Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 63 страниц)

У первой стрелки тачку перехватил другой рабочий. Мы с Геной пропустили бригаду вперёд, отстали на два шага и нырнули в промежуток между вагонами.

Сидоров снова вышел вперёд.

Мы остановились у штабеля шпал, и я привалился к нему плечом, переводя дух. Воздуха не хватало, в груди свистело. Постоял так, пока земля не перестала качаться.

Рядом, у третьего пути, начали разгружать вагон. Я посмотрел туда – и замер.

Жерди я узнал сразу. Длинные ровные шесты, которыми кладут настил по топи, – про них Гена писал в блокноте. Потом мотки верёвки. Потом тюки.

А дальше пошло то, чего в блокноте не было.

Из вагона выкатывали лодки. Плоскодонки, лёгкие, каждую несли четверо, – такие можно спустить в любую канаву. Значит, кто‑то у них уже понял, что по нашим местам ходят не только пешком, и что вода – это дорога, а не стена.

Потом вывели собак. Потом из следующего вагона посыпались солдаты: свежие, в полной выкладке, с ранцами.

Я считал. Гена докладывал о двух ротах. Теперь прибывали новые – и конца вагонам с людьми пока не было. А на бортах платформ стояли чужие знаки – не те, что мы видели в городе две недели назад.

И ещё одно, самое важное. Всё это сгружали здесь, на разъезде, а не гнали дальше. Значит, дальше их состав не идёт: колея за станцией под немецкие вагоны ещё не перешита, и всё, что немец тянет на восток, упирается сюда – в горловину станции и эту рампу.

Плохо и хорошо одновременно. Плохо – потому что под болота везут больше, чем мы думали. Хорошо – потому что вот она, нитка. И она одна.

Я тронул Сидорова за плечо.

– Пошли. И это всё – в блокнот, отдельной страницей. Лодки, знаки, счёт.

– Понял, – шепнул Гена.

Архип возник у водокачки, как всегда, из ничего.

– Будка одна, окна заколочены, – доложил он тихо. – Дверь с той стороны, от путей. Второго поста нет. Зато у угла тропа. Свежая, натоптанная.

– Кто ходит?

– Сапоги и ботинки. Двое, может, трое. Один раз – подкованные.

Значит, к этой брошенной будке ходят чаще, чем должны ходить к брошенной будке. Может, к старику. Может, к водокачке мимо неё. Гадать было некогда, а знать – надо.

Заброшенная путевая будка возле депо стояла в тени водонапорной башни. Окна были заколочены досками, крыша просела, но дверь была целой.

Архип залёг за кучей угля – оттуда просматривалась дверь. Сидоров ушёл к разрушенной стене сарая, лицом к горловине.

– Двадцать минут, – сказал я и сунул Архипу часы. – По ним и считай. Не выйду – уходите оба. К будке не соваться, меня не искать, дальше всё как договорено.

– Двадцать, – повторил старик. Больше ничего не сказал.

Я посмотрел на эту дверь и честно проговорил себе, что делаю.

«В дома не заходим». Моё правило, я его орал на весь лес, и за него уже заплатили другие. А теперь я лез в дощатую коробку с заколоченными окнами и одним выходом, к человеку, которого видел первый раз в жизни.

Второй раз нарушаю. Как и в кордоне – не бесплатно.

Дверь я подпёр маслёнкой, чтобы не закрылась. Внутрь шагнул боком и встал не посреди комнаты, а слева от проёма, спиной к стене, так, чтобы между мной и улицей ничего не было.

На столе горела керосиновая лампа, прикрученная почти до нуля. Свет шёл снизу, и лицо человека за ней сначала было просто пятном. Потом глаз привык.

Ровесник деда. Такой же седой, с глубокими морщинами, с тёмным обветренным лицом. Руки только другие: тяжелее, и в кожу намертво въелся мазут, который не отмывается ничем.

– Стас Ковальчик. Рад видеть тебя живым, – сказал он без удивления. – Я видел тебя на перроне в первый день войны. И деда твоего… думал, ты уехал вместе с ними, а тут вон оно как получилось.

– Получилось то, что получилось, – сухо ответил я.

Он достал самокрутку, чиркнул спичкой, затянулся и кивнул на табуретку напротив.

– Садись.

Я не сел. Стоял у стены, там, откуда видна дверь, и смотрел на него.

– Ты передал сведения, – сказал я. – Мы проверили. Вагоны, путь, караул. Всё совпало.

– Я знаю, что совпало, – он пожал плечами. – Иначе бы ты не пришёл.

Он не начал с предложения диверсии. Он не стал расхваливать свои возможности или жаловаться на немцев. Вместо этого он прищурился и спросил:

– Третья бригада ещё в депо?

Я замешкался. Вот что я должен был ему на это ответить?

– Понятия не имею, – сказал я.

– А «Эшки»? – продолжил Богатырёв. – Где они?

– Кто? – не понял я.

– Паровозы серии Э, – пояснил он. – Те, что с довоенным клеймением.

– «Эшки»… – я пошарил в чужой памяти, но она молчала. – Не знаю.

– Иван Максимов ещё работает?

– Нет. Его в первый день под завалом придавило. Жив или нет – не знаю.

Злился я ровно полминуты. Стою под чужими фонарями, двадцать минут горят, а меня экзаменуют по депо.

– А Михалыч? Тот, что взял Фёдора в паровоз?

О, это я знал.

– Уехал вместе с ним, – сказал я. – В первый день войны.

Богатырёв кивнул, словно ожидал такого ответа. Он смотрел на меня, и в его глазах было что‑то вроде оценки.

– Какой паровоз водил Фёдор? – спросил он.

– Я понятия не имею, – ответил я. – Что за допросы? Машинистом был мой дедушка, а не я! Когда война началась, я только собирался идти стажёром!

– А золотники на ней какие стояли?

Вот тут можно было ляпнуть наугад. «Плоские». «Цилиндрические». Полсекунды у меня на это и ушло.

А потом дошло, что он делает.

Он не экзаменует. Он проверяет – единственным способом, какой у него есть. Ровно так же, как я его проверял вагонами и караулом. И если я сейчас начну умничать, он услышит: человек тридцать лет слушает, как ему врут про сорванный график.

– Не знаю, – сказал я. – И не узнаю, сколько ни спрашивайте.

Богатырёв не отвёл взгляд.

– Ладно, – сказал он. – Про железо ты не знаешь. Тогда не про железо. Дом какой?

– Тельмана, семнадцать.

– Бабку как звали?

– Ядвига.

– Кот был?

Я промолчал на секунду дольше, чем надо.

– Мурзик, – сказал я. – Рыжий.

И меня повело. Не от болезни – от слова. Перрон, гарь, расплетённая косичка и «поклянись, что вернёшься за ним». Кот сейчас спал на болотном острове, у Петькиной телогрейки, за много вёрст отсюда. Из всего, что я людям обещал, это оказалось единственным, что я пока сдержал.

– За что Фёдор соседу при всех пинка дал? – спросил Богатырёв.

– За дрова. Тот их со двора таскал.

Старик коротко выдохнул через нос – будто что‑то у себя внутри закрыл.

А меня скрутило кашлем. Не вовремя, зато честно: я согнулся, зажал рот кулаком, переждал. Потом разжал ладонь и посмотрел на неё раньше, чем сообразил, что делаю это при чужом.

Чисто.

Сегодня чисто. Даша была права: это не значит ничего.

– Значит, не врёшь, – сказал он наконец. – Это хорошо. Те, кто врёт, обычно начинают умничать. А ты признал, что не знаешь.

– Теперь я, – сказал я.

Он поднял брови.

– Про сестру мою вы откуда знаете? Про Зосю.

– Депо знает всё, – он пожал плечами. – Фёдор ею хвастался. Девять лет, косички, читает быстрее взрослых.

– А про то, что Михалыч взял деда в паровоз? Вас там не было.

– Не было, – согласился он. – Мне это его кочегар сказал. Он в тот день не поехал: у него мать под завалом осталась. Живой, ходит. Только не говорит больше.

Он отвечал ровно, без обиды и не торопясь. Врать так, чтобы каждая мелочь была проверяемой и при этом бесполезной, умеют немногие. Правду так говорят чаще.

– Кто ещё про Ковальчиков спрашивал? – сказал я. – За последний месяц.

Богатырёв помолчал. Дольше, чем на всех предыдущих вопросах.

– Спрашивали, – сказал он. – Потом скажу.

– Сейчас.

– Сейчас – дело, – отрезал старик. – Времени у нас с тобой на двоих меньше, чем ты думаешь.

Он раздавил самокрутку о край стола.

– Давай так, – сказал он. – Движение, пути, стрелки и железнодорожные люди – моя часть. Я знаю, когда и куда пойдёт состав, сколько в нём вагонов и кто его охраняет. Это моя территория.

Он показал пальцем на меня.

– Оружие, прикрытие и отход – это твоё. Ты военный, я – машинист. Каждый делает то, что умеет.

Я кивнул. Это было справедливо.

– Среди работников есть группа, – продолжил Богатырёв. – Саботажники. Они могут немного замедлить работу, испортить путевой инструмент, перепутать ведомости. Но у них нет оружия. Нет защищённой связи, безопасных явок. И главное… у них нет возможности вывести семьи после провала. Возьмут одного – возьмут и семью. Жену, детей, свояка. По списку, с того же двора.

– Я понимаю, – сказал я.

– Я предлагаю повредить линию, – сказал Богатырёв. – Так, чтобы задержать немецкое снабжение. Пустить состав под откос или разрушить путь. У меня есть люди, которые могут подготовить путь. Но нам нужно прикрытие, чтобы они не попались, и план отхода, если что‑то пойдёт не так.

Я молчал, обдумывая его слова.

– Я не обещаю участия, – сказал я. – Пока не узнаю состав поездов, охрану, возможность отменить удар и цену для гражданских работников. Если из‑за нашей диверсии немцы расстреляют полдепо, это не поможет нашему делу.

– Немцы не расстреляют полдепо, – возразил Богатырёв. – Им нужны работники. Но они могут взять заложников.

– Вот об этом я и говорю, – кивнул я. – Сколько у вас людей?

Богатырёв помолчал.

– Имён я тебе не назову, – сказал он. – Ни одного. Пока не увижу, что вы вообще что‑то можете.

– Имена мне и не нужны, – сказал я. – Наоборот. Чем меньше я знаю, тем меньше скажу, если меня возьмут. И вы про нас должны знать ровно столько же. То есть ничего.

Он посмотрел на меня по‑другому. Так смотрят, когда человек напротив вдруг оказывается не тем, за кого его держали.

– Мне нужно другое, – продолжил я. – Сколько рук и что они реально могут: задержать, перепутать бумагу, подложить, снять. Кто у вас решает – вы один или ещё кто‑то. Связной должен быть один и всегда один и тот же: не рабочий сегодня, не племянник завтра. Где вы сами будете, когда рванёт. И самое главное – куда уходят семьи.

– Куда уходят семьи, – повторил он.

– Да. Не «если возьмут», а сразу. В ту же ночь, до того, как мы тронем рельсы. Иначе это не операция, а расстрельный список. В таком я не участвую.

Богатырёв долго молчал. Потом кивнул – коротко, по‑рабочему, будто принял наряд.

– Разумно, – сказал он. – Про семьи я думал. Только выводить их некуда.

– Значит, сначала найдём. Не на базе и не в Новиках. Пока семьям некуда уходить, рельсы не трогаем.

Он наклонился вперёд и продолжил:

– Один из ближайших составов доставит подразделения, предназначенные для прочёсывания района Новиков и прилегающих болот.

– Просто пехота?

– Если бы. – Он качнул головой. – Охранный батальон. С ними полицейские из местных, проводники, собаки. А саму линию прикроют бронедрезиной. Ваши болота им поперёк горла встали.

Батальон.

Не взвод с собаками, который мы уже водили по воде за нос. Батальон.

– Когда? – спросил я.

– Через два дня, – ответил Богатырёв. – Может, через три.

Я стоял и считал – так, как считают чужую задачу, чтобы не мешала своя злость.

Жилые ямы в один накат. Вместо амбразур – щели. Готов один лазарет, а в нём лежачие, которых Даша никуда не поведёт. И люди, половина которых ещё толком не держит винтовку.

А у меня двое суток от выхода, и вторая встреча – завтра ночью. На бумаге успевал: после неё сразу в лес, и к полудню – на базе. На бумаге у меня последние дни вообще всё выходило складно.

Стоит Богатырёву задержаться на час, постам перекрыть горловину или моим лёгким вспомнить о себе – и срок сгорит. Зыков дождётся назначенного часа, поднимет базу и уведёт людей резервной ниткой. К станции не пойдёт: я запретил, а он приказы выполняет.

Но хуже было другое. Предупреждение о батальоне придёт к людям только через сутки. Сутки, когда у нас на счету каждая лопата и каждая волокуша.

Значит, Архип уходит сегодня. Не завтра – сегодня. Один он пройдёт быстрее и доведёт приказ без бумаги. Зыков начинает готовить эвакуацию сразу, а не после моего возвращения.

А я останусь в городе ещё на сутки – с одним Геной и без разведчика.

Плохо. Хорошего на столе не лежало вообще.

– Мне нужно точное время, – сказал я. – И маршрут.

Богатырёв поднялся с табуретки.

– Принесу тебе два расписания, – сказал он. – Одно – то, что висит на стене и по которому у них всё красиво. Второе – как поезда ходят на самом деле. Разница между ними и есть вся наша война.

– Завтра, здесь же, в этот же час, – сказал я. – По вашему времени.

– По нашему, – согласился он и усмехнулся одним углом рта.

Двадцать минут были на исходе. Я чувствовал их спиной – как там, за стеной, Архип отсчитывает последние минуты.

Я шагнул к двери, подобрал маслёнку и уже взялся за скобу, когда старик заговорил снова. Негромко, в спину:

– Стас.

Я обернулся.

Он стоял над лампой, и свет резал его лицо снизу, отчего глазницы сделались чёрными.

– Ты спрашивал, кто про Ковальчиков спрашивал. – Богатырёв помолчал. – Про сестру твою, про Зосю, меня спрашивают не первый раз. И не наши…

Глава 11

– Не наши, – повторил я.

Маслёнка была уже в руке, дверь приоткрыта, и двадцать минут, которые я сам себе отмерил, догорали за стеной, в кулаке у Архипа. Уходить надо было секунду назад.

Я не ушёл.

– Кто?

Богатырёв прикрутил фитиль ещё ниже. Лампа стала как уголёк в печи.

– Двое приезжали. Разные. – Он говорил тихо, ровно. – Первый – этот, из полевых, с бляхой на пузе. Ходил по депо, орал, списки требовал. А второй в штатском. Плащ хороший, ботинки городские, чистые. И по‑русски чисто. Слишком чисто, понимаешь? Как по книжке читал. У нас так никто не говорит, у нас у каждого своя каша во рту.

– Что спрашивал?

– Не про паровозы. – Он смотрел мне в переносицу. – Про Ковальчиков. Где Фёдор. Каким составом ушёл. Кто его в паровоз брал. Есть ли внук. Есть ли девочка. Сколько девочке лет.

В сарае было тепло, а меня продрало холодом от затылка вниз. Не от болезни. Это я к тому времени различал хорошо.

Зося. Девять лет. Косички, одна расплетена.

Кто‑то в чистых городских ботинках стоял в чужом депо и спрашивал, сколько ей лет.

«Тот, кто не может найти человека, ищет его через родню. Это работает в любой армии и в любом веке. Вопрос один: кому я так понадобился, что меня ищут через девятилетнюю девчонку за тысячу вёрст отсюда?»

– И что вы сказали?

– Что Фёдор уехал двадцать второго и где он теперь – один бог знает. – Богатырёв пожал плечами. – Что внук на перроне остался. Что внук, надо думать, там же под насыпью и лёг, в тот день там много кто лёг.

Соврал. Жандарму. Про пацана, которого видел один раз в жизни, издали, на перроне.

Это ещё ничего не доказывало. Врут и те, кто потом сдаёт, – врут даже охотнее. Но человек, который так врёт, хотя бы знает цену вопроса.

– Ещё придут – что скажете?

– То же самое. – Он усмехнулся одним углом рта. – Я памятью не богат. Старый.

Двадцать минут кончились. Я чувствовал это спиной, как чувствуют сквозняк.

– Договорим завтра.

– Завтра не сюда, – качнул он головой. – Сюда больше не ходи. Место передам через рабочего.

Вот это мне не понравилось.

Человек, который меняет правила сразу после первой встречи, делает это по одной из двух причин: он тебя бережёт – или он тебя ведёт туда, где удобнее не тебе.

Только тропа у угла этой будки, про которую доложил Архип, мне нравилась ещё меньше. Свежая, натоптанная. Сапоги и ботинки, двое‑трое. Один раз – подкованные.

Я толкнул дверь плечом и вышел в холод.

* * *

Архип поднялся из‑за угольной кучи так, будто он там из земли рос.

– Двадцать одна, – сказал он. Не в упрёк. Просто цифра.

– Знаю. Слушай задачу. Идёшь сейчас. Один, на базу. Зыкову передашь дословно.

Он кивнул и чуть повернул ко мне ухо. Записывать он не умел. Зато держал в голове тропы, которых нет ни на одной карте, и чужие слова держал так же.

– Первое. Сюда идёт охранный батальон. С ним полицейские из местных, проводники, собаки. Два дня, может, три. Линию прикроют моторной дрезиной с бронещитами и пулемётом. Второе. Эвакуацию лазарета готовить сегодня же: волокуши, настил, резервная нитка. Не выносить – быть готовыми вынести за час. Третье. Мой срок – не двое суток, а трое. Считает с того же часа. Не вернусь через трое – уводит людей и не ищет. Четвёртое. Фрола с Чуком – к сухой гриве, к вешке, где мы стояли. Чук доводит и назад, в город не суётся. Фрол идёт со мной, со всем подрывным, что у него есть. Повтори.

Он повторил. Слово в слово. Потом ещё раз, потому что я велел.

– Понял, командир.

– Иди.

Он ушёл между вагонами, и через три шага его уже не было.

А я стоял и считал, во что мне это встало.

Я отдавал единственного разведчика и вытаскивал в город единственного сапёра. Возьмут нас с Фролом вместе – у отряда не останется ни человека, который умеет обращаться со взрывчаткой, ни самой взрывчатки.

И был ещё один узкий момент, который я проглотил и озвучивать не стал. Приказ шёл без бумаги, через одного человека. Не дойдёт Архип – Зыков в назначенный час поднимет базу и уведёт людей резервной ниткой.

И будет прав.

* * *

Из города мы вышли перед рассветом, по канаве, вдоль зольного отвала, и залегли в полутора верстах от насыпи – в старой яме для гашения извести, на самом краю болота. Яма лежала под той самой сухой гривой, шагах в двадцати от вешки, которую мы заранее назначили местом сбора. Стенки осыпались, дно заросло крапивой в мой рост. Сверху Гена натянул кусок толя, найденный тут же.

День провалился в тяжёлый сон. Проснулся после полудня, когда толь над головой уже нагрелся, а во рту стоял вкус извести и горькой коры.

Кипятить было нечем и не на чем – дым в двух шагах от станции это приглашение. Я развязал Дашин узелок и сжевал щепоть коры всухую. Кора горчила так, что сводило скулы и слезились глаза.

«Мерзкий. Пей».

Права была по всем пяти пунктам, и это раздражало отдельно.

Кашель приходил дважды. Я откашлялся в рукав, лёжа на боку, и долго ждал, пока отпустит ломоту под рёбрами.

Гена спал сидя, уронив голову на колени, и во сне двигал пальцами, будто крутил ручку аппарата. Я лежал, смотрел в толь над головой и думал не про стрелки и не про эшелоны.

Про чистые городские ботинки.

Я обещал Зоське кота. Кот был жив и спал сейчас в Петькиной телогрейке на болотном острове. Больше у меня для неё ничего не было – и, выходит, теперь и это надо было беречь так, чтобы никто не догадался, что у меня вообще что‑то есть.

* * *

К вечеру Чук привёл Фрола.

Пацан вынырнул из ольшаника без звука, босой, с ободранными до крови щиколотками, и первым делом доложился – коротко, по‑зыковски, как его учили:

– Дед Архип дошёл к утру. Старшина всё принял. Лазарет собирают.

– Молодец. Обратно один?

– Мне велено не соваться, – он мотнул головой. – Доведу и назад.

– Правильно велено.

Фрол вылез следом, злой, мокрый до пояса и с мешком за спиной. Вместо приветствия он оглядел яму, крапиву и толь.

– Ну и дыра. Я думал, у нас на болоте сыро.

Я даже улыбнулся. Первый раз за двое суток.

Чук ушёл обратно засветло, унося одну фразу для Зыкова: «Трое суток от первого выхода. Без изменений». Врать своим я не любил, но правду в такие дни носят только тогда, когда её есть куда донести.

Через час Гена ушёл к переезду, где рабочий должен был передать новый адрес. Вернулся уже в темноте, дважды обойдя нашу яму с разных сторон.

– Хвоста не заметил, – доложил он. И тут же, как всегда, добавил: – Но головой не поручусь. Сарай между путями и болотом. Вход со стороны станции, сзади выбиты доски. У двери три полена крестом. Если лежат иначе – не заходим.

* * *

Место Богатырёв выбрал мудрёное.

Сарай на отшибе, между станционными путями и началом болот, обвалованный землёй по самые окошки, – не то бывшая ледня, не то хозяйский погреб, которому нарастили сруб.

Я обошёл его кругом раньше, чем зашёл внутрь. Дверь – одна. Зато в задней стене, за прелой поленницей, был провал: доски выбиты, лаз в человека шириной, а дальше – канава и осока.

Два выхода. Уже не ловушка.

Внутри горела керосиновая лампа, абажуром ей служила консервная банка с прорезями. Тусклый свет резал глаза после темноты, и я несколько секунд привыкал, вглядываясь в лица. Сидоров уже сидел на перевёрнутом ящике, Фрол устроился на охапке сена, поближе к свету. Богатырёв стоял у кривого стола, сколоченного из горбылей.

Про то, что старика к нашей базе не поведут ни при каком раскладе, мы условились ещё в яме. Возьмут кого‑то из нас – хвост выведет на пустой сарай, а не на людей.

– Ну, показывай, – сказал я, опускаясь на чурку у входа, спиной к стене, лицом к двери.

Богатырёв вытащил из‑за пазухи свёрток из промасленной тряпки. Развернул. На стол легли две тетради в клеёнчатых обложках.

– Вот это – официальное расписание. Переписал своей рукой.

– А бумагу? – спросил Гена.

– А бумагу со стены не унесёшь, – старик посмотрел на него как на маленького. – Хватятся в тот же час. И первым спросят с того, кто в диспетчерскую вхож. Меня и спросят.

Он раскрыл тетрадь. Столбцы, аккуратные, с наклоном, как пишут люди, которые всю жизнь заполняли бланки.

– Товарный в семь сорок. Отпускной, для ихних, в восемь двадцать. Угольная хозчасть ровно в девять. И сразу говорю: время везде немецкое. Я иначе и не пишу.

Сказал он это буднично, как «здравствуй».

А я вспомнил, как он гонял меня через рабочего с этим самым «по немецкому», и понял, что старик проверял меня не один раз и, наверное, проверяет до сих пор.

– А зачем две? – Фрол ткнул пальцем в стол. – Расписание – оно и есть расписание. Что там ещё придумывать?

– Затем, что по этому у них всё красиво, – сказал Богатырёв и шлёпнул ладонью по второй тетради. – А вот тут – как поезда ходят на самом деле. Я это три недели с поста писал, из дежурки, когда своя смена. Смотрите.

Гена подтянул тетрадь к себе, прищурился, поводил пальцем по строчкам. Я подвинулся ближе, заглядывая через его плечо.

– Вот, – сказал он и остановил палец. – По бумаге товарный в семь сорок. У тебя – в восемь пятьдесят. Час десять разницы.

– Потому что в семь двадцать загнали военный эшелон. Товарный убрали в тупиковую ветвь и держали, пока военный не разгрузился. Час десять он там и простоял.

Гена поднял на меня глаза. Он уже понял. Я тоже.

– Официальный график нужен, чтобы составы лбами не встретились, – сказал я. – А военные идут по приоритету. И в бумагу не вписываются вообще.

– Верно, – кивнул Богатырёв. – Немцы порядок любят на стене. А на путях у них военная необходимость. Сегодня один путь занят, завтра другой. Двигают всё по телефону: диспетчер дал добро – дежурный исполнил.

– Стоп, – я поднял руку. – Богатырёв, раздели записи. Вот тут – что видел сам, своими глазами. А вот тут – что предполагаешь, что слышал краем уха, что показалось. Без обид.

Он не обиделся. Взял огрызок химического карандаша, послюнил и начал ставить пометки на полях.

– Факт. Я видел, как состав переставили на третий путь. Видел, как дежурный вышел из будки после звонка. Слышал свисток и видел, как открыли семафор. А это – предположение: я думаю, что звонок был от диспетчера, потому что дежурный на аппарат смотрел. О чём говорили – не слышал.

Вот это было другое дело.

Врать он, может, и не врал. Только человек, который трое суток не спал, легко путает, что видел, а что додумал. На додуманном мы уже теряли людей, и я хорошо помнил, как их зовут.

– Позывные? – спросил Гена.

– Есть список. – Богатырёв полез в конец тетради и тут же честно добавил: – Только половина уже сменилась. «Пост семь», «Северная ветка», иногда просто номер. Они их крутят. Свежие дам в ту ночь, когда пойдём, – раньше смысла нет, протухнут.

– А провод? – Гена подобрался. Это была его вотчина, и голос у него стал другой, рабочий. – Где идёт линия? По столбам на изоляторах или в кабеле? Сколько жил? Аппарат какой – с ручкой?

– По столбам, вдоль пути. Аппарат с ручкой, как везде.

– Значит, врезаться можно, – сказал Гена.

– Значит, сам и посмотришь, – сказал я.

Богатырёв присел на корточки, выгреб из кармана горсть камешков и щепок и разложил прямо на земляном полу. Чертить он не стал.

– Вот основной путь. – Длинная щепка. – Вот стрелочный перевод. – Короткая, поперёк. – Вот тупик с разгрузочной рампой, в хвосте станции. – Камешек. – А вот будка. – Второй камешек, рядом. – Стрелка переводится из будки, туда же от диспетчерской идёт телефон. Будка, стрелка, тупик – всё в одном кулаке.

– Немцы дураки, что ли? – Фрол наклонился над камешками. – Не охраняют?

– Охраняют, – Богатырёв пожал плечами. – Только не так, как саму станцию.

Я смотрел на щепки и прикидывал.

Перережем связь – они найдут обрыв, вызовут бригаду и починят за пару часов. Испортим рельс – заменят за ночь.

– А если состав встанет в тупике? – спросил я. – Что они сделают?

– Переставят, – не задумываясь ответил старик. – Стрелка исправна – перецепят и вытащат на запасные.

Вот и ответ.

– Значит, бить надо не по связи и не по рельсу, – сказал я медленно, вслух, потому что так думается лучше. – Бить надо по тому, что нельзя быстро переставить и нельзя быстро заменить.

– По стрелке, – сказал Фрол в темноту.

– Сначала мы на неё посмотрим. Своими глазами, всю ночь, от звонка до последнего движения. Слушайте задачи.

Они подобрались. Даже Богатырёв.

– Гена. Линия. Где идёт, сколько жил, где к ней можно встать так, чтобы тебя не было видно ни с путей, ни с дороги. И часы. Засекаешь по секундам всё, что делает дежурный: звонок, выход, стрелка, семафор, возвращение. Всё.

– Понял.

– Фрол. Механизм. Но к рабочей стрелке ты не полезешь.

Старик поднял голову.

– А как я его тогда пощупаю? Глазами с холма?

– Богатырёв. На станции есть такой же перевод, брошенный? Чтобы не ходили.

Старик подумал ровно секунду.

– Есть. На старом запасном, за зольным отвалом. Заросший весь. Немцы туда не суются, там и путь‑то в траве.

– Вот там и щупай. Руками, сколько надо, хоть до утра. К рабочей мы подойдём один раз – уже зная, что делаем.

Фрол пожевал губами.

– Умно, – буркнул он наконец. – Я бы полез.

– Знаю, что полез бы. Потому и говорю.

– А я? – спросил Богатырёв.

– А вы остаётесь.

Он выпрямился.

– Я эти пути тридцать лет ногами меряю.

– И потому вы мне нужны на станции, в дежурке и живым, а не в кустах у насыпи. У вас смена и ночной пропуск. Возьмут вас в бурьяне – и кончится не только операция. Кончится всё.

Он поспорил ровно две фразы и сдался.

И вот это мне понравилось меньше, чем если бы он упёрся намертво. Человеку, которому очень хочется полежать ночью рядом с твоими людьми и посмотреть на них вблизи, я бы задал ещё пару вопросов. Просто пока было некогда.

– И вот ещё что, – сказал старик уже в дверях, застёгивая ватник. – С завтрашнего дня линию будут прикрывать моторной дрезиной с бронещитами и пулемётом. Ночами.

Я кивнул, будто это была мелочь.

А про себя сложил: броня пойдёт по той самой линии, вдоль которой человек уходит быстрее всего. Значит, уходить придётся не вдоль. Значит, поперёк, через открытое – и я пока даже не знал, сколько там этого открытого.

Сутки из трёх сгорели.

* * *

На разведку мы вышли в ту же ночь.

Богатырёв довёл нас до водопропускной трубы, показал в темноте рукой три направления – старый запасный, столбовую линию, зольный отвал – и ушёл на смену. Ему в дежурке и полагалось быть. Это было и его алиби, и наша страховка: если ночью что‑то пойдёт не так, он будет сидеть под лампой на глазах у своих.

Дальше мы разошлись.

Гена ушёл влево, к столбам. Фрол, кряхтя и матерясь шёпотом, уполз вправо, за отвал, к своей заросшей стрелке.

А я забрался в кусты на низком бугре, откуда просматривался и стрелочный участок, и будка, и длинная прямая, уходящая к станции.

И лёг один.

Без Архипа рядом было пусто и неуютно, как в комнате, из которой вынесли печь. Двадцать дней у меня за плечом стоял человек, который слышал лес раньше меня. Теперь я сам себе был охранением, и это тоже была цена, которую я заплатил вчера, за одну минуту, в тёмной будке.

Фонари на стрелках горели под жестяными козырьками, свет падал вниз, узкой полосой на щебень. Пахло мазутом, углём и мокрой глиной.

Смотрел я, к слову, не столько на стрелку.

Стрелку изучали Фрол и Гена. У меня была своя задача, и я себе её назначил сам: понять, как отсюда уходить.

Труба под насыпью. Канава вдоль неё. Отвал – рыхлый, следы держит, но сверху с него всё видно. Дальше – низина, осока и болото, до которого от путей выходило шагов четыреста открытого места.

Четыреста. Вот и посчитал.

Вдоль линии уходить было нельзя. Вдоль линии завтра пойдёт моторная дрезина с бронещитами и пулемётом, и от неё по прямой не убежит никто и никогда.

Значит, поперёк. Через трубу, канавой, и в воду.

Я лежал, считал шаги до каждого укрытия и запоминал, где на этих четырёхстах шагах человека видно, а где нет.

Вскоре после полуночи в будке зазвонил телефон.

Я не услышал звонка – я увидел, как в щели ставен дёрнулся свет. Потом дверь открылась, и вышел дежурный. Немецкий унтер в шинели, с фонарём.

Он прошёл вдоль пути, посветил под ноги. Потом взялся за рычаг, и стрелка лязгнула – остряки прижались к рельсу коротко и зло, будто клацнули зубы. Унтер наклонился, проверил рукой, накинул замок.

И только после этого пошёл к семафору.

«Вот так, – отметил я. – Сначала стрелка. Заперли. Потом сигнал. И не иначе, потому что иначе – под откос».

Крыло семафора поднялось, фонарь на нём сменил цвет.

Через минуту из темноты донёсся стук колёс. По основному пути шёл маневровый: приземистый паровоз с тендером и несколько пустых платформ. Он подошёл к стрелке шагом, встал, дежурный махнул ему фонарём – коротко, вниз и в сторону, – и состав, шипя, осадил в тупик.

– Сигнал, – выдохнул я себе в рукав. – Проверка. Стрелка. Замок. Семафор. Движение.

Всё было именно так, как описывал Богатырёв, только в правильном порядке. Система работала.

А потом дежурный вернулся в будку – и я увидел, как он сел к аппарату и закрутил ручку.

Он докладывал.

Я вцепился в эту мысль обеими руками и потащил её к себе.

«Он не просто исполняет. Он отзванивается обратно. Значит, у любой команды есть хвост».

Дальше пошло то, чего я не ждал.

На соседнем пути загрохотало, и из темноты со стороны станции вынырнул состав. Не маневровый – длинный, тяжёлый, шёл ходом, не думая тормозить. Я вжался в землю: пахнуло горячим железом, паром и угольной гарью, и мимо, мимо, мимо потянулись вагоны.

Пустые. С распахнутыми дверями, гулкие.

Порожняк уходил назад. Туда, откуда пришёл гружёным.

«Оборот, – понял я. – Они гонят сюда гружёные, вываливают всё у рампы и гонят пустые обратно. Одна нитка, и по ней всё ходит туда и сюда, как челнок».

Хвост порожняка прогремел и растаял, и в наступившей тишине вдруг зашипел маневровый в тупике.

Он тронулся. Медленно выкатился обратно на основной путь – и встал поперёк, перегородив и его, и выход из тупика.

– Что за чертовщина? – шепнул я в мох.

Из будки вылетел дежурный. Он орал и махал фонарём так, что свет метался по щебню. Машинист высунулся из окна, ответил что‑то в темноту. Никто никого не слышал.