Текст книги "Диверсант. Тетралогия (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Бурдин

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 63 страниц)

Глава 4

Руки всё ещё были в чужой крови, а в ушах стоял тонкий звон, какой всегда остаётся после боя. Я стоял у «Опеля», опираясь на капот, и сдерживал позывы. Мозгом я уже свыкся с мыслью убивать фрицев – опыт, как‑никак. А вот тело подводило.

Воняло порохом, собственным потом и кровью. Можно, конечно, рассказать и про другие запахи, какие бывают, когда человек умирает, но это будет лишним.

Мелькнула и тут же погасла дурацкая мысль: а что стало с настоящим Стасом, когда я попал сюда? Гадать было некогда. Я сглотнул вязкую слюну, с трудом подавляя кашель.

– Зыков, – прохрипел я, не отрывая взгляда от моста. – Что там?

Старшина не ответил. Он стоял над телом Митяя. Тот лежал лицом вниз, вцепившись пальцами в грязь. Я помнил, как он попытался ползти, сугубо машинально… ещё до момента, когда мозг понял, что тело – всё, умирает.

Сидоров уже возился у второго грузовика. Он работал быстро, за что я его очень ценил. И если в первые дни знакомства, мнение о нём было не самым лучшим, то сейчас, я видел отличного бойца, который слушает мои приказы и выполняет всё чётко. Ефрейтор вынимал из рук мёртвых немцев винтовки, проверял затворы, снимал подсумки, складывал оружие и боеприпас в кучу у дороги. Трофеи – это наше всё. Без оружия мы не бойцы, а просто беглецы с огромной мишенью на спине.

– Архип, – позвал я. – Проверь, что там у офицера.

Старик кивнул и быстро обыскал убитого обер‑лейтенанта. Стянул с него плащ, расстегнул ремень с кобурой. Второй «Парабеллум» – свой, ещё Вебера, – уже оттягивал мне карман, так что этот пошёл в общий котёл, про запас. Вытащил из его планшета карты, документы, блокнот в кожаной обложке. Потом подошёл к нам, сунул всё это в мой вещмешок, свёрнутый плащ положил рядом.

– Там ещё сигарет две пачки и зажигалка. Но у нас, вроде, курящих нет…

– Захвати, найдём применение, – попросил я, зажигалка хороша и сама по себе, а табак против пущенных по следу собак – лучшее из доступных средств.

– Патроны, – громко сказал Сидоров, вытаскивая из грузовика коробку с лентами для MG. – Целая, не задело. И тут гранаты. Две «колотушки» и одна… я не знаю, что это.

– Немцы называют её «яйцом», – я посмотрел на гранату и тут же прикусил язык.

Понимал, мол, откуда я вообще мог знать о ней в этом времени? Советская армия познакомилась с ней только во время войны. Для нас, в первые месяцы, это было «нонсенсом».

– А ты откуда знаешь? – Зыков поднял на меня глаза, и доброго в них не было ничего. – Немецкую гранату – по прозвищу.

– Видел где‑то, – бросил я, не глядя на него. – Не помню где. Грузим, не тяни.

Зыков хмыкнул, но отвернулся. Ещё один вопрос, на который у меня не было честного ответа. А он, я уже понял, таких моментов не забывал. Как бы не подумал, что я шпион…

– Грузим, – тут же заявил я. – Всё в первый грузовик. Всё оружие, трофеи, вещмешки. Потом их разберём, когда свалим отсюда.

– Тут вот ещё что, командир, – смущённо сказал Гена. – Я в горячке боя думал, что просто патроны в пулемёте закончились, тогда за автомат и схватился. А сейчас глянул – тому, что я с коляски снимал, ствольную коробку разворотило. И второй такой же, с мотоцикла, – приклад в щепки. Оба только на запчасти. Но патроны из коляски я забрал.

– Зыковский MG рабочий, это главное, – сказал я. – А с этих двух сними стволы. Который поменьше затёрт и без раковин – оставим про запас. Остальное железо бросим.

А вот затем я вернулся всем вниманием к выжившему. Тот сидел у колеса мотоцикла, прижимая здоровую руку к перевязанному плечу, и дрожал. Глаза у него были стеклянные, он смотрел сквозь нас, не моргая.

Парнишка в шоке. Сейчас, ему точно плевать на войну, на Рейх и на фюрера. Он просто хотел жить, и на этом нужно было «играть».

– Сидоров, – обратился к возвратившемуся от пулемётов Гене и кивнул я на немца. – Свяжи ему руки и запихни в кузов. И если, вдруг, начнёт рыпаться или орать, прям по затылку бей, но не убивай, договорились?

– Сделаем, командир, – отозвался Сидоров.

Он снял с пояса немца ремень, им же скрутил тому руки, затем, рывком поставил парнишку на ноги и подтолкнул к борту. Пленный заскулил, но не смел сопротивляться.

Я подошёл к телу Лёвы, посмотрел на «останки» и отвернулся.

Твою же мать… потерял двоих. Лёва погиб по‑дурацки, из‑за заминки, из‑за того, что руки не слушались. Митяй – из‑за своей дури. Но они были моими бойцами. Моей ответственностью. И их некомпетентность, тоже моя вина, потому что я не научил их ждать.

Да и мог ли научить? Нет, не мог. Тогда, зачем винить себя? Это война, и увы, такое случается.

– Грузимся, – скомандовал я, когда тела Митяя и Лёвы были заботливо уложены в кузов нашего «Опеля», рядом с трофейным оружием и снаряжением.

Всё мы забрать физически не могли, но и оставлять врагу не хотелось. То оружие, что было никак не унести, свалили в кузов второго, немецкого грузовика – того, что изрешетило в бою. Сидоров слил бензин из его бака в канистры, а остатки Зыков вылил обратно, щедро окатив кузов поверх стреляных ящиков из‑под мин. Тел там не было – только железо, которое я не хотел дарить фрицам.

– Дым за версту видать, командир, – Зыков кивнул на облитый бензином кузов. – Сами себя и подсветим.

– Пусть видят, – ответил я. – Тел нет, машина сгорела – решат, что бой был тут, у мельницы. А мы к тому времени уже в другой стороне. Дым уведёт их от нас.

Зыков хмыкнул, но спорить не стал. Мы отошли подальше, закинули самодельный факел в кузов и рванули к своему автомобилю.

Сидоров сел за руль грузовика. Он молча выжал сцепление, и двигатель натужно взревел, выплёвывая из выхлопной трубы сизый дым. Я забрался на сиденье пассажира. Зыков с Архипом и пленным давно уже устроились сзади, в кузове.

– Поехали, – сказал я. – Только не по большаку. Сворачивай на лесную.

Гена крутнул руль. Машина, тяжело осев на рессорах, съехала с дороги на разбитую лесную колею. Колёса буксовали в глине, но тянули. Я оглянулся назад. Мельница с провалившейся крышей скрывалась в тумане, и мост, и тела немцев на дороге, и загорающийся грузовик. Всё это оставалось позади. Вскоре в том направлении пару раз громыхнуло, скорее всего полыхнул и передний грузовик.

Мы отъехали километра на три, когда я приказал остановиться. Дальше ехать на машине было нельзя – колея кончалась, переходя в узкую тропу, забитую корнями деревьев. Здесь грузовик застрял бы намертво.

– Выгружаемся, – скомандовал я, вылезая из кабины.

Ноги подкосились, я едва не упал, успев ухватиться за зеркало. Голова закружилась, пот залил глаза. Лихорадка пекла нещадно.

– Митяй, разгружай… – начал я и осекся. Митяй лежал в кузове. Мёртвый. Жар путал мысли, подсовывал живых вместо мёртвых.

И тут же, поверх мёртвого лица Митяя, качнулась перед глазами гать: Дашины руки в крови, роженица, Петя с котелком и рыжий комок за пазухой. Они ждали меня. А я торчал тут, за версты, и сжигал драгоценное время.

Зыков вскинул на меня глаза, но смолчал. Я мотнул головой, сбрасывая муть, и договорил уже чётко: – Сидоров, разгружай. Пулемёт и ленты – отдельно, их берём.

Зыков тут же подошёл ко мне и молча протянул флягу.

– Пей. Только на донышке, больше нет.

Я сделал глоток тёплой жижи, отдающей металлом. Проглотил, хоть и хотелось выплюнуть, – воды не осталось ни у кого, и это тоже надо было решать. Но кашель на секунду отпустил, и горлу стало полегче.

– Надо уходить в лес, – сказал я, отдавая флягу. – Немцы найдут машины, пойдут по следам. Вряд ли сгоревший мост или остовы грузовиков задержат их надолго. Нам нужна дистанция.

– Куда? – хрипло спросил Зыков. – Да и с чего ты взял…

– С того, – перебил старшину. – Мы знатно пошумели. Плюс ко всему, убитая группа должна была объединиться с Вебером. А дальше – идти на какую‑то акцию. Поэтому, пока что, мы пойдём туда, – я махнул рукой в сторону густого ельника. – Подальше от болота. Найдём сухое место, схоронимся, дождёмся темноты. А там решим, что делать с языком.

Зыков понимал: если мы задержимся здесь, нас накроют. И поэтому не стал спорить, только молча кивнул.

Мы собрали самое необходимое: оружие, патроны, документы, немного еды из немецких сухпайков. Из тяжёлого взяли только пулемёт, не на себе же весь этот вес тащить. Но ленты для пулемёта забрали все.

Всё остальное оружие уволокли подальше в лес, завернули в трофейный офицерский плащ и спрятали в яме, закрыв всё ветками и листьями. Не факт, что мы сюда вернёмся, но не оставлять же врагу оружие? Используя лопату из комплекта «Опеля», под приметным деревом похоронили Митяя и Лёву. Копали поочерёдно, пытаясь управиться побыстрее. Прощальным салютом послужил взрыв немецкого грузовика.

Пленного в походную колонну поставили между Архипом и Сидоровым. Немец еле переставлял ноги, спотыкался о корни, но шёл, подгоняемый тычками в спину.

Через час хода, когда мы углубились в лес на пару километров, меня окликнул Сидоров.

– Товарищ командир. Стой.

Я обернулся. Сидоров стоял у толстой сосны, нагнувшись к её корням.

– Иди сюда! Смотри!

Я подошёл, морщась от боли в ногах. Сидоров показал на провод, который змеился у подножия дерева, уходя в кусты. Провод был тонкий, в вощёной тканевой изоляции зелёного цвета. Он тянулся вдоль лесной тропы, исчезая в тумане.

– Что это? – спросил я, хотя уже догадывался.

– Полевой кабель, – ответил Сидоров, и в его голосе появилось что‑то вроде профессионального интереса, или же, что‑то заумное. – Но это не наш, не советский! Изоляция другая, – пробормотал Гена. – Короче, Стас, это телефонная линия!

Я присел на корточки, и начал разглядывать провод. Он был местами потёртый, изоляция кое‑где выцвела, но сам кабель цел.

– Откуда тянется, не скажу, – Сидоров провёл рукой по кабелю, который шёл по земле, и поднимался к ветке дерева. – Его могут зигзагами прокладывать.

– Не будут, смысл? Это будет тратой ресурса. Скорее всего он напрямую идёт, – я начал прикидывать, вспоминая карту, что по этой «дуге». – А куда тянется?

– Я эту местность не знаю, так что не скажу, – ответил Гена. – Но знаешь, что? Если они связь по деревьям пустили, значит, у них тут не просто патрули!

– Стационарные точки, – я и сам догадался. – Интересненько…

Видимо, немцы держали этот район под контролем, раз раскидали тут провода.

– Получается, Вебер не вышел на связь, – сказал я, больше для себя, чем для Сидорова. – Фогеля мы тоже убили. Они собирались на какую‑то акцию, и, если не выйдут на связь, немцы заметят пропажу и начнут их искать… эта вот, связь, – я снова глянул на провод. – Сильно портит нам всю малину.

– Вот именно, – Сидоров кивнул.

– Уходим с тропы.

Мы свернули в подлесок, пробираясь сквозь заросли ольхи и ивняка. Где‑то далеко за спиной приглушённо взвыл мотор – раз, другой – и стих. Может, померещилось. А может, наш дым уже привёл кого‑то к мельнице – раньше, чем я рассчитывал. Зыков, шедший впереди, коротко оглянулся: он тоже слышал и тоже помнил про свой вопрос насчёт дыма. Я не стал ничего говорить, только прибавил шагу. Через несколько сотен метров лес начал редеть. Мы вышли на небольшую поляну, заросшую высокой травой. Впереди, сквозь деревья, виднелось что‑то тёмное, массивное строение. Остов сгоревшего дома.

– Привал, – скомандовал я. – Прямо здесь.

Зыков и Архип быстро организовали наблюдение: нашли тропу, доложили и разошлись по секторам, держа подходы к поляне. Пленного Сидоров усадил у дерева, перевязав ему руки за спиной. Гена молча протянул мне кусок сухаря и банку немецких консервов – Fleischkonserve. С каким‑то мясом.

Fleischkonserve – часть железной порции, неприкосновенный запас солдата. Питательная штука…

Вот только я смотрел на еду и понимал, что не могу есть. Желудок сжимался в спазме. Но надо было.

– Сидоров, – позвал я, откладывая еду. – Ты же связист, верно? – ответом был кивок. – Расскажи мне про эту линию. Как она работает?

Сидоров подсел ко мне, поднял с земли конец найденного кабеля, повертел в пальцах.

– Мы такое разбирали, в своё время. Немецкая система мало чем отличается от нашей, – он ткнул палочкой в землю, прочертил точку. – Вот центральный узел, скорее всего, на большаке или в деревне. – От точки он повёл несколько лучей. – От него линии к постам. Каждая – два провода, иногда один, если землю пускают обратным проводником.

Я провёл пальцем по кабелю, уходящему в траву, и закашлялся в кулак. Сидоров подождал, пока я отдышусь, и добавил тише:

– На посту полевой телефон. Раз в час, в два пост звонит на центр: мол, всё нормально, мы на месте. Не позвонил – центр поднимает тревогу.

– И что произойдёт, если пост не позвонит?

– Пошлют проверку. Сначала позвонят сами. Если не ответят – пришлют патруль. А если и патруль не вернётся… – Сидоров не договорил, но я понял.

– Значит, у нас мало времени.

– Часа два‑три, не больше, – подтвердил Сидоров. – Вебер должен был уже звонить. Раз он не звонит, значит, его телефон остался у мельницы. Или сгорел, или мы его… – он посмотрел на меня. – Нет, телефона не было, ни у Вебера, ни у Фогеля.

– Значит, – продолжил я его мысль. – Они должны были связаться с центром через другую точку. Какую? А вот это хрен его знает.

– Жаль, что телефона не нашлось… Кстати, мы можем им попортить связь, – он улыбнулся. – перережем, да и все дела.

– А ещё, – начал додумывать за него. – Мы можем подключиться к линии, если раздобудем телефон. Мы сможем слушать их переговоры, и даже отвечать.

Сама идея «прослушки» очень мне понравилась. Если мы сможем слушать врага, мы будем знать его намерения! Это было нечто большее, чем просто трофейное оружие. Это было преимущество.

– Был бы телефон, – пробормотал Гена. – Немецкий, чтобы не возиться и переделывать вход нашего…

– Найдём, – сказал я. – И кабель тоже перережем, но позже! Сначала надо понять, где они находятся.

Сидоров кивнул и замолчал, прислушиваясь к чему‑то. И тут пришёл Зыков.

– У нас гости…

Мы вскочили, взяли пленного, и быстрым шагом направились за старшиной. Через пятьдесят метров попадали в траву у тропы рядом с Архипом.

– Пленный, – шепнул Зыков. – Если он закричит…

– Я его сам задушу, – так же шёпотом ответил Архип, ложась рядом с немцем и кладя руку ему на горло. Пленный замер, побелев от ужаса.

Я вытащил нож. Не пистолет – выстрел сейчас разнёсся бы по всему лесу и выдал нас похуже любого крика. Если пленный дёрнется, гасить его придётся тихо.

И тут я услышал звук впереди. Точнее, голоса, а если ещё точнее: немецкую речь. Не крики или ругань, а обычный, ленивый разговор. Затем послышался скрип тележного колеса и ещё один звук – цоканье копыт. Лошадь. Где‑то впереди, по дороге, ехали немцы, и судя по всем «составляющим», на телеге, запряжённой лошадью.

– Частично вижу врага, – прошептал Зыков, держа в руках бинокль. – Четыре немца на тропе. Два, по виду, охрана, два… не пойму. А ещё телега, на ней катушка. И возница. Местный. Да, точно четыре. Идут зигзагами… сюда, по тропе. На нас выйдут!

– Связисты и охрана, – определил по снаряжению Сидоров. – Тянут линию, если есть катушка. И ещё, у них явно есть телефон!

– Что будем делать? – Зыков, передал мне бинокль. – Бьём?

Вариантов было немного.

– Нужно снять их быстро, – сказал я, глядя в глаза Зыкову. – Плюс ко всему, нам нужны живые. То есть, одного‑двух не убивать.

– С охраной‑то как? – спросил Архип.

Я не успел ответить, потому что телегу и сопровождение стало видно без бинокля.

В тридцати метрах от нас «вынырнули» враги. На телеге сидели двое немцев. Двое связистов в серых мундирах, с эмблемой‑молнией связистов на рукавах. Один из них крутил на катушке чёрный провод, который тянулся позади телеги. Второй сидел на ящике, держа в руках чёрную коробку полевого телефона. Между связистами стоял небольшой, но увесистый баул, в котором, видимо, лежали инструменты и запасной кабель.

Возницей был старик, который вёл лошадь за уздцы.

Охрана шла по бокам. Два солдата с маузерами за спинами. Они не смотрели по сторонам. Слишком уж были расслаблены, что подтверждало мою теорию о том, что район под их контролем.

Они прошли мимо меня в десяти метрах – и в этот момент меня скрутил кашель. Я зажал рот ладонью, стиснул зубы, но в груди всё равно булькнуло, глухо, коротко.

Ближний охранник остановился. Повёл головой, вслушиваясь. Рядом Архип сильнее вдавил ладонь в горло пленного, и тот обмер. У меня потемнело в глазах от задавленного кашля, но я не шевелился. Немец сделал полшага в нашу сторону, вглядываясь в кусты…

– Давай, – выдохнул я, не дожидаясь, пока он поймёт.

Сидоров и Зыков рванули с места одновременно с выстрелом Архипа.

Дальний охранник дёрнулся, как будто споткнулся, и упал лицом вперёд, прямо в колею.

Второй, ближайший к нам охранник обернулся, открывая рот для крика, но Зыков уже был рядом. Он не стал стрелять. Он просто обхватил немца за горло рукой, а другой рукой ударил ножом под лопатку. Раз, другой.

Связисты замерли. Один, рыжий, бросил катушку, второй, с телефоном, вскочил, выронив аппарат. Лошадь заржала, шарахнулась в сторону и чуть не опрокинула телегу. Старик‑возница упал на колени, закрывая голову руками.

И в этот момент наш пленный, тот, что лежал рядом со мной, почувствовал, что вот он, момент, когда можно спастись. Он дёрнулся, открыл рот, но не успел. Я ударил его рукоятью ножа по виску и вскочил, достав пистолет и почти бегом направляясь к тропе.

– Руки вверх! – рявкнул Сидоров в тот момент, когда я вышел из кустов. Гена вскинул МР‑40 к плечу и направил её на ближайшего немца. – Руки вверх!

Рыжий связист поднял руки так быстро, словно его подбросило пружиной. Его лицо стало белым, как мел. Второй, с очками, попятился, но споткнулся о борт телеги и сел обратно на ящик.

– Не двигаться! – крикнул я на немецком, и направил «Парабеллум» на связиста с очками. – Сидоров, бери аппаратуру. Зыков, свяжи их.

Сидоров действовал быстро. Он подошёл к телеге, схватил чёрную коробку телефона, осмотрел её. Потом схватил сумку, которая висела на плече у рыжего связиста.

– Стас, – сказал Сидоров. – Тут кусачки, смотка и какие‑то бумаги.

– Кабеля сколько?

– На катушке метров сто, не меньше. И на телеге ещё бухта.

«Хм, и куда они это всё тянули…»

Я подошёл к связисту в очках.

– Как тебя зовут? – спросил я на немецком.

– Шрайбер, – ответил тот, заикаясь. – Ефрейтор Шрайбер!

– Шрайбер, – повторил я. – Ты связист?

– Да, – он аж вскрикнул. – Господин…

– Молчи, – оборвал его я. – Отвечай только когда спрашиваю.

Короткие рубленые фразы – вот и весь мой немецкий. «Стой», «руки», «имя», «как часто». На команду и простой вопрос меня хватало. А вот затарахти Шрайбер сейчас в ответ длинно и гладко – и я поплыл бы, выхватывая по слову из трёх. Но пугать стволом можно и без словарного запаса.

– Как часто вы докладываете на центральный узел?

Шрайбер замялся, и я приставил ствол «Парабеллума» к его лбу.

– Каждый час, – быстро сказал он.

– Какой пароль на сегодня?

– «Баум».

– Какой позывной вашего узла?

– «Адлер».

– Чей кабель вы тянули?

– Это линия к планируемому посту у мельницы!

«А хватило бы? – задумался, прикидывая, сколько мы прошли. – Блин, мы километра два хреначили по лесу. Напрямую, возможно, они бы дотянули, но вот так, по тропе… хрен его знает. Ладно, разберёмся.»

– Так, ладно, – сказал я. – Зыков, убери катушку с дороги и оттащи трупы в кусты. Старика подними.

Зыков не тронулся с места. Кивнул на связистов, потом в сторону кустов, где лежал наш первый пленный с рассечённым виском.

– Троих теперь потащим? – сказал он тихо. – Больного тебя, старика да эту ораву? Командир, мы не конвойный полк. Одного за язык – понимаю. Остальные – гиря на ногах.

Он был прав. Каждый лишний пленный – это чужие руки, занятые не боем, а караулом. Но пустить в расход связиста в очках, я сейчас не мог. Слишком дорог он мне вдруг стал.

– Очкарика вяжем крепко, глаз с него не спускаем, – сказал я. – За него отвечаешь головой. С остальными решим позже.

Зыков зыркнул на меня исподлобья, сплюнул и пошёл к трупам. Спорить не стал – сделал, потому что я так велел. Вот только зарубок этих на нашем с ним счёте набиралось уже слишком много, чтобы я и дальше делал вид, будто их не считаю.

Старик‑возница всё это время стоял на коленях в грязи и мелко крестился, глотая слова. Когда Зыков вздёрнул его за шиворот, старик вцепился в мой рукав.

– Паночку… я ж ничога не бачыў, – зашептал он. – Ничога. Отпусти, Христом‑богом…

Вот только видел он всё. Отпустишь – расскажет первому патрулю. А не расскажет сам, так немцы вытрясут: за пропавший обоз с местных спросят первыми. Убить старика я не мог – рука не поднималась на своего, безоружного. И отпустить не мог тоже.

– Пойдёшь с нами, дед, – сказал я. – Живой. Дальше поглядим.

– Сидоров, – позвал я. – Проверь линию. Работает ли или нет.

Сидоров уже возился с телефоном. Он покрутил рукоятку, прислушался.

– Слышу, – сказал он. – Линия живая! Только это… я ни черта не понимаю на немецком… какой‑то шнель… или шнеля… – Гена вдруг застыл, вслушиваясь. – О, Вебер… они сказали, Вебер!

И меня прошибло холодом но не от лихорадки. Линия у нас была. А толку? Свободно, как немец, говорил только Лёва. Вот только он остался лежать под приметным деревом.

Мой ломаный немецкий тянул на «стой», «руки», «имя» – короткие команды да простые вопросы. Но беглую речь в трубке, глухую, в помехах, я не тянул: выхватывал отдельные слова и не мог полноценно вести беседу.

А там, на том конце, уже спрашивали про Вебера. С той самой тревожной ноткой в голосе, которую даже я, без языка, ни с чем бы не спутал: связной не вышел на связь, обер‑фельдфебель молчит, и центр уже почуял неладное.

Значит, времени у нас было не два‑три часа. Меньше. Линия из козыря на глазах превращалась в петлю.

Я перевёл взгляд на пленного связиста в очках.

Заговорить за меня в эфире теперь мог один Шрайбер. Единственный, кому это по зубам, – и единственный, кто одним лишним словом с наслаждением утопит нас всех.

Он поймал мой взгляд и всё понял. Его очки съехали на кончик носа, но он не стал их поправлять. Просто смотрел на меня и ждал, и не разобрать было, чего в этом взгляде больше – животного страха или холодного расчёта…