Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 63 страниц)

Глава 20

Даша влетела в хату, и её обдало смрадом: кровь, вперемешку с мочой, потом и табаком. Хата была маленькая: две лавки вдоль стен, стол, печь и на полу, на каких-то тряпках, вповалку лежали и сидели люди.

Началась мысленная сортировка. Из всех присутствующих только трое были серьёзно ранены. Мужик лет тридцати, который держался за бок. Молодой парень, лет двадцати, с ранением в ногу. И старуха с обожжённым лицом, что сидела на лавке у печи.

Даша только было направилась к первому «пациенту», как заметила ещё одного «раненого». Беременную с ребёнком тоже привели сюда – не знали, похоже куда ещё деть. Женщина лет двадцати пяти, с круглым животом, дышала часто, как будто не могла набрать воздуха. На руках у неё был ребёнок лет трёх – повязка из грязной тряпки сбилась, и под ней запеклась чёрная корка.

Даша остановилась на миг, выдохнула и приняла решение начинать с мужчины.

– Петя, – бросила она через плечо, не оборачиваясь. – Мне нужен свет и кипяток, если есть. И все чистые тряпки, какие найдёшь. Понял?

– Да!

Даша услышала, как он выскочил, и взялась за работу.

Первым взялась за мужика. Она разрезала рубаху и увидела: пуля прошла навылет, чуть ниже рёбер. Рана грязная, но кишок наружу не было, живот не твёрдый. Значит шанс у него есть. Не хороший, но есть.

Она знала это и ранения животов боялась панически. С таким не вытащишь.

– Жить будешь, – сказала она ему. – Лежи и не дёргайся.

Мужик закатил глаза и обмяк.

Из полос разорванной простыни Даша сделала тугую давящую повязку. Перетянула так, чтобы остановить кровь, но не пережать дыхание. Помнила это правило ещё с курсов, которые проходила зимой, в районной больнице, где фельдшерица Марья Ивановна, тётка с руками как у ломовой лошади, дрессировала её на куклах из соломы.

«Слабо затянешь – истечёт. Перетянешь – дышать не сможет. Чувствуй, девка. Руками чувствуй.»

Когда она перевязывала мужчину, ей принесли перевязочный пакет. Трофейный, из грузовика немцев. Она разорвала его на две части: одну – сейчас, другую – на потом.

Закончив с повязкой, перешла к калоритному деду с пробитой ногой. Осмотрела, перетянула, и поняла: этого через болото не дотащить – растрясут, истечёт.

Следом подошла к старухе. Осмотрела обожжённое лицо и поняла для себя – плохо дело. Ожоги в полевых условиях – это смерть в течение трёх дней, если не раньше, из-за инфекции и сепсиса. У Даши не было ни мазей, ни чистых бинтов в нужном количестве.

– Бабушка, – сказала она негромко. – Как тебя зовут?

– Марина…

– Марина, потерпи немного. Я тебе сейчас лицо прохладным приложу. Не три. Слышишь? Не три глаза.

Старуха кивнула. Даша смочила тряпку в воде и осторожно положила ей на лоб. Марина вздрогнула, стиснула зубы, но станать не стала.

Затем пришла очередь ребёнка с разбитой головой. Даша развернула старую повязку, увидела рваную, но неглубокую рану. Промыла, как могла, перевязала трофейным бинтом и вернула мальчишку матери.

– Дышите, – сказала Даша беременной. – Вы дышите. Глубже. Вот так. Я вас сейчас послушаю.

Она приложила ухо к спине женщины, под лопатку. Сердце стучало часто, неровно, но ритм был. Лёгкие – чистые, хрипов нет. Живот – плотный. Срок – месяцев семь, может, семь с половиной. Если начнёт рожать в болоте…

Даша на секунду закрыла глаза, потом спросила:

– Тебя как зовут?

– Вера, – шёпотом ответила та. – Вера Васильевна.

– Вера, ты со мной пойдёшь. В колонне. Я буду рядом, и если что – сразу обращайся. Слышишь? Сразу.

Она вышла на крыльцо отдышаться, и тут к хате подошёл Пилип – кряжистый бородатый мужик из спасённых. Он молча зашёл в дом, посмотрел на раненых, вышел и сказал ей:

– Всех забираем! Никого не бросим! Слышишь, девка? Никого.

Даша даже ответить не успела, как из темноты двора донёсся голос Митяя:

– Болото их сожрёт. И нас вместе с ними.

* * *

Я вышел из-за хлева и у крыльца левой хаты столкнулся с Дашей. Она стояла, привалившись плечом к косяку, опустив руки – ладони в подсохшей крови, лицо серое, под глазами тени. Небо на востоке только начинало сереть; до рассвета оставалось всё меньше.

– Сколько? – спросил у неё без предисловий.

– Трое не дойдут, – сказала она тихо, глядя не на меня, а куда-то в землю между нами. – Степан, с боком. Архип – нога. И бабка Марина, ожоги. Через болото не доведём.

Я молчал. Она проговорила это ровно, по-медицински, но я видел, чего ей стоило выговорить три имени вслух.

– Уверена? – спросил, хотя уже знал ответ.

Она наконец подняла глаза. И в них не была усталая злость на происходящее.

– Я их сама перевязывала, – ответила она. – Был бы хоть один шанс дотащить – я бы тебе уже в ухо орала, чтоб мы вязали носилки. Шанса нет. Беременную возьму, как и её мальца с головой. А этих троих…

Она не закончила. Да и не надо было.

– Значит, оставляем, – сказал я. Тихо, но так, чтобы это прозвучало моим решением, а не её приговором. Пусть останутся на мне. Ей ещё людей через топь вести – нельзя, чтоб она тащила за собой ещё и это.

Даша уловила, что я делаю. Дёрнула уголком рта – не благодарность, что-то горше.

– Я бабкам на словах объясню, что давать, что искать, – сказала она. – Хоть что-то им оставлю.

И ушла обратно в хату – к тем, кого мы только что вычеркнули.

Я остался стоять, и в груди мерзко заныло. Опять я. Опять приходится решать чужие судьбы…

Люди начали собираться к переходу. Но хоть я несколько раз проговорил что те, кто останется, погибнуть. Но желающих остаться всё равно набралось прилично.

Трое раненых, две бабки, не захотевшие бросать дом и готовые смотреть за ранеными.

Перед тем как взяться за организацию засады, я завернул в левую хату. Сам не знаю зачем. Точнее, знал: если уж я решаю, кому идти, а кому остаться, то делать это надо, глядя человеку в глаза.

В хате было душно, пахло карболкой из санитарной сумки. Мужик с пробитым боком лежал на лавке, дышал мелко, часто. Рядом, у печи, сидела старушка с обожжённым лицом. Дед сидел на лавке и смотрел на свою перевязанную ногу.

Я присел на корточки возле мужика.

– Тебя как звать?

– Степан, – выдавил он.

– Степан. Слушай меня. Через болото живым мы тебя не дотащим. Растрясём – кончишься на первой версте. Поэтому останешься здесь. – Я говорил уверенно не отводя глаз. Так тяжёлую правду воспринимать легче, чем мямленье. – Бабы присмотрят. Оклемаешься – уйдёшь следом.

Степан долго смотрел в потолок. Потом кивнул – едва-едва.

– А если немец придёт?..

– Может, и немец, – врать я не стал. – Но в болоте ты помрёшь точно. Здесь у тебя хоть какой-то шанс.

Подошёл к парню, но он просто кивнул, и так понимая, что вариантов у него сейчас не много. На последок подошел к бабке.

Она не сказала ничего. Только нашла мою руку сухими горячими пальцами и сжала. Не благодарила и не проклинала. А просто держала. И это было хуже любого крика.

Я поднялся, чувствуя, как этот её хват тянется за мной к двери. Подошёл к деду, но не успел открыть рот, как он тут же меня перебил.

– Дай позицию, – прохрипел Архип. – Я первую мировую воевал! Да я белке в глаз с сорока метров попаду!

Я молчал, думал.

Если бой пойдёт не так, как я задумал, если фрицы прорвут линию, Архип – первый, кто падёт. И я буду тем, кто его «поставил». С другой стороны – если Архип будет на точке прикрытия, он закроет сектор, который иначе мне пришлось бы держать самому. А мне ещё колонну провожать, засаду заряжать и руководить всем этим балаганом.

Хотя «провожать» – громко сказано. Это взвалилось на плечи Ганне, а та и не была против. Плюс ко всему, у неё были Петя, замыкающий колонну, которого мы вооружили «Вальтером», и сама Даша с сумкой и трофейным автоматом. Да и Ганна была с винтовкой управлялась на удивление ловко.

Я помог деду подняться и мы вместе вышли на улицу.

– Архип, вот что. Берёшь позицию вон там, у межи, за теми кустами. Сектор обстрела у тебя будет хороший – через весь двор, по диагонали. От плетня до сарая. Если кто прорвётся, бьёшь оттуда. Но позицию не меняешь, никуда не лезешь. Слышишь? Одна задача – закрыть этот сектор, и всё.

Старик кивнул, улыбнулся, развернулся и медленно поковылял к дому.

Не успел я сделать и шага, как ко мне подошёл Алесь. Встал передо мной загораживая проход и молча, вопросительно уставился, держа в руках берданку. Этого парня я приметил ещё во дворе: он был братом девушки, которую немцы расстреляли первой, прямо на глазах у всех. С тех пор он не сказал почти ни слова – только желваки ходили да руки то и дело тянулись к оружию. Тут и без слов было понятно, чего он хочет. Я не стал тянуть кота за хвост:

– Я возьму тебя только при некоторых условиях.

Он молча ждал продолжения.

– Вперёд не лезешь. Стреляешь только по моей команде. Если сорвёшься, решишь, что ты умнее, быстрее, точнее, – положишь всех остальных. И тех, кто уйдёт в колонне, и тех, кто не в силах даже в лесу отлежаться. Понимаешь?

Он помолчал, осмысляя, и наконец, когда я уже решил, что его не отпускает, ответил:

– Понял.

Я кивнул, не зная, верить ему или нет. Но выбора у меня не было. Хороших стрелков мало, а Алесь, судя по тому, как он держал берданку, стрелок был хороший. Этому не учат за один день. Оставалось надеяться, что злость по убитой сестре он удержит в прицеле, а не в самоуправстве.

Чук всё это время вертелся рядом, раздражал глаз: колонна была уже почти собрана, а он – нет. Парнишка лет пятнадцати-шестнадцати, в целом-то очень неплохой. Обо всём расспрашивал, пытался помочь, да и как проводник – просто дар. Со слов Ганны, разумеется: вырос тут, знал каждую тропу, каждый овраг.

И вот мысль, почему он раздражал своей суетой, наконец достигла своего апогея. При нём не было мешка, он не держался у колонны – наоборот, старался находиться рядом с Сидоровым, Митяем и мной.

Я перехватил его:

– Ты чего не у колонны? Скоро выдвигаетесь!

– Я не пойду с ними, – выпалил он. – Я с вами останусь! Немца бить буду!

«Вот тебе и раз», – пронеслось у меня в голове, и тут я понял, насколько сильно устал.

Я смотрел на него и видел: в этом «отказе» был весь Чук. Не трус, не дурак. Просто он ещё не знал, как быстро такая смелость превращается в смерть.

– Нет, – сказал я. – Ты поведёшь колонну вместе с Ганной. Вы двое – те, кто знает тропу. Если ты со мной останешься, Ганна одна колонну не доведёт, ей нужно мужское плечо. Тем более ты лучше неё знаешь эту местность.

Чук хотел возразить, но я мотнул головой.

– Никаких отказов. Колонна должна пройти по болоту и проводником будешь ты.

– Но…

– Чук, там раненые, там дети! Они все хотят жить. Здесь, поверь, мы без тебя справимся. А если что-то пойдёт не по плану, ты и Ганна сможете увести людей дальше, разделиться, чтобы спасти хотя бы половину. Чтобы немец их не нашёл. Понимаешь?

Он замолчал глядя на меня. Постоял, подумал и наконец кивнул.

Я посмотрел на сереющее небо, выдохнул и начал думать о группе, которая примет бой.

В засаде был я, Зыков с пулемётом, Сидоров на фланге, Лёва как слух и приманка, Митяй – под контролем, Архип на прикрытии, Алесь – под надзором. Семь. Многовато для засады, но мало для боя, если фрицы припрутся толпой.

Я повернулся к Зыкову.

– Старшина. Снимаем с фашистов всё, что стреляет. Все гранаты – в одну кучу, могут ещё пригодиться. И остальных поторопи, времени у нас не так много.

Он кивнул. И мы пошли собирать трофеи.

Убитых фрицев было тринадцать. Они лежали во дворе, на огороде, у плетня, у сарая, у крыльца. Я смотрел на них и испытывал лютую ненависть.

– Зачем гранаты? – голос Гены вывел меня из мыслей. – Думаешь, толк будет?

– Не думаю, – честно ответил я. – Колотушки не совсем то, что хотелось бы. – Я зевнул, растёр лицо руками. – Хотел поставить растяжки, но с немецкими гранатами такое не сделаешь. Оставим про запас, если выживем.

Гена хмыкнул, но ничего не ответил. Спросил:

– Думаешь, их много будет?

– Честно? Не знаю. Но эта унтерская мразь здесь явно не одна катается. Хорошо, если их будет не больше пяти, – легко срежем. А вот если с подкреплением явятся, нам будет крайне тяжко.

– Может, просто встретить их пулемётом?

– Может, – кивнул я. – Всё зависит от количества. Будет больше – подпустим поближе и скосим очередью. Меньше – пулемётом постараемся не пользоваться, он ещё пригодится.

– А дальше что? – Гена вздохнул. – Куда дальше-то пойдём, командир?

«Командир…»

– Пока не решил. Всё зависит от того, как бой сложится. Всё, давай за дело.

До рассвета нам нужно было снять с фашистов всё полезное, рассортировать добычу, а затем спрятать тела и замыть следы крови. Ну, или затоптать.

Сидоров занимался оружием. Разложил на доске, брошенной прямо на землю, три МП-40, три «Парабеллума», пачки патронов. Сортировал магазины по наполнению: полные в одну сторону, неполные в другую, пустые в третью.

– Три «эмпэхи», – сказал он, не поднимая головы, когда я подошёл. – Шесть магазинов полных, три неполных. ТТ – магазин в рукоятке и два запасных. Магазины к «Парабеллумам» – по семь-восемь патронов в каждом. Не густо.

– Карабины? – спросил, присаживаясь рядом с ним на корточки.

– Там, – он махнул в сторону. – Четыре Маузера 98к и два более старых, G98. Патронов немного, по десять на винтовку.

– Твою же мать, – протянул я. – Всех-всех осмотрели?

– И грузовик, да, – кивнул Сидоров. – А чего такое?

Он уловил в моей фразе недовольные нотки. Повернул голову и уставился на меня.

– Плохо, что патронов мало.

– Почему⁈

Блин, неужели реально не понимает?

– Значит, эти фрицы, которых мы положили, не штурмовая группа, а обычный патруль. Поэтому у них ограниченный боекомплект. Хотя, – я задумался, – может, они передовые и просто после прошлых зачисток потратили большую часть.

– Может, – кивнул Гена. – А что не так с патрулём?

– Если это один из нескольких патрулей, то они должны встретиться рано или поздно. Неожиданное подкрепление фрицам нам ни к чему. Ладно, – я встал. – Винтовку одну надо Архипу дать.

– Уже, – хмыкнул Сидоров. – Он подходил. Выбрал 98к.

Я кивнул. Оставался грузовик.

«Опель» стоял посреди двора тёмной тушей, и я всё никак не мог решить, что с ним делать. Зыков подошёл сам, проследил за моим взглядом.

– Машину бросать нельзя, – сказал он негромко. – На колёсах мы за час уйдём туда, куда твоя колонна три дня будет ползти. И пулемёт на ходу – это сила.

– На ходу, – согласился я. – Пока не выскочим на немецкий пост. Или на своих. Рёв мотора слышно за версту, нас по звуку и срисуют.

– Своих? – он усмехнулся криво. – Где они, свои?

– Вот этого я и боюсь, старшина. Что наткнёмся на тех, кто сначала по немецкой машине ударит, а уж потом будет разбираться. Или решит, что мы и есть фрицы.

Зыков пожевал губу. Он не привык уступать, и я видел, как в нём борется кадровый командир с человеком, который понимает, что я прав.

– Допустим, – наконец сказал он. – Но если припрёт, машина – наш единственный шанс. Бак я проверю. И ключи у себя подержу.

Я кивнул. Пусть держит. В этом «у себя» проглянул прежний Зыков, тянущий командирское одеяло на себя. Но сейчас он был прав хотя бы в одном: совсем сбрасывать «Опель» со счетов не стоило.

Решив с грузовиком, пошёл искать Лёву. Нашёл почти сразу: студент сидел на крыльце при свете фонаря, который держал кто-то из местных, и раскладывал солдатские книжки, карты, какие-то бумажки.

– Есть что-нибудь интересное? – спросил я.

Лёва в этот момент держал потрёпанную солдатскую книжку.

– Тут… – он постучал ногтем по бумаге, подбирая слова. – Тут маршруты. Смотри.

Он протянул мне сложенную вчетверо карту. Я развернул её: на ней были прочерчены линии, пересекавшие лес и поля вокруг хутора, с пометками на немецком – даты, время, условные значки.

– Те, кого мы убили, – тихо сказал Лёва, наклоняясь ближе, чтобы свет фонаря падал на бумагу. – Это патруль. Их несколько групп, и…

Я провёл пальцем по одной из линий – она уходила к востоку.

– Значит, обер-фельдфебель может прийти с целой группой, – пробормотал я, чувствуя, как внутри всё сжимается. – И времени у нас…

– Не так уж и много, – спокойно закончил за меня Лёва. – Если мы убьём его…

– То остальные группы начнут рыскать, – на сей раз я закончил за него. – Сколько групп, согласно документам?

– Три. Они все не так уж и далеко. По хуторам разбросаны.

Я снова взглянул на карту, потом – на двор, где наши бойцы молча и деловито собирали трофеи, проверяли оружие, прикидывали, хватит ли патронов на ещё один бой. На крыльце сидел Архип, всё так же щурился вдоль ствола винтовки, будто уже видел в прицеле приближающихся немцев.

Три группы. И серое небо на востоке, которое светлело с каждой минутой.

– Я всё собрал, – тихо произнёс Лёва. – Документы, карты… Тут ещё письмо было, от какой-то Греты. Но я его не стал трогать.

Письмо я, конечно, посмотрел, но толку от него не было никакого. Грета оказалась женой кого-то из покойников.

Я уже думал, что худшее позади, когда от огородов донёсся бабий говор на повышенных тонах.

Что опять там у них приключилось?

Глава 21

Спорили. Я пошёл туда, чувствуя, как в висках застучало раздражение пополам с усталостью.

За хлевом, в ольшанике, куда немцы не сунулись, стояла корова. Большая, бокастая, тёмной масти, с грязно-белым пятном во весь лоб. Рядом, привязанные к жердине, тёрлись две козы. Вот, значит, куда подевалась деревенская скотина – пока фрицы сгоняли людей во двор, её увели в кусты и попрятали. А теперь две бабы тянули корову за верёвку к колонне, и Пилип стоял рядом, кивал, как будто всё уже решено.

– Это куда? – спросил я, хотя и так понял.

– С нами, – Пилип посмотрел на меня прямо, без вызова, но и без тени сомнения. – Кормилица это, командир. Без неё нам зимой конец. Молоко, телок по весне… Это не корова. Это жизнь цельная.

За его спиной молодая баба – та, что таскала воду шустрее всех, с двумя пацанятами, цеплявшимися за подол, прижимала к себе верёвку так, будто её собирались отнять вместе с рукой.

Я выдохнул. Объяснять надо было быстро и так, чтобы дошло.

– Пилип. Корова мычит. Слышно её за версту, особенно ночью, особенно над болотом – там звук как по воде идёт, – я говорил негромко, но жёстко. – По гати она не пройдёт. Жердевый настил под человеком гнётся, а под ней? Провалится на первом же шаге, увязнет, заревёт на всю округу. И след оставит – копыто в грязи как стрелка немцу: туда они пошли. Из-за одной коровы я положу всех. И твоих внуков, и вон тех пацанов.

Баба с детьми всхлипнула. Пилип молчал, желваки ходили под бородой. Он не был дурак, он всё понимал, но понимать и принять – разные вещи. Для хозяина бросить кормилицу было всё равно, что отрубить себе руку и пойти дальше.

– А чем я их кормить буду? – глухо спросил он, кивнув на колонну. – Болото лебедой не накормит. У бабы вон молоко в груди перегорело со страху, – он мотнул головой на молодую. – Дитё чем поить?

И вот тут он был по-своему прав. Не зря же я этого мужика зауважал ещё в первую встречу. Молоко детям, молоко той беременной, Вере, молоко раненым, если кто доживёт, – это было не упрямство хозяина. Это был расчёт. Только расчёт неполный.

– Коз берёте, – сказал я. – Двух. Они малые, тихие, по гати пройдут, тащить можно на руках, если упрутся. Молоко дадут – не как корова, но дадут. А корову…

Я замолчал. Все ждали. И самое мерзкое было в том, что они уже знали, что я скажу.

– Корову доим. Сейчас, всю, до капли. Молоко – детям, беременной и тем, кто в хатах остаётся. А саму оставляете здесь, при Степане и бабках.

– Немцу оставляем, – тихо сказал Пилип. Не спросил. Сказал.

– Немцу, – не стал я врать. – Или волкам. Я не знаю, Пилип. Знаю одно: если она пойдёт с вами, до родни Чука не дойдёт никто.

Молодая баба опустилась на корточки прямо в грязь и завыла – тихо, без слов, уткнувшись лицом в коровий бок. Корова стояла спокойно, жевала, поводила ухом, и от этого её спокойствия мне стало совсем тошно. Пилип смотрел на меня ещё долгую секунду, потом отвернулся и сплюнул – точь-в-точь как Зыков, когда проигрывал спор, но не хотел этого показывать.

– Доите, – бросил он бабам через плечо. – Командир дело говорит.

Подоили быстро, в два подойника и какую-то жестянку. Молоко было тёплое, парное, пахло так, что у меня самого свело живот, я и забыл уже, когда последний раз пил молоко. Старший из пацанов припал к кружке и пил жадно, захлёбываясь, а по подбородку текло, и мать смотрела на это и плакала уже без звука. Подойник отнесли в левую хату – Даше, для Веры и раненых.

А корову так и оставили во дворе, привязанной к плетню. Я нарочно не стал смотреть, как уходит молодая баба: оглядывалась она или нет. Не хотел знать.

Один подойник Даша вынесла обратно – на полпальца молока на дне.

– Вере отдала, и мальцу с головой, – сказала она, поймав мой взгляд. И добавила тише, будто для себя. – Хоть что-то.

Времени не было совсем. Я нашёл взглядом среди спасённых самого мелкого – вертлявого глазастого пацанёнка лет двенадцати, который весь вечер крутился под ногами, сунул ему в руки трофейный бинокль и махнул на крышу крайней хаты.

– Лезь туда. Смотри на дорогу. Увидишь свет, движение, пыль – свистни. Понял? Только свистни, не ори.

Он закивал так, будто я ему медаль вручил, и полез на крышу шустрее кошки. Через минуту оттуда донёсся тихий, протяжный посвист – «пока тихо, пусто». Часы пошли. Где-то там, за лесом, к нам уже катил немец, а я ещё не убрал тела, не поставил людей и не отправил колонну.

Чук поймал меня у хлева, дёрнул за рукав. Я уже было решил отчитать его – почему не у Ганны, скоро выходить, но он мотнул головой и поманил за собой, за огороды.

– Тут, – зашептал он, остановившись у заросшей ямины. – В старые времена тут торф копали. Яма глубокая, стенки плотные, глиняные. Тела туда, сверху – торф, дёрн, ветки. Никто не найдёт… ну, если только собаку не приведут. Да и то не сразу.

«А парнишка-то молодец. Пригодился».

Я кивнул. Чук знал эти места лучше любого из нас – вырос тут, бегал мальчишкой по этим оврагам и болотам.

– Хорошо. Запомнил. А теперь – в голову колонны, к Ганне. Выходите.

Колонна уходила в серую муть перед рассветом – тихо, без причитаний, как я и приказывал. Впереди Ганна, за ней Чук, дальше растянулась цепочка измотанных людей. Бабы вели детей за руки, мужики тащили узлы и тех, кто послабее. Тот мальчишка, лет пяти, так и не выпустил из кулака свою безголовую тряпичную куклу – шёл, прижав её к груди, и молчал.

Замыкал Петя. На боку у него висел Дашин «Вальтер», и от этого мальчишка будто стал выше ростом. На руках он держал Мурзика.

Я подошёл, забрал кота – на секунду, не больше. Рыжий пригрелся у меня за пазухой, ткнулся холодным носом в шею и замурчал, как ни в чём не бывало, будто и не было ни войны, ни болот, ни этого двора с мертвечиной под ногами. От него пахло дымом и Петькиной телогрейкой. И ещё чем-то. Домом. Улицей Тельмана, семнадцать. Зосей, тычущей мне его в руки: «Поклянись, что вернёшься».

Я вернулся. Только не туда.

– Держи, – я сунул кота обратно Пете. – Головой за него отвечаешь. И за Дашу. Если что не так – уводишь всех дальше, к родне Чука, нас не ждёшь. Понял?

– Понял, – Петя шмыгнул носом и кивнул так серьёзно, что у меня кольнуло в груди.

Я смотрел, как колонна растворяется в тумане, и ловил себя на той же мерзкой мысли, что и тогда, на станции. Я опять решил за всех. Кому идти, кому остаться, кому, может, и умереть. Никто меня командиром не выбирал. Я сам взвалил. И теперь нёс.

С крыши снова донёсся посвист. Я обернулся – пацанёнок махал рукой в сторону дороги. Не «свет», не два пальца – просто беспокойное движение. Я метнулся ближе.

– Что?

– Шевелится там что-то… далеко, – сипло отозвался он сверху. – Темно. Может, зверь, может, ветка.

Может, зверь. А может, и нет. Я сглотнул. Сердце колотилось уже не от усталости.

– Смотри в оба. Чуть ближе подойдёт – свисти не жалея.

И повернулся к двору, где ещё лежали тринадцать трупов. Время утекало быстрее, чем мы успевали.

На тела поставил двоих – Митяя и Гену Сидорова. Сами с Алесем «прибирались»: заметали следы волочения, смотрели, чтобы на земле не осталось крови.

Алесь работал молча и зло, будто каждым комом земли вколачивал что-то во врага. В один момент он замер. Над тем тощим, длинным фрицем – тем самым, что во дворе вскинул автомат первым. Я подошёл, встал рядом. Спрашивать ничего не надо было.

– Это он? – тихо сказал я.

Алесь не ответил. Только желваки заходили на скулах, а пальцы стиснули цевьё так, что побелели костяшки.

– Её похороним, – сказал я. – После. Слово даю. А сейчас – засыпь его и отойди. Тебе ещё стрелять. Руки должны быть твёрдые, а не трястись.

Он сглотнул, кивнул и спихнул немца в яму. Без злорадства, без слова. Просто чтобы перестать видеть это лицо. И вернулся заметать следы – только двигался теперь резче, чем надо.

А вот за Митяем я приглядывал особо.

Поначалу он работал без приколов: пыхтел, ругался сквозь зубы, но тянул одного немца за другим и не жаловался. А потом я поймал его на том, чего и ждал. Будто невзначай он стащил с убитого часы. Сунул в карман. Потянулся к портсигару. А после, уложив последнего немца, бочком двинул к хате.

Я проследовал за ним и увидел, как он роется в приоткрытом сундуке у стены.

– Митяй! – окликнул резко.

Он обернулся, в руке блеснули серебряные часы.

– Сюда.

Он скривился, когда я поймал его с поличным, но не ослушался, подошёл. Медленно, будто каждый шаг давался с трудом.

– Чужое в хатах не трогай. Слышишь? Мы за этим не пришли, – я кивнул на яму с трупами. – Вон они так же по хатам шарили. Не хочу на тебя смотреть и их вспоминать.

Он хотел было что-то буркнуть, огрызнуться, но я не отвёл взгляда. Знал: если сейчас дрогну, позволю ему почувствовать слабину – дальше будет только хуже. А хотя… может стоило ему по головушке настучать? Так, для профилактики?

«За этим лысым нужен глаз да глаз, – подумал я, глядя ему в спину. – Явно в будущем подлянку устроит».

И ещё одно я приметил, хоть виду и не подал. Пока остальные таскали тела, Митяй дважды глянул в сторону огородов – туда, где темнела кромка леса. Не на дорогу, откуда должен был прийти немец. На лес. Прикидывал, куда рвануть, если всё пойдёт прахом. Запасной выход искал. Для себя одного.

Я взял это на заметку и тут на меня накатило странное чувство – будто не впервые я стою посреди этой деревни, среди развороченных дворов и тяжёлого запаха гари. Какое-то тягучее дежавю. Только в прошлый раз вместо немецких шинелей были камуфляжи, вместо «мессершмиттов» в небе – гул вертолётов, а вместо лопат в руках – автоматы, тяжёлые от долгих переходов.

Чечня. Тот самый перевал, где мы трое суток держали высоту, пока не кончились патроны и силы. Там тоже были такие – вроде Митяя: сначала тянули лямку вместе со всеми, а когда запахло жареным, начинали искать, куда бы ускользнуть, чтобы спасти только свою шкуру. И я тогда тоже смотрел им в спины и думал: «Запомни этот взгляд. Если придётся – узнаю».

Здесь всё было иначе и в то же время до боли знакомо: та же грязь под сапогами, тот же горький привкус во рту от напряжения, та же необходимость держать лицо каменным, чтобы остальные не сорвались. И эта тяжесть ответственности – она никуда не делась. Только теперь она лежала на плечах не перед взводом контрактников, а перед этими мальчишками, которые ещё толком не поняли, что война не про подвиги, а про то, чтобы дожить до рассвета и не превратиться в того, кого сам презираешь.

«Держи себя в руках, – мысленно одёрнул я себя. – Здесь не Чечня. Здесь всё по-другому. Но и правила те же: не дай страху стать привычкой, не дай жадности – законом».

Я ещё раз глянул на Митяя, который теперь старательно отводил глаза, и тихо выдохнул. Пусть пока делает, что велено. А дальше – видно будет. Главное, чтобы в решающий момент он не потянулся не к винтовке, а к дороге в лес.

Человек, который в бою думает, куда сбежать, в нужный миг бросит и пулемёт, и тех, кто рядом. А рядом с ним был Зыков с лентой.

К рассвету управились впритык. Тела спихнули в торфяную яму, забросали дёрном и ветками. Алесь присыпал кровь землёй, затёр следы волочения. Двор выглядел… ну, на первый взгляд не как скотобойня. Скорее, как место бурной пьянки.

Я окинул двор взглядом и не стал цепляться за детали. Всё равно уже не переделать. Да и не в деталях дело.

В голове крутилось другое: сколько раз я уже вот так оглядывался, проверяя, не осталось ли чего, что выдаст нас с потрохами. В Чечне это были гильзы, брошенный рюкзак, сломанная ветка – мелочь, по которой шли разведчики, как по нитке. Здесь: свежая земля, слишком ровно присыпанная, солома, раскиданная не ветром, а руками. И каждый раз ты знаешь: как ни старайся, всё равно останется след. Просто потому, что люди не призраки. Мы дышим, спотыкаемся, роняем, оставляем за собой тепло и запах.

Алесь работал молча. Он хотел мстить, хотел, чтобы эта яма стала не просто ямой, а чем-то большим – актом справедливости. Митяй косился то на лес, то на меня, и я ловил эти взгляды, складывал их в отдельную ячейку памяти. Лысый не был злодеем. Просто был человеком, который слишком сильно хотел выжить. И в этом не было ничего героического и ничего особенно подлого. Просто страх, который уже начал диктовать ему, куда смотреть и куда бежать.

«Главное, чтобы в решающий момент он не потянулся не к винтовке, а к дороге в лес», – снова пронеслось в голове. Но я тут же одёрнул себя: нельзя судить заранее. Страх – штука хитрая. Сегодня он шепчет: «Беги», а завтра, когда некуда будет бежать, вдруг толкнёт вперёд. Я видел такое. Видел, как самые трусливые вдруг становились самыми стойкими – просто потому, что бежать было уже поздно.

Дальше – расстановка. Быстро, по местам.

Зыков устроился за пулемётом. MG мы сняли с кузова и поставили в проёме развалившегося сарая, на бревно-упор: так пулемёт не торчал силуэтом на фоне неба и бил вдоль двора, а не поперёк. Митяй – рядом, с запасным стволом и коробкой ленты; я нарочно поставил его так, чтобы он всё время был у меня на виду. Сидоров с «эмпэхой» занял позицию за развалинами сарая. Архип лёг в меже, вжавшись в землю, прикрытый стеблями картошки, – старик знал толк в засадах.

Лёву мы оставили во дворе, в немецкой форме, у дальней хаты. Приманка. Чтобы у того, кто приедет, не дрогнуло чутьё от пустого места: вон, часовой стоит, всё как надо. Лёве я заранее показал щель за поленницей: махнул рукой – падаешь туда, ползёшь к канаве. Не геройствуй. Как только ударит пулемёт – сигай в кусты, чтобы свои же не зацепили.

Я встал у крайней хаты, под крышей, где сидел мой глазастый.

– Вижу! – выдохнул он вдруг сверху. – Далеко, но вижу!

– Что?

– Свет… фонари. Один. Может, два. За лесом.

Всё. Время у нас закончилось.

* * *

Обер-фельдфебель Курт Вебер сидел в кабине и старался не думать ни о чём, кроме времени. Скоро он зайдёт в тёплый дом, нальёт себе кофе и отдаст приказ: расстрелять местных. А потом наконец забудет про этот хутор, про эту дорогу – и целых два дня будет отдыхать.