Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 63 страниц)

Глава 9

Радио мы дослушали ночью в гумне, а разбираться сели наутро – в лесу, на временной стоянке.

Люди расселись вокруг меня на мокрой траве и поваленных стволах. Тарасов сидел на корточках и крутил в пальцах цигарку. Закуривать не стал – побоялся демаскировать позицию. Да и после самовольного похода к окопам на него всё ещё косились, и он это знал.

Зыков стоял за его спиной, скрестив руки на груди, и смотрел на Ганну и её пустую корзину так, будто заранее знал, что она скажет. Ганна расположилась рядом с Дашей. Михась – тот, кого мы оставили ниткой между лесом и деревней, – сегодня говорил за новиковские дворы. Он переминался с ноги на ногу, нервно теребил край своего пиджака. Архип стоял за моим плечом, а Сидоров, Фрол, Петя и Чук устроились на бревне чуть поодаль.

– Ну, – начал Тарасов, глядя на меня исподлобья. – Услышали мы радио, и дальше что?

– Ну, чтобы принять решение, я вас всех и собрал.

– Стас, – Тарасов сунул цигарку за ухо. – А что тут принимать? Сталин сам всё сказал: склады, дороги, связь. Вот она, дорога, – за болотом! Дай мне пять человек и одну ночь – свернём им рельсы, пока они не опомнились. Мои люди готовы!

«Его люди. Те, которые еле‑еле дышат. Ну‑ну.»

Он мыслил категориями боя: удар, отход, новый удар. Больничный рейд и подрыв склада стали для него эталоном, и теперь ему хотелось повторения. Только этот темп убил бы нас быстрее немцев.

– Готовы, – Зыков даже голоса не повысил. – А уходить после удара куда? Сюда, где до Новиков верста с хвостиком? Ни базы, ни путей отхода, ни еды. Ударить – дело нехитрое. Жить после удара – вот задача. Сначала тыл, потом война.

– А лежачих я никуда не потащу. – Даша подняла голову. – Ни к рельсам, ни глубже в болота. Рыжий с гноящимся боком, боец с простреленной ногой, твоя рука, Тарасов, и трое свалившихся после переходов – вот весь мой лазарет. Костя при них один. Начнёте войну с этой стоянки – понесёте их на себе. Под облавой.

Ганна тяжело выдохнула – громко, так, что все оборвались на полуслове. Потом молча перевернула корзину. Пусто.

– Вот весь мой счёт, – сказала она. – В трёх дворах отказали. Не со зла – нет у людей. Деревня нам не склад. Начнётся стрельба – не станет и этого.

Михась дождался паузы и тоже заговорил:

– Люди боятся, – сказал он тихо. – И не немцев, а вас. Они боятся, что вы приведёте за собой облаву, что из‑за вас погибнут их семьи.

Я слушал и складывал.

Тарасов считал окно для удара. Зыков – пути отхода. Даша – тех, кого нельзя трогать. Ганна – сколько деревня ещё выдержит. А Михась просто озвучил страх гражданских. И каждый по‑своему был прав.

– Хватит, – сказал я. – Мы это уже жевали у хутора. Тогда спор был – куда бежать. Теперь другой: как жить и чем бить.

Все уставились на меня.

– Дорогу мы трогать будем, – продолжил я, стараясь говорить ровно и не сорваться. – Но не сегодня и не отсюда. Эта стоянка нас спасла на первые дни. Постоянной базой она быть не может: воду носим вёдрами, безопасный подход один, вокруг уже натоптано, а до Новиков рукой подать. Начнём отсюда воевать – облава выйдет прямиком к деревне. Нам нужна постоянная база, с которой мы сможем действовать.

Тарасов хмыкнул.

– База? Здесь? В этом лесу?

– Да! Но не эта. Прости, Фрол, твоё место не подойдёт. – Я посмотрел на старика, а тот лишь кивнул, соглашаясь со мной. – Нам нужно другое место, – отрезал я. – Базу поставим там, где есть вода, сухая грива и два пути для отхода. И так, чтобы был внешний круг наблюдения. Новики – продовольствие и связь через Михася, не больше. Лечим у себя. Жить в деревне не будем – и висеть на ней не будем.

Зыков нахмурился.

– И где ты найдёшь такое место?

– Искать будут Архип, Фрол и Чук, – я кивнул в сторону троицы. – Но сначала давайте кое‑что уясним. Мы не «партизанский отряд» и не «бригада». Никакой самодеятельности. Никто не стреляет, никто не уходит в разведку без приказа. Сначала обосновываемся, находим снабжение. Обучаем тех, кто есть: воевать, жить, снабжаться. Всё ясно?

Тарасов отвёл взгляд – явно разочарованный моими словами, – но всё‑таки кивнул. Зыков чуть расслабил плечи и посмотрел на меня с лёгкой улыбкой. И…

Да твою мать, опять всё легло на мои плечи. И теперь я не просто командир диверсионной группы. Теперь у меня не отряд, а целое хозяйство: жильё, еда, раненые, дисциплина – и всё на мне.

– Так что сразу решим, кто за что отвечает, – я загнул первый палец. – Зыков, за тобой теперь охранение и дисциплина. Ты умеешь держать тыл. Тарасов – окруженцы и рабочие группы. Командуй ими и учи воевать. Даша – полная, непререкаемая власть в лазарете. Ганна – связь с жителями и снабжение. Сидоров – связь и учёт немецкого движения. Фрол – сапёрные и подрывные работы. Архип – разведка. Петя и Чук – наблюдение и связь. Общее командование – на мне. Вопросы?

Вопросов не было.

– Фрол. – Я повернулся к старику. – Чук и Архип, ваша задача – искать новое место. На это у вас два дня. Если ничего не найдёте – выйдем с этой местности, и Зыков уведёт выживших в болота. В поисковой группе Фрол за главного.

Старик молча кивнул, поправил ватник и тут же направился к деревьям, Архип и Чук последовали за ним. Я проводил их взглядом, закрыл глаза и привалился к берёзе.

Самочувствие было куда лучше, чем неделю назад, но голова всё ещё порой раскалывалась, а кашлял я редко, зато сильно.

Два дня. Не найдут – Зыков уводит людей в болота, и половина лежачих там останется. Значит, найдут. Точка.

* * *

С базой определились на исходе вторых суток. Я в это время дремал у костерка, укрытый шинелью, в обнимку с Мурзиком. Мне снилось что‑то из прошлой жизни. Что именно – не помнил. Проснулся от того, что ко мне кто‑то подошёл и подёргал за плечо.

Я открыл глаза, растерянно посмотрел на грязную физиономию Архипа и нахмурился.

– Есть, – с улыбкой доложил он. – Есть куда уходить!

– Где? – Я аж вскочил. Кот недовольно зашипел и выскользнул из моей хватки. – Показывай.

– Тут сухой остров, между двумя заболоченными низинами. Он чем‑то напоминает старое место Фрола, но поинтереснее. Там есть родник, старая вырубка и выходы к просёлкам. И второй ход есть – гать притопленная, через рукав топи!

Я взбодрился, мотнул башкой и приказал:

– Веди!

Место, которое нашли мужики, и вправду годилось. Перебираться со временной стоянки начали в ту же ночь. Но переносили всё малыми партиями. Тарасов распределил людей на группы носильщиков. Шли по двум подготовленным ниткам, с участками воды, – чтобы не натоптать тропу и не оставить веер следов.

Сухой остров оказался именно тем, что нужно. Небольшая возвышенность, поросшая старыми соснами и густым кустарником. С трёх сторон – топь. С четвёртой – густой ельник, переходящий в вырубку. Второй выход – цепочка сухих кочек и притопленная гать через рукав топи. Её я сразу запретил топтать: резервная нитка – на чёрный день. Родник бил из‑под корней огромной старой сосны, вода была ледяная, прозрачная и, самое главное, её можно было пить.

Минусы, конечно же, были: место оказалось неудобным для доставки. Тащить сюда тяжести – продовольствие, стройматериалы – было адом, на самом‑то деле. Зато место было скрытым. Не неприступным, нет – таких мест не бывает. Просто прочёсывать его долго, грязно и дорого: машина не пройдёт, лошадь увязнет, а собака теряет след в воде – и берёт его снова там, где мы вылезли. Значит, выходы с острова – только по воде и по кочкам. Это правило я вбил всем в головы в первый же час.

Зыков и Фрол сразу принялись за дело. Они размечали дозорный круг, выставляли первые секреты на подступах к болотам. Ходили по периметру, хмурились, прикидывали сектора обстрела и намечали запасные позиции. Архип с Фролом, когда тот освободился, начали выбирать места под укрытия.

– Здесь землянку, – говорил Фрол, тыкнув пальцем в пологий склон. – Сток пойдёт в ложбинку!

– А здесь – склад, – говорил Архип. – Разнесём все постройки подальше, чтоб один взрыв всё не похоронил!

– И накатник в два бревна, сверху дёрн, – продолжал воодушевившийся Фрол. – Дёрн снимаем пластами заранее, им же и кроем. С воздуха никто не увидит!

Даша молча смотрела, как размечают лагерь, а потом тоже вмешалась. И первым делом потребовала сделать лазарет, а потом уже всё остальное.

– Я не поведу лежачих в сырую яму, – отрезала она, глядя на Фрола. – Сначала выройте и утеплите землянку! Костя один при них на временной стоянке сидит, и сидеть ему там, пока здесь не будет сухо.

– Ага, а ещё натаскайте лапника, – поддержал я её. – Чтобы было сухо и тепло.

Фрол и Архип, ясен хрен, сами за ветками не пошли. Зато помогали Ганна и добровольцы из людей Тарасова. Они таскали лапник, отводили воду канавками, стелили хвою. Костры – только малые, под пологом, и лишь когда дождь глушил дым. Даша работала наравне с мужиками, по колено в глине.

Я же не принимал никакого участия в строительстве. Силы хоть и были, но мне всё ещё надо было как следует отлежаться. Так что я проводил время с Мурзиком в самой высокой точке острова. Я сидел у входа в свою будущую землянку, укутанный в шинели, и смотрел, как строится база.

Люди выматывались от непривычной работы. Ругались, валились с ног, но работали. Иначе – смерть. Из Новиков мы приволокли себе лопаты и топоры, так что большая часть моего «населения» рубила деревья, таскала брёвна, копала землю.

Фрол ожил. Он гонял людей с отводными канавками, разносил постройки подальше друг от друга, следил, чтобы контуры крыш не ложились ровными линиями. Без него мы бы жили в шалашах.

На третий день база начала приобретать очертания. Готова по‑настоящему была одна землянка – лазарет. Самая сухая: дренажная канава, настил, широкий выход под носилки. Туда Даша и уложила своих лежачих. Две жилые ямы перекрыли начерно, в один накат. Склад – под навесом, укрытым лапником. Позиции Фрол только разметил: пока вместо амбразур – щели, и стройке этой конца ещё не видно. Зыков выставил дозорных на подступах к болотам, натянул сигнальные верёвки. Петя и Чук обустроили наблюдательный пункт на высокой сосне – ниже кроны, чтобы силуэт не читался; оттуда просматривалась просёлочная дорога.

Я же больше лежал, приходил в себя и строил планы. Ещё при разметке базы я отправил Сидорова с Архипом и Гринем – пацаном из тарасовских – к насыпи: смотреть, считать, не трогать.

Вернулись они к вечеру четвёртых суток на новом месте. Сидоров вышел к лагерю промокший, грязный и с очень мрачным выражением лица. Увидев меня у моей землянки, он молча достал из‑за пазухи блокнот и протянул мне.

– Что там? – спросил я, разворачивая мокрые листы.

– Немцы, – коротко ответил Сидоров. – Мы с Гринем и Архипом отлежались у самой насыпи.

– Незаметно, я полагаю?

– Именно, командир. Составы, время, охрану – всё посчитали. Дорогу мы и так знали. Новость в другом: у разъезда разгрузочный тупик, составы там ползут шагом. И караул меняется в одно и то же время, минута в минуту. – Он еле заметно улыбнулся. – Очень славное место… Глянь сам!

Я кивнул и начал читать. На первой странице блокнота корявым, но разборчивым почерком были записаны данные: время прохождения поездов, количество вагонов, тип грузов и знаки на платформах.

– Там разгружают по большей части боеприпасы, – продолжил Сидоров, присаживаясь на корточки. – И приезжает свежее мясо.

– В смысле?

– Ну, немцы. Мы увидели две роты, как минимум.

– Разговоры слушали? – спросил я. – Что говорят?

– Так Гринь и слушал, – усмехнулся Сидоров. – Он до войны при немцах‑колонистах батрачил: команды и бытовое понимает, говорить не говорит. Так что… по большей части они ворчали, что грязно тут и сыро. Но солдатам выдавали болотные жерди и верёвки, а у пакгауза Архип разглядел собак с проводниками. По отметкам на грузах и по разговорам выходит одно: готовят прочёс болотного района. Не облава по науке – ищут тех, кто рванул склад. Нас ищут, командир.

Я опустил блокнот. Картина прояснялась. Прочёс без дороги не живёт: патроны, еда, подкрепление – всё едет по одной нитке. Порвём нитку у разъезда – им придётся перегружать на машины. Это дни. Несколько дней, если повезёт – неделя. Про месяц можно только мечтать. Но и неделя, когда у тебя недостроенные землянки и лежачие, – это жизнь.

– Хорошо, – сказал я. – Это цель. Но по цели не бьют с голыми руками. Сначала – точные данные. И тыл, который выдержит ответ.

Сидоров кивнул, но задержал взгляд.

– Есть ещё кое‑что, – сказал он медленно. – На обратном пути Архип связался с местными лесниками.

– С кем с кем? – искренне удивился я.

– Ты понял, с кем. В общем, выяснял, что происходит в деревнях поблизости и… вот, короче, через одного рабочего, сочувствующего, мы вышли на человека на станции.

– Кого?

– Некий железнодорожник – Богатырёв.

– И что он хочет?

– Ищет связь с лесом. Осторожно ищет, через третьи руки. Готов передавать сведения о графиках движения, слабых местах охраны.

Я насторожился. Слишком уж занятно это звучало. И слишком нехорошо.

– Звучит заманчиво. Только давай по порядку, Гена. Кто заговорил первым – рабочий или вы?

– Рабочий. Архип его с довоенных лет знает, тот сам вполголоса и завёл: есть, мол, на станции человек, ищет связь с лесом. А к рабочему Богатырёв сам подошёл.

– Что рабочий знает о нас? Сколько нас, где стоим?

– Ничего. Ни числа, ни направления.

– Хвост за собой смотрели?

– Дважды петляли, шли по воде. Чисто. Но врать не буду: ночью, по кустам, головой не поручусь.

– Почему Богатырёв сам из города не выйдет?

– Привязан к станции. Смены, ночной пропуск. Шагнёт за черту – хватятся в тот же час.

Короткие ответы. Половина – «не знаю» да «не поручусь». И это было честнее любых клятв.

Зыков и Тарасов, подошедшие под конец разговора, переглянулись.

– Ловушка, – коротко бросил Зыков. – Слишком удобно. Предатель сам нас ищет?

– Может, и не предатель, – возразил Тарасов, но по лицу было видно, что он тоже сомневается. – Может, местный, хочет помочь?

– Так, успокойтесь, – оборвал я обоих. – Как вы проверили рабочего? Что вы о нём знаете?

– Работал в третьей бригаде.

Что‑то знакомое…

– Эшки? – уточнил я. – Третья бригада – их так в депо звали.

– Угу. – Гена нахмурился. – Мы так, вскользь про работу спрашивали, но знаешь, что меня зацепило? – и, не дождавшись моего ответа, сказал: – Он назвал своего бывшего руководителя, или… бригадира, не понял. Короче, Ковальчик.

Я охренел, если честно. Рабочий, получается, работал с моим дедом. Ниточка была настоящая, семейная. Только радоваться я не спешил.

– В общем, когда я услышал фамилию, спросил про то, знает ли он внука этого Ковальчика. Тот кивнул, назвал тебя…

– И что ты ему сказал?

– Сказал, что есть у меня один такой знакомый… на этом и сошлись. Он описал и тебя, и твоего деда, сказал, что у тебя сестра есть…

– Зоська, – я прикрыл глаза.

То, что он знал Зоську, меня не успокоило. Наоборот. Значит, кто‑то уже собирал сведения о Ковальчиках. Вопрос – зачем и для кого.

Сидоров продолжил:

– В общем, этого самого Богатырёва я видел. Он тоже знает про тебя и твоего деда. И у него есть условие: он согласен встретиться и передать документы только со «внуком Фёдора Ковальчика». Никому другому он не доверяет. Так что…

– Так что условие будет и у нас, – перебил я. – До встречи Богатырёв передаёт через рабочего одно проверяемое сведение. Время внепланового состава, номер пути, смену караула – что угодно, что мы сможем увидеть с насыпи своими глазами. Сойдётся – говорим. Не сойдётся – забываем дорогу к станции.

– Передам, – кивнул Гена. – Завтра к полудню схожу. И вот ещё: ждать он будет три ночи, начиная с завтрашней. Возле депо. Дальше – уйдёт на дно.

Палка была о двух концах: мы не доверяли ему, он – нам. Только двойника вместо себя тут не пошлёшь. Богатырёв будет спрашивать про деда, про дом на Тельмана, про третью бригаду – такое по бумажке не выучишь.

Я сидел с блокнотом Сидорова и считал. Две роты. Жерди, верёвки, собаки. Они придут – через неделю, через две. А у нас – сырые ямы вместо землянок и люди, половина которых ещё не держит винтовку. Отсидеться не выйдет: прочёс сожрёт всё, что мы начали строить.

Значит, бить по дороге надо раньше, чем они ударят по нам. Для удара нужны точные данные. Данные – у Богатырёва. А Богатырёв разговаривает только с внуком Фёдора Ковальчика.

Оставались Даша, Зыков, Тарасов. Только мне предстояло не спросить у них разрешения, а объявить решение – и выдержать то, что за этим последует. Кто останется за меня, я уже решил: Зыков. Не вернусь через двое суток – командует он, и к станции никто не суётся.

Я сложил блокнот Сидорова, убрал в карман шинели. Посмотрел на Зыкова. Потом на Тарасова.

– Сидоров, свободен, позови сюда Дашу, – сказал я тихо. – А вы двое – останьтесь.

Зыков тут же нахмурился, а вот Тарасов уставился на меня долгим взглядом…

Глава 10

Сидоров вывел Дашу к моей землянке и сразу ушёл – я мотнул ему головой, и он понял. Я остался сидеть на бревне у входа и смотреть, как муравьи тащат сосновую хвою в расщелину между корнями. Смотреть было проще, чем думать.

Даша остановилась в шаге от меня. Молчала, разглядывая меня так, будто я был не командиром, а одним из её лежачих, который надумал сбежать из лазарета.

– Гена сказал, что ты собираешься в город, – произнесла она наконец. – Стас, ты…

– Понимаю, – перебил я. – У нас появился контакт. Прощупать его может только один человек, и это не Гена.

– Встань, – сказала она.

Вот тут я и вспомнил, что сам, при всех, отдал ей лазарет. Полную власть, непререкаемую. Своими руками вложил.

Теперь платил.

Я встал и молча расстегнул ворот телогрейки. Даша шагнула ближе, приложила сухую прохладную ладонь к моему лбу, потом к шее. Её пальцы легко нашли пульс. Я стоял неподвижно и смотрел, как шевелятся её губы, пока она считает удары.

– Дыши, – приказала она. – Глубже.

Я расправил грудную клетку. Воздух вошёл с хрипом, и где‑то внизу, под рёбрами, привычно заскребло. Кашель я задавил, но она услышала. Глаза сузились.

– Ещё раз.

Я повторил. На этот раз не вышло: грудь скрутило, я согнулся пополам, хватая ртом воздух, и кашель пошёл наружу – долго, взахлёб, стыдно.

Потом вытер рот рукавом и посмотрел на рукав раньше, чем успел подумать, что делаю это при ней.

Чисто.

– Сегодня чисто, – сказала Даша. Без всякого торжества, как всегда. – Это не значит ничего. Это значит только сегодня.

– Я не прошу разрешения, – выдавил я, когда отдышался.

– Я и не даю, – отрезала она. – Разрешения тебе никто не даст: ты командир. Я даю условия. Не выполнишь – я тебя во второй раз не вытяну. Мне нечем, Стас.

Она загнула палец. Как я загибаю, когда раздаю людям задачи. Научилась.

– Первое. Не бежать. Совсем. Пошёл шагом – идёшь шагом, хоть за тобой собаки.

– Даша…

– Второе. В воду не лезть. Ни по затопленной гати, ни по канаве. Промокнешь ночью – к утру жар, и всё, что я из тебя четверо суток вытаскивала, вернётся обратно.

– Гать не обойти.

– Обойдёшь по кочкам. Или пусть Архип тебя на закорках несёт, мне всё равно, как ты при этом будешь выглядеть. Третье. Спать. Не сидеть и думать, а спать. Часа четыре в сутки, хоть в яме, хоть под кустом.

Я хотел сказать, что это не от меня зависит. Промолчал. Она была права по счёту, а спорить с правотой я разучился ещё у риги.

– Четвёртое. Отвар. Дам с собой во флягу. Он мерзкий. Пить.

– А пятое?

– Пятое ты и сам знаешь. Пойдёт кровь – поворачиваешь в ту же минуту. Не «дойду и вернусь». В ту же минуту.

– Принято, – сказал я. – Всё, кроме первого. Побегу, если придётся.

– Знаю, – сказала она. – Потому первым и поставила. Чтобы ты помнил, что нарушил.

Она сунула руку в карман и вложила мне в ладонь тряпичный узелок – тугой и тёплый от её руки. Внутри тихо шуршало.

– Ива и липа. Заваришь, если будет чем. Не будет – жуй так.

Я сжал узелок в кулаке.

– Вернёшься – доложишь пульс, – сказала она. – Сам сядешь и дашь руку. Как все.

И ушла к лазарету, не оборачиваясь.

А я стоял с этой тряпочкой в кулаке и думал, что вот так оно, оказывается, и выглядит. Не разговоры. Не взгляды. Кора в тряпке и «как все».

Разговор с Зыковым и Тарасовым у нас уже был – короткий и злой, сразу после того, как я объявил решение. Тарасов тогда сказал, что это не решение, а самоубийство с курьером. Зыков не сказал ничего, и это оказалось хуже всего.

Раз они пришли ещё раз – значит, приняли.

К вечеру у землянки собрались Зыков и Тарасов.

– Двое суток, – сказал Зыков, глядя на меня из темноты. – Считаю с того часа, как вы отсюда уйдёте. Не днями считаю – по часам. Не вернёшься – командование на мне.

– Так и есть, – согласился я. – Тарасов при тебе заместителем. И вот ещё, старшина. Если немцы полезут в болота, а меня здесь нет – никаких засад у гати. Уводишь людей резервной ниткой. Лазарет первым, лежачих на волокушах. Остальное бросаешь. Остальное – барахло.

– Понял.

– По какому маршруту пойдёшь? – спросил Зыков.

– К насыпи выйдем по кочкам, дальше как ляжет. Возвращаться буду через старое кладбище и овраги. Если не вернусь – заслонов не выставлять. Базу не менять. И меня не искать.

– А если тебя схватят? – подал голос Тарасов. Он сидел на перевёрнутом ящике и крутил цигарку.

– Думаешь, я вас сдам? – спросил я.

– Думаю, что там не спрашивают, – сказал он ровно. – Там просто делают. И человек говорит. Любой.

Врать ему было бы неуважением. Он это знал не по книжкам.

– Значит, у вас есть двое суток на то, чтобы уйти, если я заговорю, – сказал я. – Вот поэтому срок и жёсткий. Не потому, что я герой.

Тарасов качнул головой.

– Я пойду вместо тебя. Или с тобой.

– Богатырёв требует именно внука Фёдора, – возразил я. – Это семейная ниточка, Тарасов. Если придёшь ты, он может закрыться. А если мы уйдём оба, на базе останется один Зыков. Ему нужен ты с окруженцами, а не ещё одна дыра в командовании.

Я видел, что Тарасову это не нравится. Он хотел прикрыть мне спину. Но логика была на моей стороне.

– Сидоров идёт со мной, – продолжил я. – Он знает связного. Ещё возьму Архипа. Только его. Остальные остаются. Всем ясно?

Старшина хмыкнул, но спорить не стал.

– Ещё раз повторюсь, – сказал я, глядя на Зыкова и Тарасова. – Никаких спасательных операций.

Они кивнули. Тарасов – последним.

* * *

Остаток ночи и весь следующий день я провалялся в недостроенной землянке, слушая, как за досками хлюпает грязь, и уговаривая себя, что дойду.

Спал, кстати. Часа четыре, как велено. Не из послушания – просто понимал: не высплюсь, не дойду; не дойду – подставлю Сидорова с Архипом, и возьмут нас всех троих где‑нибудь на подходе к станции.

К закату Сидоров вернулся из города.

– Передали, – выдохнул он, присаживаясь рядом со мной на корточки. – Самого я не видел, всё через рабочего, как договаривались. Богатырёв дал проверку.

Я кивнул и отхлебнул из кружки Дашин отвар. Он был мерзкий, как и обещано.

– Сегодня ночью, в час сорок, на третий разгрузочный путь подадут двенадцать вагонов, – сказал Сидоров. – Восточную пару караула временно снимут к рампе.

Я прокрутил данные в голове. Не расплывчатое «немцы что‑то готовят», а конкретное время, конкретный путь и конкретное перемещение охраны. Такую деталь либо знаешь, либо тебе специально кладут в ладонь.

– По какому времени час сорок? – спросил я.

Гена ответил не сразу:

– По немецкому. Я сперва сам не спросил. Рабочий вернул меня уже у переезда и велел повторить дословно: «По немецкому». А Богатырёв добавил: внук машиниста должен был спросить.

Между нашим и немецким временем сейчас час. Достаточно, чтобы зря пролежать в канаве и решить, будто нас обманули.

Приятного мало. Старик ответил на мою проверку своей.

– И вот ещё. – Сидоров вытащил из‑за пазухи две жестянки на шнурках, тусклые, с номерами. – Пропуска. Путейские. Ночные. На двоих. Через того же рабочего.

Я повертел жестянку в пальцах.

Штука была хорошая и очень плохая одновременно.

Хорошая – потому что без неё ночью на путях нас взяли бы у первого фонаря. В городе комендантский час, а станция – объект.

Плохая – потому что человек, который за сутки достаёт два ночных пропуска, точно так же за сутки достанет и двух конвойных с собакой.

– Наблюдение выставляем до личной встречи, – решил я. – Проверим время, путь и караул. Если совпадёт, то пойдём к Богатырёву. Если нет, то… сам понимаешь.

Сидоров кивнул.

* * *

Вышли в сумерках. Архип впереди, я в середине, Гена замыкающим – как ходили всегда. Только теперь в середине шёл не раненый, а командир, и от этого было противно.

Первые вёрсты дались легко, и я даже подумал, что Даша перестраховалась.

На третьем часу тело напомнило, кто здесь хозяин.

Гать я обошёл по кочкам, как обещал. Сорок лишних шагов, зато сухой. Оступился дважды, и оба раза Архип поймал меня за локоть. И оба раза промолчал.

Один раз мы легли: по просёлку прошла машина, фары закрыты щитками, свет – узкой полосой под колёса. Пролежали в бурьяне минут пять. Я дышал в рукав и повторял про себя, как заведённый: не бежать, не мокнуть, спать, пить мерзкое.

Смешная штука. Чужой приказ выполнять легче, чем свой.

Привал я объявил в полуверсте от города – сказал, что людям надо. Людям – это Архипу и Гене, которым ничего не надо. Никто не улыбнулся.

К полуночи мы вышли к нужной нам насыпи. Услышали даже, как за рекой пробили городские часы.

Вот это меня и зацепило. Город я видел две недели назад, изнутри, своими глазами, и знал, во что он превращён. А часы кто‑то завёл. Кто‑то поднялся на башню, открыл механизм, подтянул гири и выставил стрелки.

Значит, немцы наводят порядок. Свой.

Я лёг на мокрую землю у края канавы, прижавшись щекой к гальке. Отсюда хорошо просматривались стрелочные фонари и тёмные громады путей. Архип ушёл правее, к штабелям брёвен, Сидоров залёг левее, у разрушенного кирпичного сарая.

Фонари на стрелках были прикрыты сверху жестяными козырьками: свет падал вниз, узкой полосой на щебень. Правильно. Значит, авиации боятся и здесь.

Часы у нас были одни на троих, трофейные, и лежали у меня в кармане – Гена сверил их с часами рабочего ещё перед выходом. До срока оставалось полтора часа. Время тянулось медленно… я слушал ночные звуки: далёкий лай собак, скрип стрелок, гудки паровозов на дальних путях. В час тридцать пять где‑то в депо загудел паровоз. Я услышал его раньше, чем увидел: тяжёлый, утробный гул, шипение пара. Через пару минут из темноты выполз манёвровый – приземистая «овечка» с искрогасителем на трубе, – толкая перед собой вереницу вагонов.

«Один есть… так, два… три.»

Я считал тёмные коробки, проезжающие мимо фонарей.

«Восемь… двенадцать. Богатырёв не обманул, здесь ровно двенадцать вагонов!»

Паровоз замедлил ход, визг тормозов резанул по ушам, и состав остановился у третьего разгрузочного пути. Я перевёл взгляд на восточную оконечность путей. Там, у запасных путей, маячили две фигуры.

Караул. Причём довольно безалаберный: стояли, курили, о чём‑то переговаривались, один даже засмеялся. Служба как служба. Война для них была где‑то впереди, километрах в трёхстах отсюда.

Я уже начал думать, что сведение пустое и Богатырёв понятия не имеет, что здесь делается, когда один из караульных махнул рукой другому, и оба неспешно потопали к разгрузочной рампе и скрылись за штабелями ящиков.

Всё сошлось: время, путь, караул.

Я отполз назад, в тень канавы, и никакой радости не почувствовал.

Сошлось – значит, к движению он допущен. И только. К движению допущен и тот, кто будет ждать нас здесь завтра. Сведение могли и подложить: караул сняли, дырку показали – а мы в неё полезем всем, что у нас есть.

Проверка доказала только одно: старик не пустой. Но на кого он работает – нет.

Мы встретились с Архипом и Сидоровым у зольного отвала.

– Двенадцать вагонов, – тихо сказал Архип. – Третий путь. Караул ушёл к рампе.

– Видел, – кивнул я. – Идём дальше. Архип – обходом. Посмотри, что у будки: подходы, второй пост, свежие следы. Ждёшь нас у водокачки. Понял?

Тот лишь кивнул и исчез между вагонами.

– Куда нам? – спросил я у Гены. – Далеко?

– Прилично, – хмыкнул тот. – К одной из путевых будок.

Переодеваться, чтобы беспрепятственно дойти до информатора, не пришлось. Я уже был одет в одежду путевого рабочего, которую Сидоров притащил с базы. Грязные штаны, рваная телогрейка, на голове – старая кепка. В руках – пустая маслёнка. Вещь полезная: человек с пустыми руками ночью на путях – вопрос, а с маслёнкой – работяга. Оружие я всё‑таки взял: «Вальтер» за пазухой, под телогрейкой. Найдут при обыске – конец сразу, без разговоров и без легенды. Не найдут – будет шанс. Я это взвесил ещё на базе и решил, что шанс дороже.

Сидоров пошёл вперёд. Мы двигались по дренажной канаве, вдоль зольного отвала, не реагируя на грохот вагонов, шипение пара и свистки. Гена дороги не искал, он её знал. Но в какой‑то момент он остановился. Я держал сектор справа, там, где между вагонами могло мелькнуть что угодно, и потому едва не влетел ефрейтору в спину.

– Что? – шепнул я.

– Пост, – он показал рукой куда‑то в темноту. – Там, за путями. Его не должно быть.

Я выглянул из‑за его плеча. В свете дальнего фонаря я увидел немецкий патруль. Двое солдат стояли прямо на нашем пути, курили и о чём‑то переговаривались. Внеплановая разгрузка, видимо, заставила их сместиться.

Сидоров замер, быстро оглядел подходы. Ближнего обхода не было.

– Назад? – спросил он. – Через горловину обойдём?

– Нет, – я покачал головой. – Обход через горловину – это лишние полчаса. Значит, у будки мы будем под утро. А старик до утра там сидеть не будет.

Я посмотрел вперёд. У третьего пути, под козырьками фонарей, шевелилась бригада: человек шесть, тачка, ломы, ящик с костылями.

– Идём к ним, – сказал я. – Двое рабочих, которые идут мимо поста, – это двое рабочих. Двое рабочих, которые пост обходят, – это диверсанты. Берись за тачку и молчи.

Мы вылезли из канавы, дошли до бригады и просто взялись за тачку. Никто не удивился и ничего не спросил. В такие ночи не спрашивают: пригнали – значит, пригнали, начальству виднее.

Тачку мы катили минут двадцать. Двадцать минут, которых у нас не было, и полсотни килограммов костылей по щебню, от которых у меня в боку встал раскалённый лом.

Даша посмотрела бы на это отдельно.

У поста бригаду остановили. Не досматривали – считали. Немец с фонарём прошёл вдоль, задерживая свет на каждом, а старший, пожилой поляк с обвисшими усами, называл число вслух.

Он дошёл до нас с Геной и задержал взгляд на секунду дольше, чем надо.

– Acht, – сказал он. (Восемь.)

Немец кивнул и махнул фонарём: проходи.

Мы прошли. Старший ещё шагов двадцать смотрел мне в затылок – я чувствовал это спиной, – потом отвернулся и заорал на своих, что тачка идёт криво.

Теперь пост запомнил восемь. Назад с бригадой вернутся шестеро. И был человек, который знал, куда делись двое.