первого боя совсем сдал. Когда мы переходили вторую промоину, он оступился и ушёл под воду с головой. Архип, не говоря ни слова, схватил его за шиворот и выдернул, как мокрого щенка. Немец выплюнул болотную жижу и закашлялся, но не издал ни звука. Видимо, наконец понял, что шуметь опасно для жизни.

После первой промоины старуха совсем перестала переставлять ноги, и Петя молча взвалил её себе на спину. На следующем сухом клочке она вдруг обмякла у него на спине, как пустой мешок. Петя качнулся, почти сел вместе с ней в мох. Рыжий связист тут же дёрнулся в сторону, к кустам.

Петя побелел, но не растерялся. Ударил его рукоятью пистолета в плечо. Неловко, слабо, но достаточно.

– Назад, – выдавил он. – Назад, гад…

Рыжий замер.

Я сделал вид, что не видел, как у Петьки трясутся руки.

Старуха, хоть и была лёгкой, но Петька был ещё подростком. К рассвету он шатался от усталости, и Янка сменил его, вскидывая старуху на свою спину.

Самым противным во время нашего шествия были «галлюцинации». От лихорадки мне казалось, что я постоянно слышу лай собак. Далёкий, рваный. То справа, то сзади, то прямо из чёрной воды.

Я трижды спрашивал Зыкова.

– Слышишь?

– Нет.

– Точно?

– Точно, мать твою. Иди уже.

В третий раз он ответил не сразу. Замер, повернул голову и сам вслушался в темноту – секунду, две, три.

– Нет, – сказал он наконец. Но винтовку перехватил поудобнее.

Мурзик, всю дорогу лежавший у меня за пазухой тихим тёплым комком, поднял голову и повёл ухом. Туда же, откуда мне померещился лай.

А мне же… твою мать, казалось. Или не казалось…

* * *

Фельдфебель Людвиг Краузе стоял на разрушенном мосту, глядя на скинутые в речку обгоревшие остовы грузовиков. В целом, их можно было достать и кое‑что использовать на запчасти, но те, кто здесь поработал, понимали, что без тягача их не вытащить. К тому же колёса были пробиты. Все.

Он затушил сигарету о каблук сапога и раздражённо фыркнул:

– Свиньи… самые настоящие свиньи.

Рядом с ним бродил лейтенант Юргенс, офицер из оперативной группы. Он изучал тела, смотрел на ранения и, самое главное, анализировал ситуацию. Хотя это мог сделать и сам Людвиг. Но его мнения пока что не спрашивали.

– Это ужас, Краузе, – сказал Юргенс, поднимаясь с колен. Он отряхнул перчатки от грязи. – Их расстреляли в упор из пулемёта. И, судя по гильзам на мельнице, их расстреляли из нашего же оружия. Понимаешь? Скорее всего, группы Вебера тоже больше нет. Оттуда они и заполучили наш MG.

Краузе ничего на это не ответил.

– Где связисты? – обернувшись к фельдфебелю, спросил Юргенс. – Я так понимаю, пропали?

– Всё верно, господин лейтенант, – ответил Краузе. – Они были в группе из четырёх человек, плюс один местный и телега. Кабель‑то мои люди нашли. Он тянулся туда, вглубь леса и… оборвался. Или обрезан.

– То есть как обрезан? – Юргенс прищурился.

– Его тянули дальше мельницы, не знаю зачем… я думаю, это не наши, господин лейтенант.

Юргенс сплюнул и подошёл к краю моста. Поодаль, в грязи, валялся раздавленный немецкий котелок и один из мёртвых рядовых.

– Что ещё можешь мне сказать?

– У них теперь есть оружие, господин лейтенант, – Краузе указал на тела Фогеля и его людей. – Они забрали всё. И если они взяли кабельную группу, то у них есть полевой телефон.

Юргенс нахмурился. Это была очень неприятная информация. К тому же, если у противника есть их связь, ситуация резко менялась.

– Местных опросили? – спросил Юргенс.

– Да, господин лейтенант. В деревне Кукуевка, в двух километрах отсюда, – Краузе достал блокнот, – мои солдаты нашли людей. А те указали на старика, который прятался от нас в погребе.

– И что старик?

– Он сказал, что его забрали немцы, чтобы везти телегу. Сказал, что русские напали на связистов в лесу. Видел, как они взяли пленных и полевой аппарат. Больше ничего: сбежал в лес при первой возможности, куда они пошли – не видел.

– А след?

– След телеги вывел к гати, господин лейтенант. Там телега брошена, дальше – отпечатки ног. Много, глубокие, с грузом. Собаки довели до заболоченной тропы и начали кружить: дальше вода, запах распадается. Они ушли в болота.

Юргенс скривился.

– Пленные… телега… болота… – повторил он медленно. – Значит, быстро они не идут.

Он медленно повернулся к чёрной стене камыша.

– И они не просто бегут. Они могут устроить засаду.

Краузе промолчал. Ему не нравилось признавать это вслух, но лейтенант был прав. Эти русские не просто сбежали. Они заставили немцев поверить, что связь работает. Убили две группы. Взяли пленных. Забрали оружие. А потом ушли туда, где их не достать.

– Отправьте донесение в штаб, – приказал Юргенс. – Квадрат сорок три. Перекрыть все выходы. Прочесать деревни. Всех местных, кто мог им помочь, задержать. Если кто‑то скрывает информацию – расстрелять.

– Есть, – Краузе козырнул.

– И ещё, – Юргенс ткнул стеком в карту. – Посты на северной гряде, у Сухого Лога и у старой лесовозной дороги. В болото – цепь, но осторожно. У них есть пулемёт и наши пленные.

– А собаки?

– Собаки впереди до воды. Дальше – ставьте людей на сухие выходы. С пленными, трофеями и раненым далеко не уйдут.

Краузе развернулся и пошёл к мотоциклу, раздражённо сжимая кулаки.

Он был злой, потому что чувствовал: инициативу они уже упустили. А ещё… он ужас как не любил лейтенанта Юргенса.

Краузе сел в коляску мотоцикла и скомандовал рядом стоящему рядовому:

– Пятерых в Кукуевку! Остальные – на северную гряду. Кордон у Сухого Лога, оседлать старую лесовозную дорогу и большак.

– А болота, господин фельдфебель? – спросил рядовой.

– Пусть сидят в своём болоте хоть до зимы, – Краузе усмехнулся, впервые за это утро. – Кто хочет жить, тот ночью побежит по сухим дорогам. Там мы их и возьмём…

Глава 7

Рассвет застал нас на краю топи, среди гниющих стволов осины и пожухлого папоротника. Лихорадка, в прямом смысле этого слова, выедала глаза! Ну а как ещё это можно было описать? Когда у тебя от жара всё вокруг плывёт, главное – давление скачет, а тело… Я привалился лбом к влажному стволу и закрыл глаза. Было прохладно… Это не то чтобы помогало, но психологически мне становилось легче.

«Соберись, Сеня, – говорил мысленно самому себе. – Их всех нужно вывести!»

– Стас, – голос Зыкова зазвучал за спиной, отсекая поток мыслей. – Стас, не спи!

– Да не сплю я, – прохрипел я, разлепляя веки.

Мы двинулись на восток, вглубь болот. Чук шёл впереди, перебираясь через кочки. За ним – Архип, с винтовкой наперевес. Старик, надо отдать ему должное, следил за обстановкой вокруг: вглядывался в кусты, отходил от нас в разные стороны и возвращался. Проверял, так сказать, все возможные подходы к нашей группе. А нашу колонну замыкал Зыков.

Местность менялась с каждым шагом. Топь постепенно переходила в заболоченный лес, потом – в полосу густого ольшаника, за которым открывался новый простор. Чук остановился на краю луга, заросшего высокой осокой, и поднял руку.

– Тихо, – выдохнул он. – Слышишь?

Я прислушался, пытаясь понять, что он услышал. Немца? Своих? Технику?

Но нет. Дело было не в «людях», а в звуке воды! Был слышен плеск, журчание… Река? Да, пожалуй, это она…

– Речка, – подтвердил Чук. – Если я ничего не путаю, то это – Курья. Быстрая, мелкая, но брод есть. За ней должен быть остров!

– И? – спросил я. – Фляжки наполним… Хорошо…

– Я не к этому, командир, – Чук повернулся ко мне. – Там сухой остров, понимаете? Лес там, дичь всякая, да грибы! Мы туда с батькой ходили, когда мне лет десять было! Хорошее место! И отдалённое! Главное – реку перейти!

– Перейти реку? – спросил Зыков, подходя ближе. – Она неглубокая?

– По колено, может, чуть глубже. Но дно песчаное, твёрдое! Но самое главное – машина там не пройдёт! Слишком уж вязко на берегах, да и лошади будет сложно… Самое то!

– А собаки? – я повернулся к Чуку, а затем к Архипу. – Почуют или нет?

Спрашивал я это не просто так, хоть и знал ответ. В душе теплилась надежда, что мы нашли безопасное место. На ближайшее время. Мне нужно передохнуть, подлечиться, а не вот это вот всё!

Старик сплюнул в воду и покачал головой:

– Через воду, ты и сам знаешь, командир, след они не смогут взять. Но нам нужно пойти по‑хитрому… Если перейдём по броду и не вылезем на грязь, а сразу на камни – собака потеряет. Проверено. Потеряет, если взяла наш след, что маловероятно.

– Зыков? – я посмотрел на старшину.

Тот прищурился, оценивая берега, кроны деревьев, поляны.

– С точки зрения обороны – хорошее место. Подходы закрыты, вокруг болото. Миномётом не накроют, ибо не знают, откуда стрелять. Если окопаться на том берегу – мало не покажется.

– Чук, тропы?

– Есть. Одна старая, звериная, вдоль берега. Вторая – через ольшаник, в обход. Если кто сунется, мы его услышим за версту!

Я стоял на краю мокрого луга, смотрел на туман над водой и думал. Место было хорошее. Даже отличное. Но одно дело – найти место, другое – удержать его. С нашими‑то силами…

– Идём ближе, – кивнул я. – Посмотрим на брод.

Мы двинулись вдоль берега, пробираясь через заросли ивняка. Вода и правда была мелкой – по колено, может, чуть глубже. Дно твёрдое, песчаное. Я мысленно прикинул: если занять оборону на том берегу, а брод перекрыть завалом, можно держаться долго. Очень долго.

И тут случилось то, чего никто не ожидал…

Из кустов на том берегу вышел человек.

Я рванул пистолет из кобуры так, что что‑то в грудине щёлкнуло от резкого движения. Зыков вскинул автомат. Архип – маузер. Сидоров схватился за винтовку. Чук застыл как вкопанный, держа руку на кобуре с парабеллумом.

Человек стоял в полный рост, высоко подняв руки. В правой была мосинка, которую тот держал за ствол, дулом вниз. Это был бородатый мужик, старик даже. Одет был в потёртую гимнастёрку, а на голове – выцветшая пилотка.

– Не стрелять! – крикнул он хриплым голосом. – Свои!

– Стоять! – рявкнул Зыков, целясь ему в грудь. – Винтовку на землю! Медленно!

Человек послушно опустил мосинку и положил её на траву. Потом выпрямился, снова подняв руки.

– Архип? – вдруг сказал он, вглядываясь в наши лица. – Архип, ты, что ли?

Архип вздрогнул, прищурился. Опустил чуть‑чуть свою винтовку, но тут же вскинул её обратно. Мол, вдруг обознался⁈

– Фрол? – пробормотал он. – Фрол Лукич⁈

– Да! Да! Фрол! – человек улыбнулся, и из‑под бороды сверкнули железные зубы. – Живой, мать твою! Ты какими судьбами тут? А⁈

Архип всё‑таки опустил маузер и шагнул вперёд, улыбаясь так, как будто встретил друга всей своей жизни.

– За командиром иду, он спас мой хутор… Остался с ним. А ты‑то откуда здесь взялся? Слыхал я, что ты в Минске живёшь!

– Да какой там Минск, – продолжил улыбаться «неизвестный». – Я под Сувалкой жил всё это время. Ну, пока немец не пришёл, – Фрол сплюнул. – Моих всех перебили, а я чудом спасся. Приложило меня сильно во время авиаудара… Очнулся, собрался, да и ушёл в леса. С тех пор тут и кручусь.

Я опустил пистолет, но не убрал его в кобуру. А всё потому, что я не верил в сюрпризы. Особенно после всего того, что пришлось пережить за эти дни.

Сначала новая группа, потеря Николая, затем Сидоров и Ганна. Потом… хутор и жители… Немцы, связисты… Стычки. Да твою мать, я столько уже всего пережил, что хоть и хотелось верить в «хорошее», но почему‑то не верилось.

Хотя, может, причиной тому жар? И я просто выношу сам себе мозг?

«Так, нужно разобраться…»

– Архип, – тихо позвал я. – Я так понял, ты его знаешь. Кто он?

Старик обернулся ко мне, и я увидел, насколько радостно он улыбался. Видимо, это реально его очень хороший друг.

– Фрол Лукич Коваль, – ответил Архип. – Мы с ним ещё на германской воевали. В одном полку! Он был сапёром, да таким, что и врагу не позавидуешь! Он такие вещи на коленке собирал, что взлететь на воздух можно было всем взводом!

– Да и сейчас могу, – хмыкнул Фрол, перебираясь через брод. – Я столько за эти года себе интересных вещей натаскал, что… Ай, да ладно. Ты мне лучше вот что скажи, Билый…

«Билый? А, так вот какая фамилия у Архипа. Буду знать…»

– Что это за люди с тобой? Оружие у тебя трофейное… Не наше.

Архип кивнул на меня:

– Выжившие, – коротко ответил Архип. Затем замолк и через пару секунд дополнил: – Не они со мной, а я с ними. Вот, командир мой, – он кивком указал на меня. – Станислав. Хороший мужик! Он нас всех и собрал по пути! Мой хутор спас от расстрела, да и мы столько всего пережили вместе за это время, что и сразу всё не рассказать!

Фрол, услышав слово «командир», перестал улыбаться и уставился на меня. Я понимал, о чём он думал: мол, слишком я молодой для командира. И это, вероятнее всего, его смущало. Однако он ничего на это не сказал. Только протянул руку и попытался улыбнуться.

– Фрол Лукич. Можно просто – Фрол. Ух, – он посмотрел мне за спину. – А у вас ещё и пленные есть?

Я пожал его руку:

– Станислав Ковальчик. Да, есть. Попались нам под горячую руку, но пока живы. Скажи, – я опустил его руку. – Фрол, что ты тут делаешь⁈

– Да пришёл сюда с неделю, наверное, – Фрол сел на камень и достал из кармана кисет. – Когда немцы прорвали фронт, я подался в лес. У меня тут заимка была, старая. Дед ещё ставил. Ну, пока живу там. Охочусь, рыбу ловлю. Немцы сюда не сунутся, тут ведь топь.

Хм… Я молчал, он не сводил с меня глаз, словно не понимая, что я хочу ещё от него услышать. Поэтому продолжил:

– Я‑то думал, я один тут такой, да и надолго! А тут, слышу… голоса… Подумал, мол, немцы. Вышел и смотрю – наши!

– Ты сказал, что у тебя тут заимка? Где она?

– Да вон, на острове за бродом, – Фрол махнул рукой на восток. – Тут рукой подать, если знать, где перейти. Там изба, баня, погреб. И схроны есть. Ещё с германской войны.

Я посмотрел на Зыкова. Старшина молчал, но я видел, что он тоже оценивает ситуацию. Место за водной преградой, с готовой заимкой и схронами – это был не просто удачный вариант. Это было то, что нужно.

– Покажешь? – спросил я. – У нас роженица, малютка, да и обсохнуть бы хоть где‑то.

Я понимал, что он может отказать. И уже в голове прикидывал варианты, как выкрутиться из этой ситуации, чтобы получить ночлег. Но, к счастью, старик оказался добродушным.

– А куда я денусь, – усмехнулся Фрол. – Вы – свои. Да и мне одному слишком душно. Поговорить не с кем, кроме как с живностью всякой да с богом.

Тянуть не стали – переправились через брод сразу. Вода доходила до колен, чуть выше, но дно держало твёрдо; носилки с Верой несли на руках, передавая от человека к человеку. Пленные работали наравне со всеми – Шрайбер тащил ящик с инструментами, рыжий помогал с носилками. Не работал только раненый парнишка, который всё время спотыкался. Ну, как не работал? Навьючили на него бухту кабеля – пусть хоть что‑то тащит на себе.

На том берегу нас встретил Фрол. Он провёл нас через полосу кустов, мимо старого вырубка, и вывел прямо к избе. Она была небольшой, потемневшей и гниловатой, но зато стояла на сухом клине, поросшем сосняком. Рядом виднелись баня и погреб, а чуть в стороне были остатки старой гати. Видимо, раньше эта самая гать служила лесовозной дорогой. Место, если честно, было очень удачным: высокий берег, обзор хороший – метров на триста вокруг. Плюс ко всему, все подходы к этому «острову» были заболочены со всех сторон. Техника тупо не проедет!

– Вот, – Фрол обвёл рукой вокруг. – Мой новый дом! Изба, погреб, баня – всё есть. Жить можно, да и все поместятся, хотя этих, – он кивком указал на немцев, – я бы даже в дом не пускал. Хотя заорут ещё…

Его понесло куда‑то не туда с рассуждениями. Я не стал их слушать и начал осматриваться.

Изба выглядела крепкой, хоть и в некоторых местах была сгнившей. Окна заколочены, дверь – тяжёлая, да и чердак был. По бокам – топь, густо заросшая осокой. За гатью стоял сосновый бор.

– Зыков, – позвал я. – Мне нужна твоя точка зрения. Скажи, насколько здесь безопасно⁈

Старшина привычно кивнул, обошёл клин, присел у края гати. Просидел там с минуту, прошёлся ещё метров на пятьдесят по всем сторонам, вернулся и доложил:

– К этому месту один подход – через болота. Так что, если припрётся немец, что маловероятно, ему даже негде будет поставить миномёт. Изба, на вид, хорошая, там можно будет обороняться через щели в окнах. Да и погреб – стратегическая позиция. Девок спрятать сможем.

Это были очень хорошие новости. И перед тем, как их выслушать, я отправил на задание ещё двоих людей. Чука – как проводника, чтобы он оценил выход из этой зоны, и Архипа, который, как оказалось, хорошо понимал в охоте. Первым вернулся старик.

– Архип? Что скажешь насчёт зверья?

– Дичь есть, как и говорил Фрол, – ответил старик. – За болотом, к лесу, где водная гладь не такая широкая, есть следы кабана и зайцев. Да и в болоте рыба есть, – последнее он сказал с явным довольством. – Без еды не останемся!

Рыба в болоте? Ах да… Водится же. Чего это я удивляюсь? Совсем всё позабыл?

Следом вернулся Чук.

– Чук? А ты? Что скажешь?

– Тропы здесь есть, – кивнул проводник. – Одна – через болото на север, к Сухому Логу. Вторая – на юг, к озеру. Третья – на восток, к дальним болотам. Все они звериные, немцы их не знают. Так что нам есть куда идти.

Я снова оглядел место. Изба давала шанс по‑настоящему закрепиться на месте. Всем встать на ноги, вылечиться, кто болен, и продолжить свой путь куда‑то в более безопасное место.

– Значит, так, – начал я, стараясь говорить ровно, несмотря на лихорадку, которая снова давала о себе знать. – Мы здесь не на один день, если Фрол не против.

Фрол не был против – я увидел это по его лицу.

– За нами идут немцы. Точнее, я в этом уверен. Однако у нас есть много времени, которое нужно использовать с пользой.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Зыков.

– У нас есть три вещи, которые нужно сделать… Первое: обустроить жильё, привести избу в порядок, подготовить погреб как укрытие, сделать запас дров. Второе – питание. И третье… оборона. Фрол, у тебя, как ты говорил, есть какие‑то запасы взрывчатки? Я же правильно понял?

Фрол кивнул, поправляя ремень:

– О, да! Всё есть!

– А теперь – по ролям, – я обвёл взглядом всех. – Зыков, за тобой осталась разведка и оборона. Ты отвечаешь за то, чтобы нас не застали врасплох. Даша, ты по своему профилю. Твоя основная задача – Вера и её ребёнок. Гена, ты в дозоре, будешь меняться с Петькой, он уже стреляный. Архип, за тобой охота и добыча пропитания. Чук и Янка смотрят тропы, помогают Архипу, ну и, наверное, тоже в дозоры. Петька, твоя основная задача – помогать Даше по всякой мелочи, но везде! Также дозор, как я уже говорил раньше, и следи за пленными. Фрол… ты…

Я сделал паузу.

– Я понимаю, что для тебя я никто, но всё же нам нужна твоя помощь в обороне. Ты сможешь что‑то сделать с этим?

– Для меня вы – живые люди, – хмыкнул старик. – Архипа я уважаю всем сердцем, и раз уж судьба так распорядилась и свела нас вместе против старого врага, я бы пошёл вслед за ним. А значит, за тобой. Так что, командир, – он усмехнулся, показывая, что не совсем серьёзно относится к моему статусу, – я весь ваш.

– Ну ладно, – я ничего не сказал на его «усмешку». – Тогда с тебя список того, что у тебя есть. В плане пиротехники, взрывчатки. Я пока что буду лечиться. С меня – общая инициатива, нестандартные решения и окончательное слово в кризисе. Вопросы?

Тишина. Потом Зыков хмыкнул:

– Вопросов нет. Но скажу одно, Стас. Если ты свалишься от лихорадки, мне придётся принимать командование. И я не обещаю, что буду делать так же, как ты. Так что да, давай‑ка ты лечись. По‑настоящему.

– Лечусь, – кивнул я. – Даша, что у нас есть из лекарств?

Только вот Даша развела руками. Все запасы, которые у нас были, ушли на первую колонну. И кроме йода, бинта и пары шприцев с морфием, ничего у неё не было.

– У меня есть, – ответил Фрол. – Ацетилсалициловая кислота.

О, аспирин, получается…

– Его мало, хватит на два‑три дня, – закончил Фрол. – Сейчас принесу.

Через минуту он принёс баночку с белым порошком. Я‑то ожидал увидеть таблетки, но и порошок был лучше, чем ничего. Даша тут же оживилась – хоть что‑то.

– Разведёшь ему в тёплой воде, когда спустимся к Вере, – сказала она Фролу.

Срок годности у этой хрени наверняка истёк, но выбирать не приходилось. Я кивнул и вновь обратился к Фролу:

– Фрол, покажи, где тут погреб. Нам нужно устроить Веру…

Фрол махнул рукой в сторону сруба рядом с избой:

– Сюда! Погреб у меня хороший, крепкий! И самое главное – сухой! Я его… Точнее, мой дед, долго делал… На века!

Мы направились туда, куда он указывал.

Фрол откинул засов и потянул створки на себя. Внутри пахло землёй, деревом и травами – и не было ни затхлости, ни плесени. На полках стояли банки и какие‑то коробки, в глубине лежали мешки, чем‑то заполненные.

– На землю можно постелить еловые ветки, – сказал Фрол, – и накрыть их плащ‑палаткой. Будет тепло, сухо, и главное – не слышно, если малышка заплачет.

– Малыш, – поправил его я.

Петька и Чук взялись за дело: настелили еловые лапы, сверху положили плащ‑палатку, укрыли всё мешками. Получилось тесно, но тепло и сухо. Даша уложила Веру на лежанку, младенца пристроила рядом, завернув в чистые тряпки – их Янка нашёл в сундуке в избе, с разрешения Фрола.

Вера всё ещё была без сознания, но дышала ровно. Жара у роженицы не было, и это было самое главное.

Теперь оставалось только ждать. Ждать, когда мне станет полегче, когда мы окрепнем – и когда я решу, куда двигаться дальше.

Я присел на чурбак у стены погреба, чувствуя, как лихорадка снова тянет из меня силы. Пот катился по вискам, в глазах темнело, но я старался не показывать этого. Не сейчас. Пока все заняты делом, пока есть хоть какая‑то видимость порядка, нельзя было выглядеть слабым.

Фрол спустился следом, держа в руках жестяную кружку с тёплой водой и щепотку белого порошка.

– Держи, – протянул он мне кружку. – Это не чудо, но хоть жар собьёт.

Я кивнул, высыпал порошок в воду, размешал пальцем и выпил. Горько. Терпимо. Не первый раз.

– Спасибо, – прохрипел я.

Фрол хмыкнул, присел напротив, опершись на колено.

– Ты не тяни с решением, командир, – тихо сказал он. – Место хорошее, но оно не спасёт, если немцы выйдут на след. Болота держат, но не вечно. Рано или поздно они найдут тропу. Или просто пойдут напролом, если сил хватит.

Я сжал кулаки, стараясь удержать ясность мысли.

– Знаю, – ответил я так же тихо, чтобы не слышала Даша. – Но нам нужно хотя бы пару дней. Передохнуть, подлечить людей, собрать силы. А потом… Потом будем думать, как уходить.

– Есть одна тропа, – Фрол провёл ладонью по доскам пола, будто вспоминая дорогу. – Старая, звериная. Ведёт через болото к Сухому Логу, а оттуда – лесом к железной дороге. Дальше на восток. Немцы её не знают, я сам проверял. Но идти по ней тяжело. Особенно с ранеными. И с ребёнком.