Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 63 страниц)

Глава 9

Дверь скрипнула.

Рука сработала раньше головы: пальцы сами сомкнулись на рукояти «Парабеллума», ствол повело к дверному проёму. И только потом пришло всё остальное – топчан, дырявая попона, жар, тёмные брёвна потолка в копоти и паутине, медленно плывущие перед глазами. То ли от температуры, то ли оттого, что глаза давно не видели ничего, кроме серого болотного света.

– Спокойно, командир, – Зыков появился в проёме и, увидев в моих руках пистолет, поднял ладонь. – Свои! Я по делу.

– Что случилось? – прохрипел я, разлепляя пересохшие губы, и опустил ствол.

Аспирин, который дал Фрол, работал скверно. Или порошок был просрочен, как я и думал, или моей болячке требовалось что‑то покрепче. Спать хотелось зверски – и не спалось. Вместо сна приходили обрывки воспоминаний моего мира: лица людей, которых я уже потерял, родственников, которые… В общем, дрянь, а не отдых. А из угла избы сипло, с присвистом, дышал раненый немец – единственный звук, не дававший забыть, что война лежит со мной под одной крышей.

– Да ничего хорошего, но и плохого пока нет, – Зыков присел на корточки рядом с топчаном, держа в руках котелок с чем‑то дымящимся. – На вот, бульон. Петька сварил из того, что Архип добыл. Пей. Тебе поправляться нужно, Стас, иначе ты тут реально окочуришься, и я останусь с этим балаганом на руках.

Я взял котелок… и это было очень сложно. И всё же, несмотря на дрожь в руках, я сделал пару глотков. И, к слову, мне стало чуточку легче.

– Спасибо, – сказал я, возвращая котелок. – Что там с периметром? С пленными?

– Пленные сидят на жопе ровно, – фыркнул Зыков. – Рыжего в яму определили.

– Определили?

– Шёл‑то он смирно, – усмехнулся старшина, – а у самого края упёрся, как бык перед бойней. Пришлось дать направление. Но, – он увидел выражение моего лица, – не переломался. Жив‑здоров, сволочь.

– Остальные?

– Очкарик воду таскает да хворост, под конвоем Гены. Топор я ему в руки давать не стал – перебьётся. Раненый… – Зыков кивнул на угол, откуда доносилось сиплое дыхание. – Сам слышишь. Даша говорит, жар спал, но вряд ли выживет.

– Тебе его жалко?

– Плевал я на немцев, – отрезал Зыков и вдруг замялся. – Тут ещё кое‑что, командир…

Он опустил голову, облизнул губы – явно собирался со словами. И наконец выдал:

– Чук пропал.

Я поднял глаза.

– Пропал?

– Ага… ушёл пацан на северную тропу, проверить, нет ли следов, – и как сквозь землю провалился. Срок вышел с час назад. Я уже хотел было собирать поисковую группу, но, сам понимаешь, людей – раз‑два и обчёлся. Архип с Фролом с рассвета в лесу, травы для тебя ищут. Кого я сниму? Гену с гати?

Хотелось ответить, что нужно подождать ещё час, что Чук – парнишка шаристый, не пропадёт. Хотелось. Но командир, который командует «подождём ещё часок», – это не командир, это надежда на авось.

– Гену с гати не снимать, – я стиснул зубы от боли в конечностях и заставил себя сесть, потом подняться. Шагнул к стене, привалился к ней плечом. – Петька пусть остаётся на НП. Пойдёшь по северной тропе сам, до развилки. Дальше не лезь. Я подстрахую отсюда, у меня ещё…

Договорить я не успел. С улицы донёсся голос Сидорова. Зыков мгновенно развернулся, метнулся к двери, отворил – и на пороге появился сам Гена.

– Командир! – голос у Сидорова был радостный. – Наши! Чук вернулся! И не один!

Я выглянул из‑за спины Зыкова. По лагерю шагал Чук, а следом за ним шла Ганна.

– Ганна? – выдохнул я, не веря своим глазам.

Девушка была… похожа на мертвеца, если честно. Вся в грязи, под глазами огромные мешки, словно она трое суток не спала. Но я чертовски рад был её видеть.

Правда… она одна? Если да, то что с остальными? Твою же…

– Здравствуйте, – прохрипела она, остановившись у крыльца и тяжело дыша. – Еле нашла вас. Если бы не этот, – она кивнула на Чука, – так бы и сгинула в камышах.

– Встретил её за Сухим Логом, со стороны топи, – тут же отчитался Чук. – Шла одна… чуть не пристрелил в тумане, вовремя голос подал.

– Хорошо, что не пристрелил, – Ганна криво усмехнулась, но тут же поморщилась, хватаясь за бок.

Даша, вышедшая на голоса, оказалась рядом раньше, чем я успел открыть рот.

– Покажи.

– Ерунда. Ребро ушибла, через валежник летела, – отмахнулась Ганна. – Воды дайте… и присесть. Есть новости, Стас. Много. И все – плохие.

Даша всё‑таки быстро ощупала её бок – Ганна шипела, но терпела, – поджала губы: «Трещины вроде нет. Потом перетяну», – и лишь после этого пошла за котелком с тёплой водой.

Мы усадили Ганну у скрытого костра. Пила она жадно, большими глотками, вода текла по подбородку, капая на грязную одежду. Я сидел напротив, кутаясь в попону. Зыков стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди, и сверлил её взглядом. Он не очень‑то доверял тем, кто уходил и возвращался. Для войны это нормально. Доверие здесь стоило дороже золота, и раздавать его направо и налево было чревато пулей в спину.

– Хвоста не было? – спросил старшина раньше меня. – Кто тебя видел по дороге?

– Никто, – Ганна выдержала его взгляд. – Потому и шла трое суток, а не сутки. У Сухого Лога немцы пост поставили: двое, пулемёт, мотоцикл в кустах. Лесовозную дорогу тоже стерегут. Пришлось обходить по самому краю топи, крюк вёрст в десять дала.

Вот оно что. Юргенс запечатывал выходы – аккуратно, по уставу. В топь не суются, но горлышко бутылки держат.

– Рассказывай, – поторопил я, когда котелок опустел.

Ганна вытерла рот тыльной стороной ладони:

– Людей я довела. Осели в Новиках – деревня в трёх километрах к западу от Сухого Лога. Но, Стас… там не сахар. Еды мало, дети плачут, бабы на взводе. За старшую я оставила тётку Зинаиду – баба крепкая, но и она долго не удержит. Они боятся. Считают, что мы их бросили.

– Бросили⁈ – я даже задохнулся. – Мы их, так‑то, от расстрела спасли!

– Страх память короткую делает, – Ганна пожала плечами. – И это ещё полбеды. Миша, тот, что всю дорогу ныл, хочет вернуться и сдаться. Думает, немцы помилуют.

– Идиот, – сплюнул Зыков. – Помилуют! Догонят и ещё раз помилуют. К стенке или в яму – вот и вся милость.

– Вот и я ему то же самое сказала. Да только он там не один такой.

Я потёр переносицу, унимая стук в висках.

– Чук.

– Здесь, командир.

– Будешь связным. Раз в двое суток – туда и обратно. Зинаиде передай: сидеть тихо, как мыши, мы придумаем, что делать. И вот ещё что… – я помолчал секунду. – Миша. Скажи Зинаиде: глаз с него не спускать. Соберётся уходить – пусть вяжут. Не до сантиментов. Один его поход «сдаваться» – и немцы раскрутят его за час. От Миши ниточка потянется к Новикам, от Новиков – сюда.

– Сделаю, – кивнул Чук. Спокойно, по‑взрослому кивнул.

– Дорога‑то между нами надёжная? – уточнил я у Ганны.

– Тропа, по которой я шла. Часа три ходу через болото, если знать. Немцы опушку иногда патрулируют, но в саму топь не лезут.

Чук молча кивнул, подтверждая её слова.

– Я ещё не всё рассказала, – Ганна понизила голос. – Новики – полбеды. Основная беда – Кукуевка.

– Что за Кукуевка?

– Деревня, вёрст семь‑восемь от вас, за грядой. Немцы через тамошнего старосту вынюхивают: нет ли где раненых, не прячет ли кто женщин с детьми, не видел ли кто следов, ведущих к болоту. Староста – трус, а трус опасней предателя: сдаст кого угодно, лишь бы самому уцелеть. Немцы ему муку посулили – мешок за каждую семью, что наших укрывает.

– И желающие найдутся?

– Уже есть. Братья Кулаковы, Стёпка да Ванька. Браконьеры, каждую тропу в округе знают. И звериные – тоже. Люди говорят, сволочи последние: им до других дела нет, маму родную продадут за мешок муки. На них лучше не натыкаться. Узнают, кто вы, – сдадут и не поморщатся.

Стало тихо. Только костёр потрескивал под котелком.

Вот и всё, подумал я. Если раньше угроза была где‑то там, вдали, и у нас было время подлечиться, собраться, осмотреться, то теперь она ходила рядом. Браконьеры, которые знают все тропы. В том числе, возможно, и ту, что ведёт к нашей гати.

– Зыков, – я повернулся к старшине. – Если эти братья начнут шариться по лесу, их надо будет найти и… убрать. Тихо.

– Разберёмся, – коротко ответил тот. Ни один мускул на лице не дрогнул.

А у меня – дрогнул. Где‑то внутри. Легко сказалось, слишком легко. Не немцев. Своих. Двух русских мужиков, которых я в глаза не видел, – за то, что они могут сделать. Ещё не сделали – могут. Я поймал себя на том, что ищу оправдание, и оборвал этот поиск: оправдание лежит у меня за спиной, в погребе, и сопит в чистые тряпки. Если Кулаковы приведут сюда егерей, оно сопеть перестанет. Вот и вся арифметика. Только пусть никто потом не говорит мне, что это было просто.

– Ганна, ты молодец, – сказал я. – Ты для нас сейчас – единственный мостик до большой земли. Отдыхай. Поешь, Петька бульон варил.

– Спать хочу больше, чем есть. И больше, чем жить, – она тяжело поднялась и побрела в избу.

Зыков постоял ещё немного в тишине и ушёл проверять дозоры. А я остался у костра. Хотелось просто сидеть, смотреть на огонь и не думать ни о чём плохом. Хотелось передышки.

Но передышек война не выдаёт. Вести Ганны меняли всё. Отсидеться не получится: кто знает, куда браконьеров занесёт завтра. А глаза у охотников – на месте. Может, не ждать? Ударить самим? Хороший вопрос… Я глядел на костёр и прикидывал варианты.

И тут со стороны погреба раздался голос Даши. Не тихий и глухой, как все эти дни, а живой.

Я повернул голову. Даша шла ко мне – измученная, лицо в саже и грязи, – но походка была другая. Лёгкая.

– Стас. У Веры молоко пришло. Ночью она в себя пришла, глаза открыла, попить попросила. А потом малыш заплакал – и она дала грудь. Он взял. Ест.

– Она… выкарабкается?

Даша не стала кричать «выживут». Она вообще перестала разбрасываться обещаниями.

– Кризис, кажется, переломился, – сказала она осторожно, словно боялась спугнуть. – Ночь покажет. Если к вечеру температура не подскочит – вытяну. Обоих вытяну.

– Спасибо, Даш.

Она посмотрела на меня – и впервые за последние сутки в этом взгляде не было ненависти. Усталость была. Ненависти – нет. Уже что‑то.

– Иди глянь на них. Только не разбуди: Вера уснула, пока кормила.

Я встал, держась за стену избы, и подошёл к погребу. Осторожно заглянул внутрь. В полумраке, на подстилке из еловых лап и плащ‑палатки, лежала Вера. Лицо бледное, но спокойное. Рядом – малыш, завёрнутый в чистые, хоть и старые тряпки. Он тихонько сопел.

Живите, подумал я. Хотя бы вы двое – живите.

Когда я вернулся к костру, мимо прошёл Сидоров: конвоировал Шрайбера от бочки с водой обратно к яме. Немец шёл, как положено, – руки за спиной, глаза завязаны. И на губах его, как и раньше, гуляла эта дебильная ухмылка.

«Осторожно, корень» он вчера прошёл чисто. Ладно. Поднимем ставку.

– Гена, – сказал я по‑русски, ровным, скучным голосом, когда они поравнялись со мной. – Рыжего утром в расход. К дальней яме отведёшь. Патрон не трать – штыком.

Сидоров, умница, даже бровью не повёл – только пальцы на ремне винтовки на миг сжались. А я смотрел на Шрайбера. На шаг. На кадык. На уголки губ.

Ничего. Ни сбившегося шага, ни дрогнувшего кадыка. Либо он действительно ни слова не понимает по‑русски, либо выдержка у него такая, что впору позавидовать.

Но одно я всё‑таки увидел. Ухмылка сошла. Не сразу – шагов через пять. Просто взяла и стёрлась с лица, как след с мокрого песка.

Совпадение? Может быть. Устал человек улыбаться, бывает. Только я в такие совпадения верил слабо. Ничья, герр Шрайбер. Пока – ничья.

Вторым событием, которое меня по‑настоящему порадовало, был Петька.

Мальчишка сидел на наблюдательном пункте с моим биноклем – наблюдательным пунктом служили нижние ветви сосны над гатью. Я подошёл, окликнул. Он тут же спустился.

– Докладывай.

Петька вытянулся по стойке «смирно»:

– На северо‑западе движения не наблюдаю. Ветер северо‑восточный, три‑четыре метра в секунду. На тропе к югу замечена лиса: вышла к воде, попила и ушла обратно в лес. Других следов нет!

Вот тут я, признаться, охренел. Стоял и смотрел на него, приоткрыв рот.

– Ты откуда знаешь… про скорость ветра?

– Зыков научил!

– Ну, раз Зыков научил… – я усмехнулся. – Молодец. Неси службу дальше.

Петька неумело козырнул и полез обратно на дерево.

У избы меня перехватили «наши» старики – вернулись из леса. Архип нёс охапку трав и кореньев, Фрол что‑то рассказывал ему, жестикулируя. Увидев меня, оба застопорились, а затем Архип радостно заулыбался:

– Глянь, что нашли!

– Это вот, – Фрол указал на пучок в руках друга, – иван‑чай и мать‑и‑мачеха. Знаешь, зачем они?

– От жара спасают.

– Именно! А это, – он показал коренья, – лапчатка, или калган…

– Силы поднимает, кровь останавливает, – перечислил я. – Знаю, короче. Молодцы! Вот ей‑богу, молодцы.

– Отвар сделаем, и тебе полегче станет, – Архип убрал улыбку с лица и заговорил серьёзно. – К вечеру будешь как новый. Ну… как подержанный, но на ходу.

– Варите.

Они уже двинулись к костру, когда я окликнул:

– Фрол. Кукуевку знаешь?

Старик обернулся.

– Как не знать. Недалеко она, за грядой. У меня там знакомая, Нюра. Муж её, Ефим, друг мой был. На первой мировой сгинул. И сына она потеряла – там же, на фронте, в шестнадцатом. Я похоронку своими руками держал. Немцев Нюра ненавидит люто, всем нутром. А что?

– А то, что тамошний староста наших людей за мешок муки продаёт. И братья Кулаковы ему в помощь вынюхивают.

– Кулаковы… – Фрол сплюнул. – Знаю таких. Сволочи, каких поискать. Ещё отец их капканы по чужим угодьям ставил.

– Тогда думай про Нюру. Если подойти к ней с толком – она может стать нашими глазами и ушами в Кукуевке.

– Подойдём, – кивнул Фрол. – С толком – подойдём.

Старики ушли колдовать над котелком, а я привалился к стене избы и окинул взглядом наш крошечный лагерь. И вдруг осознал нечто важное: лагерь работал. Не просто существовал, терпел и ждал – работал. Петька на НП считает ветер. Гена стережёт пленных и гать. Даша вытягивает с того света Веру с малышом. Старики варят лекарство. Чук завтра уйдёт связным.

Оставался Зыков. Я нашёл его у гати – старшина стоял и смотрел на воду.

– Старшина, – окликнул я.

Тот поднял глаза, прищурился от низкого вечернего солнца.

– Чего, командир?

– Надо продумать, как держать связь с деревнями, если Кулаковы начнут рыскать.

– Подумал уже, – коротко ответил Зыков. – Пара идей есть. Обмозгую – доложу.

– И ещё, – я понизил голос. – Шрайбер. Заметил, как он улыбается? Будто знает что‑то.

– Улыбался, – поправил старшина. – С полудня как отрезало. Смурной ходит.

– Вот и я заметил, – сказал я, не вдаваясь в подробности. – Разговорить бы его пораньше.

– Завтра с утреца и займёмся. Есть у меня мыслишки на его счёт – расколем, не переживай. А ты давай отдыхай. Без тебя мы тут пока не рассыплемся.

И он был прав. Мы жили. У нас было будущее – трудное, но было. Мы вытащили из‑под немецкой пули женщин и детей. Мы спасли младенца, который сегодня впервые поел материнского молока. У нас есть люди в Новиках и шанс завести глаза и уши в Кукуевке. Да, впереди прорва работы: нейтрализовать браконьеров, расколоть Шрайбера, удержать перепуганных людей от глупостей. Но главное – мы есть. Мы – боеспособная единица, и мы больше не беглецы, загнанные в угол. Мы – хозяева этого болота.

Я уже повернулся к избе, когда что‑то царапнуло глаз.

Дым. Тонкая струйка от нашего скрытого костра, весь день послушно стелившаяся над топью, качнулась – и легла в другую сторону. К сухим гривам. К людям.

Ветер сменился.

«Потянет в сторону сухих выходов – сразу гасите». Я сам это приказывал, ещё вчера. Сам. И сам же полдня просидел у огня, любуясь тем, как славно работает лагерь.

– Костёр гасите! – крикнул я старикам, и голос сорвался в хрип. – Отвар потом доварите. Живо!

Хозяева болота, значит. Я смотрел, как Архип торопливо давит угли, как последняя серая прядь уплывает в сторону сухих грив, и думал о простом: болото своих не выдаёт.

Выдаёт дым.

* * *

В Кукуевке в этот час топили баню у старостиного двора, а Стёпка Кулаков сидел на крыльце своей избы и мазал дёгтем сапоги.

– Собрался, что ли? – Ванька вышел из сеней, дожёвывая. Кинул под ноги два пустых мешка, положил сверху моток верёвки.

– Староста сказал: за семью, что прячется, – мешок муки, – Стёпка головы не поднял. – А за солдат, думаю, поболе дадут. Немец аккуратный, немец за порядок платит.

– В топь не полезу, – Ванька сел рядом. – Гиблое там место. Деды туда не совались.

– А в топь и не надо, – Стёпка отставил сапог и посмотрел на закат, туда, где за грядой лежали болота. Потянул носом – по‑звериному, коротко. – Деды не совались, а дым оттуда идёт. Второй вечер чую, как ветер повернёт. Гарью тянет.

– Может, пастухи?

– Какие в топи пастухи, дурень? – Стёпка поднялся, сунул ноги в сапоги, притопнул. – По росе пойдём.

– Куда?

– Откуда ложится дым…

Глава 10

Я не мог уснуть. Ходил по лагерю, наворачивая круги. От избы к гати, от гати к погребу, от погреба к посту, где у старой сосны нёс ночную вахту Петька. На дерево ночью не лазили – сверху в темноте всё равно ничего не разглядишь, только шею свернёшь. Пацан сидел внизу, между корней, завернувшись в тряпьё, и слушал болото.

– Командир? – послышалось из темноты у корней, когда я прошёл мимо сосны.

Я и не заметил его сразу – так, серый ком между корней. Хорошо спрятался.

– Неси службу, Петька, всё нормально. Я просто хожу.

– Не спится?

– Ага, – честно ответил я. – Никак не могу уснуть. После всех этих отваров, энергии – хоть одним местом жуй.

Петька что‑то прошептал, но я его уже не слышал, пошёл «дежурить» дальше. К рассвету я едва держался на ногах. Глаза болели, в висках что‑то пульсировало, но… к слову, мне стало гораздо легче. Усталость была физическая, не из‑за болезни. В какой‑то момент я привалился к стене избы, глядя в туман и предрассветные тени. Из погреба выбралась Даша – руки в саже, лицо серое от бессонной ночи. Подошла, встала рядом.

– Немец ваш, раненый… под утро отошёл, – сказала она тихо. – Тихо. Я и не услышала когда.

Я молча кивнул. Чуда не случилось – а его никто и не обещал. Кипячёные тряпки да травяной отвар вместо медикаментов…

Она хотела добавить что‑то ещё, но из тумана уже шёл Зыков, и Даша, не договорив, вернулась к погребу.

Старшина был мокрый по колено, лицо землистое, напряжённое. Он подошёл ко мне и застыл, рассматривая что‑то в моём лице.

– Ну? – спросил я, отлепляя спину от бревна.

– Северная тропа, – Зыков сказал это тихо, но я аж взбодрился. – Нашёл свежие следы, и они, командир, совсем не звериные.

– Люди?

– Именно.

Моя рука рефлекторно потянулась к «Парабеллуму».

– Сколько?

– Двое. Шли аккуратно, но у кого‑то из гостей соскользнула нога на мокрой глине у кромки. Я нашёл отпечаток. Сапог, самодельный протектор, подкованный каблук. Такие…

– Наши такие не носят, – закончил я за него. – Значит, активизировались те самые Кулаковы.

Новости были паршивыми, но ожидаемыми. Так сказать, мои худшие опасения подтвердились: дым сделал своё дело.

– Ты мне вот что скажи, – я задумался на миг, и продолжил. – Следы… ну, которые ты видел… они не пошли дальше?

– Нет. У кромки оборвались. Но, Стас, они не ушли. Сделали круг. Следы путаные. Стояли, топтались. Прикидывали, видимо, откуда подход удобнее. Ходят вокруг да около… И ещё одно. Следы ночные: шли до росы, в темень. Не стал Стёпка утра дожидаться. Торопится.

Я посмотрел на Зыкова. Лицо старшины было каменным. Он понимал всё не хуже меня: если эти двое найдут гать, лагерь перестанет существовать.

– Собирай наших, – сказал я. – У кострища.

На «совещании» присутствовали: Зыков, Фрол, Архип, Гена, Ганна и Чук. Петьку мы оставили на посту. Ганна, слушая, перебирала на расстеленной тряпице грибы – еда в лагере не заканчивалась только потому, что её никогда не бывало вдоволь.

– Итак, – я обвёл всех взглядом. – Кулаковы вышли на след. Зыков нашёл свежие следы у северной кромки. Есть предположение, что они знают о том, где мы, но примерно. И дым им очень хорошо в этом помог.

Повисла тяжёлая тишина. Только где‑то далеко прокричала неугомонная птица.

– Значит, надо уходить, – неожиданно для всех заявил Сидоров, нервно сжимая ремень винтовки. – Снимаемся, уходим глубже.

«Чего‑чего? – я был искренне удивлён его заявлением. Ну… потому что Гена, свой. Вот до мозга костей свой! – Что с тобой приключилось за эти дни, а, Гена?»

– Куда уйдём? – Фрол покачал головой. – Там, за дальней грядой, топь непроходимая. Снаряжения нет, бабы, дети, раненые. Похороним всех в трясине.

– Гена, выдохни, – я потёр переносицу, пытаясь унять стук в висках. – Уходить нельзя. Если мы сдвинемся с места, потеряем единственное преимущество: мы тут живём, а они в гости пришли. Янка остаётся при погребе, с Дашей и Верой. Петька – на посту. Ганна, – я повернулся к девушке, – рассказывай про братьев. Всё, что тебе про них говорили.

Ганна не сразу ответила. Смотрела на Сидорова, словно тоже пыталась понять, что только что произошло, и только потом заговорила:

– Сама я их в глаза не видела. Всё, что есть, – с чужих слов, что в Новиках люди рассказывали.

– И всё же, – я вопросительно уставился на девушку. – Тебе же рассказали, что вот, есть такие‑то, такие‑то…

– Ну, если с этой точки зрения, – Ганна задумалась. – Могу предположить, что Степан жадный, как собака на сене. Ваня – трус. Не телом слаб лоб здоровый, – а духом. Забитый, делает всё, что Стёпка скажет. Бесхребетный. Если Стёпка скажет убить – убьёт, но сам инициативы не проявит. Стёпка – вожак.

– Оружие? – коротко спросил Зыков.

– А это я откуда могу знать? – нахмурилась Ганна. – Я и так, считайте, создала вам образ.

– У Стёпки двустволка, я думаю, – забормотал Гена. – Они же браконьеры, армейского оружия у них отродясь не водилось. Мосинки – и той в помине нет.

– Значит, двустволка и, возможно, берданка, – я кивнул сам себе, прикидывая тактику. – Это если по минимуму. Но давайте думать шире.

Я прошёлся взглядом по лицам собравшихся.

– Вот мы знаем, – заговорил я, подбирая слова. – Ничего. Вот ни черта конкретного. Мы имеем двух далёких от закона людей, которые живут в этих местах, судя по всему – давно. Браконьеры. Значит, лес знают и очень хорошо.

Я поднял палец.

– Зыков, следы глубокие? Человек шёл налегке или с грузом?

– Налегке, – Зыков ответил не задумываясь.

– Вот. Значит, они пока не идут на нас, а прицениваются. И у нас есть немного времени, пока они не решились. Но это время… сами понимаете, явно не одни сутки, гораздо меньше.

Я посмотрел на каждого.

– Значит, они будут выжидать. Подходить, смотреть, считать. И когда решат, что шансы на их стороне – ударят с близкого расстояния.

– Если они пошли по следу дыма, – продолжила Ганна, глядя мне прямо в глаза, – значит, думают, что лагерь где‑то рядом с сухими гривами. Они будут искать сухое место, поляну, избу. И если они видели это, – она указала на наш лагерь. – раньше, то скоро придут сюда.

– Поэтому мы должны действовать первыми, – подхватил я. – И ударить там, где они не ждут.

Я посмотрел на стариков. Фрол и Архип переглянулись.

– Тропы, – сказал Архип. – Есть старые охотничьи тропы. Они к лагерю не ведут, но выходят на те самые сухие гривы, к западу отсюда. Мы по ним раньше ходили, когда грибы да ягоды брали.

– Отлично, – я кивнул. – Значит, так… вот как мы поступим. Создадим ложный след! Фрол, Архип – вы пойдёте по одной из этих троп.

– И? – послышался ответ Фрола. – Зачем?

– Надо бросить там мусор… что‑то типа старой тряпки, гильзы или банки из‑под консервов. Кровавые бинты от перевязки умершего немца, обрывок немецкой тряпки – что угодно, лишь бы было похоже, что там люди проходили. Пусть думают, что мы обосновались на гриве. Сами там не появляйтесь! Сделали дело и обратно, другой дорогой. Даже мёртвый немец сегодня ещё поработает на нас.

Старики молча кивнули. Фрол посмотрел на Архипа, тот еле заметно вздохнул, но возражать не стал.

– Зыков, – я повернулся к старшине, – основная сила – это ты и Гена. То есть засада – с вас! Ганна покажет вам место. Тропа должна быть узкой, чтобы им некуда было отступить.

Зыков хмыкнул, оценивая тактику.

– Есть одна тропа, – Ганна чуть прикрыла глаза, вспоминая. – Вернее, просека между двумя омутами. Я по ней вчера выходила, когда край топи обходила. Туда только по одному пройдёшь, и то боком. Если они туда сунутся, им деваться некуда будет. Впереди – трясина, назад – мы.

– Хорошо, – я обвёл всех взглядом. – Теперь самое сложное. Нужна приманка. Зыков видел, где они топтались у северной кромки. Они туда вернутся – другого удобного захода у них нет. Кто‑то должен показаться им именно там, провести к ложной тропе так, чтобы они заметили, но не поймали. Показаться на секунду и исчезнуть.

Повисла пауза. Взрослые переглядывались. Приманка – это самоубийца. Один неверный шаг, один выстрел двустволки в упор и готово. Я уже думал, что придётся идти самому, несмотря на температуру и трясущиеся руки, когда из‑за спины Зыкова вышел Чук.

– Я пойду, – сказал он.

Мальчишка стоял, засунув руки в карманы.

– Нет, – я отрезал. – Исключено.

– Я тут вырос, – Чук не отвёл взгляд. – Я эту топь с закрытыми глазами знаю. Я знаю, где можно пробежать по кочкам, а где надо лечь в грязь и не дышать. Я лёгкий, они меня не догонят. Доверьтесь мне, командир.

Я смотрел на него и если честно, не хотел соглашаться. Только вот, парнишка был прав. Кто если не он? Ганна? Устанет. Петя? Он эти места не знает. Старики от такой погони не уйдут – тут ноги нужны, а не опыт.

– Идёшь только до просеки, – всё же, забормотал я. – Показываешься. Поворачиваешь. Уходишь в сторону, к гати. Не вздумай геройствовать. Если выстрелят – падай в воду и лежи.

– Сделаю, – просто ответил Чук.

– Теперь по стволам, – сказал я. – Пулемёт остаётся в лагере. Фрол, как вернёшься с тропы – сядешь за него: гать с него простреливается вся, до последней слеги. Архип, автомат при тебе, но ты след кладёшь, а не воюешь. Зыков, Гена – винтовки, и работать накоротке, прикладами: выстрел на болоте слышно до самой Кукуевки. Мне и Чуку – «Парабеллумы». MP‑40 оставлю Даше. Так, на всякий случай.

– Богато живём, – хмыкнул Зыков. – Глядишь, к зиме танком разживёмся.

– Типун тебе, старшина. Всё, – я махнул рукой. – Зыков, Ганна, Гена – выдвигаетесь. Фрол, Архип – за ложным следом. Чук – за мной. Через полчаса пойдёшь на исходную.

Все почти сразу же разошлись. Я остался стоять у кострища. Ноги дрожали. Жар снова начал брать своё, но я стиснул зубы так, что заныли челюсти.

Из погреба, кряхтя, поднялась Даша.

Я обернулся и заметил, что она выглядела иначе. Добрее, что ли… А может, просто спокойнее.

– Стас, – она подошла ко мне. – Вера приходит в норму.

– Это очень хорошие новости!

– Ночь прошла, температура не подскочила. Теперь могу сказать наверняка: выкарабкается. А дальше… – она опустила голову, и я всё понял сам.

Нужно подумать, где, в какой деревне приютить Веру с ребёнком, ведь она не вынесет всех наших походов. Ей нужен дом, нормальная еда, мир вокруг. Хотя… какой мир?

Я не стал говорить Даше спасибо обычными, дежурными словами. Просто посмотрел ей в глаза и кивнул. Она кивнула в ответ и пошла обратно к погребу…

Перед самым выходом я подошёл к яме с пленными – глянуть напоследок.

Немцы сидели смирно. Шрайбер поднял голову на звук шагов – спокойно, без суеты, с той самой лёгкой, невозмутимой полуулыбкой на губах. Будто не в яме сидел, а в приёмной у начальства.

Я смотрел на него сверху вниз и думал: вот сидит человек, который наверняка знает больше, чем мы думаем. Вчера Зыков собирался расколоть его с утра – не вышло, утро у нас нынче другое. Сначала обезопасить лагерь, потом допрос.

Правда, было ещё кое‑что. Если у нас всё получится и этих браконьеров мы найдём, обезвредим, то появится новая проблема. Как отреагируют в деревне из‑за их пропажи? Поймут, что мы реально здесь, или будет что‑то другое?

В самый разгар этих раздумий ко мне подошёл Чук.

– Пора? – спросил он шёпотом.

Я оглядел его. Блин, ну ведь он моложе меня выглядит. Точнее, моложе этого «Стаса». Совсем худой, мелкий, с острыми скулами и торчащими ушами. Ему бы что‑то другое, но не эту войну…

– Пора, – я положил руку ему на плечо. – Чук, если что‑то пойдёт не так…

– Не пойдёт, – оборвал он меня. – Я вернусь.

И после этих слов, он ушёл…

* * *

Ждали мы очень долго.

Лагерь за спиной затих. Фрол, как и договаривались, сел за пулемёт у гати. Даша с MP‑40 осталась у погреба, рядом с Верой, ребёнком и Янкой. Петька сидел на посту и, наверное, впервые в жизни хотел оказаться где угодно, только не там, где ему приказали быть.

Всё было готово, и я, ожидая врага, сидел на пеньке в назначенном месте и слушал. В руке сжимал «Парабеллум». От сырости снова пробирал озноб: отвар держал до полудня, а потом тело напомнило, что я не выздоровел, а просто временно перестал разваливаться.

Ближе к полудню, когда туман немного рассеялся, но солнце так и не пробилось сквозь серую пелену, наконец началось.

Сначала послышался звук: хруст валежника где‑то в стороне ложной тропы. Потом тяжёлый топот, как будто кто‑то бежал.

Я слез с пенька, отошёл в сторону и вытянул «Парабеллум» перед собой.

Из кустов на тропу, ведущую к просеке, выскочил Чук. Он бежал, низко пригибаясь, перепрыгивая через корни. За ним, в двадцати шагах, ломился мужик, с рыжей бородой и двустволкой в руках. За «рыжим», чуть отстав, мелькал второй.

Чук влетел в узкую горловину между омутами и… исчез. Просто растворился в зарослях осоки и мха, как рыба в воде.

Бородатый на секунду замер, опустив ружьё. Он не понял, куда делся мальчишка. Огляделся. Второй налетел на него сзади, едва не сбив с ног.

– Куда⁈ Куда он делся⁈ – зашипел бородатый, поводя стволами.

– Там нет никого, Стёп!

Ага, значит рыжий это Стёпа, а второй – Ваня. Ладно, будем знать.

– Давай, уйдём⁈ – не унимался Ваня. – Тут трясина!

Стёпка вскинул двустволку туда, где только что мелькнул Чук.

Я уже тянул «Парабеллум» на линию выстрела, понимая, что если он нажмёт – вся наша тихая охота пойдёт к чёрту.

И в этот момент Зыков дал сигнал: короткий свист, имитирующий птицу.

Гена Сидоров как чёртик из табакерки выскочил из‑за толстой коряги справа от Стёпы. Он не стал тратить время на окрик. Ударил прикладом винтовки снизу вверх, целя в руку с двустволкой.

Стёпка взвыл, роняя ружьё. Один курок всё‑таки щёлкнул, но ствол уже ушёл в мох, и выстрела не было. То ли пустой патронник, то ли старый капсюль дал осечку. Я в такие подарки судьбы не верил, но принимать их умел.

Стёпка инстинктивно левой рукой полез за голенище сапога, куда, видимо, засунул охотничий нож, но Гена был быстрее. Второй удар, наотмашь, сбил браконьера с ног. Третий был уже лишним – злым, с выдохом, как будто Гена бил не человека, а всё, что за эти дни загнало его в болото. Зыков шагнул и придержал его за плечо.