Текст книги "Хранитель солнца, или Ритуалы Апокалипсиса"

Автор книги: Брайан Д'Амато

(50)

– Какие другие имена есть у тебя, который равен мне? – спросила женщина.

Она хрипела не мелодичнее, чем та старуха. Лучше ответить.

– Мое хипбольное имя – Чакал, – сказал я.

– А кто твои другие отцы, другие матери, другие старшие братья, младшие братья? – Поначалу она говорила глуховато, как преждевременно состарившийся человек, но после того как произнесла слово «на’об» – «матери», голос зазвучал ниже, выровнялся, словно она начала молодеть.

Я произнес имя отца Чакала.

– Откуда ты? – Я слышал теперь чистое контральто, ниже, чем у средней майяской женщины.

«Какого черта?» – недоумевал я. Значит, когда со мной беседовала старуха, настоящая госпожа Кох чревовещала за ее спиной. Зачем? И как самозванка знала, когда шевелить губами? Неужели они обменивались сигналами? Дергали за шнурок, наступали на стержень в полу?

– Из Иша.

– А где ты был прежде?

– В Болокака, – ответил я.

Так называлась деревня Чакала.

– А до Болокака? – продолжала Кох. Говорила она распевно, и, вероятно, из-за этого я немного поплыл.

– В Йананекане, – машинально сказал я.

Это было нынешнее название района вокруг Альта-Верапаса, где рос Джед.

– А после этого, но до Болокака?

– Я в темноте, – ошарашенно пробормотал я, что означало: «Не понимаю».

Черт побери, Джед. Ты позволяешь этой marimacha [657]657
  Мужеподобная женщина ( исп.). ( Прим. ред.)


[Закрыть]тут командовать. Спокойнее.

– Ты, вероятно, покинул Йананекан до того, как стал кровным, – произнесла она.

Я цокнул «да», чувствуя, что она обшаривает меня глазами. Пожалуй, эту женщину так просто не провести. Как любой хороший солнцескладыватель, она может почувствовать ложь через свинцовую стену.

– А какое солнце освещало твой уход?

Я выдал правдоподобную дату.

– И как тебя тогда звали?

– Чакал.

– Но это не первое твое имя?

Я начал говорить, что первое, но услышал неуверенность в своем голосе. Слишком поздно возражать, подумал я. Это было все равно что сказать «да».

Она помедлила. Я мельком бросил еще один взгляд на нее. Когда я видел ее изображение у 2 Драгоценного Черепа, мне думалось, что ее лицо и руки раскрашены. Но теперь я понял, что рисунок вытатуирован. Хотя, несмотря на всю эту лабуду, она довольно хорошенькая. У нее прекрасная кожа, если забыть об этой дурацкой краске, симметричные черты. А еще госпожа Кох излучала женственность – женственность в смысле сострадания, или нежности, или обещания нежности, – глядя на нее, можно было предположить, что когда-нибудь она станет хорошей матерью своим детям. Когда-нибудь, но не скоро. Я потупился, сосредоточившись на единственном лепестке герани, который лежал на рогожке.

– И почему ты, который равен мне, отправился в путь? – спросила она.

– Потому что 2 Драгоценный Череп хочет защитить свою семью.

– 2 Драгоценный Череп хочет то, чего хочет. Но ты, который равен мне, чего желаешь ты?

В ее голосе появилась новая нотка… Нет, я не был уверен, что сумею правильно истолковать это. В нем звучали раздражение, обида: «Почему ты не доверяешь мне?»

– Я, который ниже тебя, лишь повинуюсь приказам бакаба, – ответил я.

– И все же ты, кажется, хочешь большего.

– Так говоришь ты, которая надо мной.

Пауза.

Я насчитал сорок биений.

– Ты здесь свой? – проговорила она наконец.

Нет, подумал я, определенно нет… и тут понял, что не просто подумал – а произнес это вслух. Проклятье. Нарушая протокол, я поднял на нее взгляд. Она смотрела на меня.

Она видит мое одиночество. Оно так же очевидно, как синий цвет смурфов. [658]658
  Смурфы – персонажи комиксов, синие гномы, придуманные бельгийским художником Пьером Кюллифором (1928–1992).


[Закрыть]Я снова опустил голову и снова сделал движение, говорившее: «Как скажешь ты, которая надо мной».

– Так где же ты был до Болокака?

– На севере, – сказал я.

Я не должен отвечать на все эти вопросы, подумал я. Еще минута – и я начну кипеть от злости…

– Как далеко на севере?

– Дальше, чем отсюда до Иша.

Опа. Я вовсе не собирался это говорить.

– Ты хочешь сказать – дальше, чем Океан Кости? – Она имела в виду пустыни к северу от озерной страны.

Я хотел было снова изобразить покорность, но потом подумал, что не стоит выставлять себя лицемерным, уклончивым пройдохой. Поэтому я цокнул «да».

– И как там?

– Иначе, чем в Ише, – сказал я.

– Насколько иначе?

– Совсем по-другому. – Я сам себя не узнавал.

– То есть больше, чем иначе.

Я помедлил. Какого черта ей надо?

– Ты права, – наконец выдавил я. – Там все так отличается от Иша, что и красок нет. – Это означало: представить невозможно.

Мои слова заставили ее задуматься на секунду.

– А кто был твоим первым отцом? – спросила она.

Пауза. Проклятье, подумал я. Она подходит слишком близко. И неудивительно. Ты болтаешь, как смешливая девица после двух затяжек смеси травы и кокса. Черт побери, Джед, голова садовая, заткни пасть. Я сумел удержаться от ответа.

Молчание затянулось. Сто двадцать биений. Две сотни. Наконец, понимая, что не стоит это делать, я поднял взгляд.

О-го-го. Я опустил глаза.

Мне показалось, что ее лицо вспыхнуло от гнева. Оно было не рассерженным – угрожающим.

Проклятье. Кох знает: ты скрываешь что-то серьезное. Может, она уловила выражение, которое ей не понравилось. Осторожнее. Ты здесь можешь исчезнуть навсегда. Торговый клан Гарпии богат, но его влияние в Теотиуакане ничтожно. Пусть у Кругопрядов есть кое-какие проблемы с властями, но меня-то они могут раздавить, как таракана.

– Кто был курильщик, осветивший лицо твоей матери? – спросила она.

Я назвал ей день именования матери Чакала. Меня распирало желание сказать больше, но я языком втянул верхнюю губу между двумя выступающими зубными вставками и сжал до боли. Так я заставил себя промолчать. Таким трюком пользовался Чакал. Проклятье, что они мне подсунули в этом пойле? Что-то диссоциативное, вытяжку из наркотического шалфея, тетродотоксин или… Впрочем, что бы это ни было, Джед, ты сможешь справиться. Легко. Помни: главное в сыворотке правды – это то, что она не действует. В лучшем случае провоцирует словесный понос. Упрись рогом. И не пей больше горячий шоколад. Я снова прикусил верхнюю губу.

Опа.

В поле моего зрения утиной походочкой вошла Пингвиниха. Она просунула один из своих коротких пальцев в петлю экрана, разделявшего меня и Кох, и отвела его в сторону. Экран сложился, как гармошка. Теперь мы с госпожой находились в одном пространстве. Пугающая перемена – карлица не просто убрала перегородку, она словно содрала с меня одежду. Я увидел, что половина лица госпожи Кох черна не от татуировки, это естественный цвет насыщенного мелатонина, как у черного родимого пятна. Она была пегой. На рисунке 2ДЧ верхняя часть ее лица изображалась синей, но на самом деле госпожа имела обычный оттенок кожи, бледноватый (как и у всех женщин майя, принадлежащих высшему классу), потому что она защищалась от солнца. Татуировка, скорее всего, только подчеркивала границу между двумя зонами. Линия, слишком правильная, овальная, вряд ли была естественной. Приметы, о которых рассказывал 2ДЧ, прямо-таки бросались в глаза. Точно-точно. Он говорил, что госпожа является родственницей Джанааба Пакаля, ахау Лакамхи, нынешнего Паленке. А у того одиннадцать пальцев, верно? Может быть, двуцветность каким-то образом связана с многопалостью. Одно другого не исключает. По крайней мере, это лучше, чем габсбургская губа. Или ганноверская гемофилия. Кох вздохнула, и я мельком увидел два передних зуба, инкрустированных изумрудами.

Карлица привязала сдвинутый экран к стене, а потом словно растаяла, исчезнув в одной из кроличьих нор. Следуя правилам вежливости, которые прекрасно знал Чакал, я снова уставился на коврик.

Кох спросила:

 
Когда ты в последний раз прикасался к отцу? И когда
Ты в последний раз прикасался к матери?
Кто был тот курильщик, который засыпал ее пеплом?
Когда настала ее темнота?
Почему ты ушел, а не остался У их ног, у их очагов?
 

Горло сдавил спазм. Сердце оборвалось. Проклятье. Она видит меня насквозь. Прозорливая сучка. А я-то думал, что надел маску покериста. Расслабился, а она тут же воспользовалась этим.

Так. Успокойся. Сначала подумай хорошенько, все взвесь, а потом говори.

 
Где твоя мать? И где твой отец?
И где твой сад?
 

Она уже спрашивала об этом. Я чувствовал себя слегка под хмельком. Ошибка за ошибкой, старина, думал я. Соберись. Я еще сильнее прикусил губу. По языку разлился пресноватый вкус крови. Я не ответил.

 
Когда ты в последний раз видел свою младшую сестру?
Свою старшую сестру?
Где ты в последний раз видел своих младших братьев,
Своих старших братьев?
Когда в последний раз выжигали твою милпу? Очищена ли она?
Заросла ли она сорняком?
Кто подметает твой амбар? Есть ли на нем кровля?
Готов ли он к урожаю?
Кто отгоняет скворцов? Кто готовит
Тебе лепешки?
Кто распевает твои имена на площади, когда внуки
Кружатся вокруг костра?
Когда ты приходишь домой с натруженной спиной,
Кто растирает ее мятным маслом?
Когда ты приходишь домой ночью в холод,
Кто ждет тебя на пороге?
 

Я не мог ответить.

Я никогда не плакал, будучи Чакалом, и не помнил ни одного момента в его жизни, когда бы он поддался этой слабости, по крайней мере после первого посвящения в хипбол. Там, где он вырос, не плачут, а если плачут, то умирают. Насколько мне было известно, он не мог заставить себя прослезиться. Его глаза утратили это свойство. Но ощущение близости слез, когда жидкость вокруг твоих глаз горчит и теплеет, давление растет, не исчезло. Проклятье, подумал я. Соберись. Я сидел, уставившись на лепесток герани. Он был длиннее других, стоял торчком на вывернутой ножке, как морской конек.

– Ты хочешь сказать мне что-то, – раздался голос Кох.

Или мне это только показалось? Джед, возьми себя в руки.

Я выпрямился и смерил ее взглядом снизу вверх. Если бы я сфотографировал Кох сейчас, то ее лицо на снимке наверняка сохранило бы свою бесстрастность. Отчего же мне чудилось, что она смотрит на меня снисходительно, сочувственно, чуть ли не с улыбкой? Все это выражалось в ее взоре. А может, в едва заметном наклоне головы. Или она намеренно излучала какой-то феромон…

– Внутри тебя есть кто-то еще, – произнесла она.

Я еще сильнее прикусил губу. «Как скажешь ты, которая выше меня», – изобразил я и поднял голову. Наши глаза встретились. А ведь визуальный контакт тут считался делом серьезным. Помните, как в фильме «Офицер и джентльмен» Луис Госсет-младший говорит: «Ты на меня глазами-то не зыркай, солдат! Пользуйся периферийным зрением!» Я снова потупился.

– Ответы – это правнуки вопросов, – сказала Кох.

Думаю, ее слова означали: если я не хочу ничего говорить, то напрасно жду, что она подсчитает мои солнца.

– Я, который ниже тебя, не искушен в речах, но прошу, чтобы ты учла каждое слово, – отвечал я. (То есть хватить болтать, давай-ка начинай игру, к чертям собачьим.)

– Я, что ниже тебя, слишком бедна, чтобы ответить равным даром на твой узелок. – «Забирай свои треклятые перья и все остальное и выметайся из моей лавочки».

Госпожа посмотрела налево, на запад, – в направлении, которое обозначало прошлое. Она давала мне понять: забудь этот разговор и вали на все четыре стороны.

– Солнца, которые я хочу сосчитать, очень немногочисленны, сопротивлялся я. – Они светят и тебе. – «Ты обречена, ведьма. Твои дни можно пересчитать по пальцам, сучка, и если ты будешь артачиться, то мы вместе…»

Раздался треск – будто мой сосед по парте во втором классе сломал карандаш. Я уставился на Кох. На ее лице появилось иное выражение. Дрессировщики говорят, что разница между волком и собакой в том, что собака смотрит на тебя, а волк – сквозь тебя. Собака глядит тебе в глаза и сочувствует тебе. Кох не смотрела мне в глаза. Она смотрела сквозь меня.

Она желает мне зла, подумал я. Нужно выбираться отсюда. Я заерзал, готовясь встать. Но мое тело тяжело качнулось туда-сюда, словно надувной детский бассейн, затянувшийся зеленой ряской. Центр тяжести явно сместился. Мои ноги затекли и мучительно гудели. Нарвался-таки, подумал я. Она собирается… черт, лучше ринуться вперед, схватить ее за горло, попытаться… нет. За нами, возможно, наблюдают стражники. Давай-ка соберись и покинь это заведение с величественной поспешностью. Я распрямил ноги. Медленно, словно чтобы не привести в действие тревожную сигнализацию, срабатывающую на движение. Я подался вперед и опустил руки, чтобы оттолкнуться от пола. Отлично. На счет «три» встаем. A la uno, a la…

Кох вскрикнула.

Я впился в нее взглядом. Ее голова откинулась назад, на лице застыла ухмылка – распахнутый устрашающий оскал. Зрачки закатились, изумрудная инкрустация зубов посверкивала, как ряд фасеток. Визг прошелся по всей гамме – разрывающий барабанные перепонки фэйрэевский [659]659
  Вина Фэй Рэй – американская актриса, сыгравшая в фильме «Кинг-Конг» (1933).


[Закрыть]вопль абсолютного ужаса и агонии, звук, который вырывается у тебя из глотки, когда клыки ягуара вонзаются тебе в шею. Я отпрянул назад, мысленно отпрянул, потому что остался сидеть в прежней позе. Меня будто парализовало.

Полицейские учатся кричать «не двигаться!» так, чтобы люди действительно замирали на месте. Но бывает, у задержанных шок быстро проходит. В данном случае ситуация была другой. Сочетание наркотика в шоколаде и вопля каким-то образом сковало мои мышцы, вызвало первобытную реакцию – так застывают сумчатые, заслышав рев хищника, когда не видят возможности бегства.

– Хайн чама, – сказала Кох. «Возьми это».

Она протянула руку. Между средним и указательным пальцами было зажато семечко дерева тц’ите, похожее на фишку для игры в го.

В поле зрения возник мой правый кулак. Я смотрел, как он медленно поднимается, приближается к ее руке, пальцы разжимаются – ладонью вверх. Семя упало в ладонь. Пальцы сомкнулись, и рука опять легла на бедро. Я поднял глаза на Кох. Громко хрустнули мои шейные позвонки.

Голова у меня кружилась. На ее лице появилось прежнее пустое выражение. Как ни странно, я не испытывал к ней злобы. Просто чувствовал себя так, будто из меня выпустили воздух.

– Когда ты спишь, с тобой можно делать что угодно, – заметила она, имея в виду, что сумеет в любой момент парализовать меня и мучить. Пока я не скажу все, что она хочет знать. Мы иметь способы [660]660
  «Мы иметь способы заставить вас говорить» – традиционная фраза, которую произносят с целью вызвать ассоциации с гестаповскими застенками.


[Закрыть]и т. д.

Я никогда не считал себя особо храбрым человеком. И все же… то ли давали о себе знать хипбольные нервы Чакала, то ли усталость. Но я произнес два слова:

– Бин эль. – «Валяй».

Мне удалось сказать это с убедительной долей безразличия. Ко мне вернулись прежние твердость и мужество. Валяй, cabrona. [661]661
  Коза ( исп.). ( Прим. ред.)


[Закрыть]Как написано на плитке гранолы: [662]662
  Гранола – блюдо для завтрака наподобие мюслей, смесь зерновых хлопьев, орехов, сухофруктов и меда. Гранола в плитках производится в основном в Америке.


[Закрыть] «То, что надо».

Она и глазом не моргнула. Лицо ее словно застыло. Ну просто Кенни Тран, [663]663
  Кенни Тран (Пхуонг Тран, р. 1974) – американский (вьетнамского происхождения) профессиональный игрок в покер, победивший на многочисленных турнирах.


[Закрыть]когда он очистил мои карманы в последней игре турнира «Ставки без ограничений» в казино «Коммерс» в 2010 году.

– Актан ча уи алал, – процедила она наконец. Приблизительно: «Убирайся».

Да с большим удовольствием, подумал я, но тут же все словно перевернулось в моей голове. Меня захлестнул поток безысходного разочарования. Просто класс. Торчу тут уже который час – и что… Черт побери, куда я пойду? От всемирного холокоста не скроешься. От мозговой опухоли тоже. Что я буду делать? Шнырять по Теотиуакану и пытаться выцыганить порошок каким-нибудь другим способом? Попытаться прикупить зелья в районе красного храма? Хрена с два. Мигом прихватит Штази Ласточкиных Хвостов и сделает из меня carne molida. [664]664
  Фарш ( исп.).


[Закрыть]Черт, черт, черт. Внутренний голос твердил (ненавижу всю эту брехню про интуицию, но на сей раз и в самом деле стоило прислушаться): если не сейчас, то никогда.

– Вы обречены. Я пришел, чтобы помочь вам. Мне известно то, чего ты никогда не сможешь узнать сама. Городу Бритв осталось всего несколько солнц, – произнес я.

– Как же тебя зовут?

Меня пробрала дрожь – может, из-за ее интонации. Наверное, она заметила гусиную кожу на моих руках. В Ише и Теотиуакане все только и делали, что колдовали да ворожили. Однако ничего сверхъестественного (кроме игры, которая не считается), что можно было бы действительно назвать магией, сверхчувственным восприятием, труднообъяснимым совпадением, я не видел. Уверен, что Кох не использовала чары, когда приковала меня к месту. Тем не менее состояние психопатической оторопи не проходило.

Спокойнее, Джед, подумал я триллионный раз. Никакая она не колдунья. Я посмотрел на нее. Если она и удивилась, то не показала этого и продолжала обшаривать меня взглядом. Я снова опустил глаза.

Черт. Что ж, пора играть в открытую.

– Каба тен Хоакин Карлос Хул Михок де Ланда, – сказал я.

Странно звучал здесь испанский. Крохотные искорки блеснули в глубине ее глаз, словно я все же завладел ее вниманием.

– И какое солнце освещало твое именование? – спросила она.

– Солнце 11 Ревуна, 4 Белизны в пятом уинале первого туна восемнадцатого к’атуна тринадцатого б’ак’туна.

Последовала пауза, но недолгая.

– Кто была твоя мать? – спросила она. – И кто был твой отец?

– Мою мать звали Флор Тицак Мария Михок де Ланда. Она принадлежала к народу чоль. Мой отец – Бернардо Койи Шул Симон де Ланда из Т’оцала.

– А кто твои курильщики, твои покровители?

Я произнес имена богов Джеда – святой Терезы и Махимона, на языке майя – Мама.

– Когда ты покинул свой двор?

– 13 Имиша, 4 Мола в пятый уинал одиннадцатого туна восемнадцатого к’атуна одиннадцатого [665]665
  Согласно авторскому летосчислению, тринадцатого. ( Прим. ред.)


[Закрыть]б’ак’туна. То есть 2 сентября 1984 года, в тот день, когда родители отправили меня в больницу в Хакане.

Госпожа замолчала.

«Ну ты даешь, Джед, – изумился я. – Во второй раз за это время ты выворачиваешься наизнанку. Возьми крошку одиночества, щепоть развязывающего язык наркотика, и ты из крутого парня превращаешься в словоблуда…»

– И как же ты попал сюда? – спросила Кох.

– Я приплыл на потоке света, – ответил я. – Меня примчал водопад.

Что за чушь я несу? Неподходящая метафора. Да ладно, проехали.

– Вот как, – протянула она.

 
В твое время наша родня осталась без еды?
Наши курильщики голодают?
 

В ее голосе слышалась (нет, не хочу это говорить, чтобы Кох не показалась нытиком, потому что, напротив, она производила противоположное впечатление; находясь рядом с ней, я чувствовал, как заряжаюсь энергией, словно держу в руках мачете или крупнокалиберный пистолет)… невыносимая печаль, словно ей пришлось столько узнать об этом мире, что это не по силам человеку, не говоря уж о женщине ее возраста, будто она видела, как миллионы существ из беспечного детства погружаются во всепоглощающее разочарование, а потом – в предпатологический ужас.

 
Вы иногда все еще поете их имена?
Все еще ароматизируете их скелеты?
Вскармливаются ли наши курильщики кровью рабов?
И защищают ли они вас?
 

– Действительно, многие мои современники забыли свои обязанности, – закивал я. Прозвучало это неубедительно. И менее весомо, чем на английском. – Но некоторые наследники все же кормят курильщиков, поднимаясь к алтарям на вершины холмов. Они могут не помнить божественных имен, но пытаются угодить всем.

– И чем же они их кормят?

«Чем-чем, – рассердился я, – уж, по крайней мере, не людьми». А вслух сказал:

– Большинство из них живут в нищете.

– Похоже, их предки остаются голодными.

– Люди делают, что могут.

– Значит, ваш мир разлагается под вами.

Да, согласен, в двадцать первом веке все и в самом деле расшаталось, сокол не слышит сокольника, чудище ползет в Вифлеем, [666]666
  Литературная аллюзия на стихотворение Уильяма Йейтса «Второе пришествие».


[Закрыть]все так плохо, что даже худшее не выглядит убедительно.

– Должно быть, – вздохнул я. – Но все может измениться.

– Так зачем же ты здесь? По чьей тропе ты идешь?

Это означало: «На кого ты работаешь?» Я хотел было ответить, что на 2ДЧ, но потом решил не начинать эту бодягу сначала и назвал Марену Парк.

– И почему же ахау-на Маран Ах Пок послала тебя сюда? – не унималась Кох.

– Мы прочли твое имя в книге. Запись игры от 9 Владыки, 13 Собрания сохранилась до нашего к’атуна и попала мне в руки 2 Оборотня-Ягуара, 2 Желтореберников в девятнадцатый к’атун тринадцатого б’ак’туна.

– За два солнца до того, как колдун метнул свой огонь из обсидиана.

– Да.

– И в этот день ахау-на повелела тебе собираться в путь? – уточнила Кох.

– Нет, это случилось позже. – И я рассказал ей, как мне пришлось умолять Марену, чтобы меня отправили в прошлое.

– Но она вовремя показала тебе книгу.

Я покачал головой и пояснил, что все произошло слишком поздно, сделать что-либо было уже невозможно и тысячи людей погибли.

– Но ты узнал о грядущем плохом солнце заблаговременно.

– Да.

– Значит, Маран Ах Пок хотела послать тебя сюда прежде, чем показала тебе книгу.

– Я просил ее об этом, – повторил я.

– И сколько времени тебе понадобилось, чтобы убедить ее? – спросила Кох.

Я задумался.

– Недолго.

Вообще-то я тогда управился минуты за полторы.

– Твой ответ ясен, – хмыкнула Кох.

Я заморгал. А знаешь, Джед, она права. Ты глуп. Хочешь выглядеть крутым и умным, а на самом деле – доверчивый простачок. Тебе не приходило в голову, что Марена, Линдси Уоррен, этот херов Майкл, Таро и все остальные просто дурили тебя с самого первого дня? Да Сик никогда не стремился сюда. Тебе просто кинули наживку, и ты попался. Неудивительно, что его чоланский хромал – он знал, что ему не придется говорить на этом языке.

Нет, мне не хотелось в это верить. Чтобы в мозгах прояснилось, я чуть тряхнул головой, надеясь, что Кох не заметит.

– Ты желал увидеть складывателя, который разыграл эту игру, – сказала она.

Я отвечал: мы, мол, до конца не разобрались, что должно произойти в последний день.

– В это солнце четыреста младенцев скажут нам, чего они хотят, – проговорила Кох.

Пауза. Не говори ничего, подумал я. Жди.

Но Кох молчала. Обычный допрашиваемый повел бы себя иначе. Наконец я не выдержал:

– В книге сказано: их будет больше, чем прежде, но до этих пор никого.

– Верно, – цокнула Кох.

– И они попросят о чем-то, – сказал я. – Правильно?

– Они попросят о том, чего мы не сможем дать.

Тишина.

Ладно. Может, лучше просто спросить.

– А кто такой Смрадник?

Она сделала жест, означающий: «Мне это неизвестно».

– А что насчет суммы солнц их мучений и солнц их празднеств?

– У каждого живого существа больше мучений, чем празднеств.

– Похоже, так и есть, – знаками показал я и произнес: – А что насчет места предательства?

– Оно в безымянных солнцах, – сказала она.

Вообще-то это выражение означало пять безымянных дополнительных дней в конце майяского солнечного года, но в данном контексте его смысл был скорее такой: «вне пространства». А точнее, вне времени. То есть событие происходит в ином временном потоке (или струе, или измерении – как угодно), чем остальная жизнь. Это что-то вроде безвременья, тайм-аута в игре.

Пауза.

– А если из двенадцати взять два, то будет Один Оцелот? – спросил я.

– Нет, речь о том, что он сделал, – ответила Кох.

– Не понимаю.

– Один Оцелот не объяснил.

– Что ты видела в этом солнце?

– Ничего, – вздохнула она. – Я слышала все это от Один Оцелота.

– Ты играла против него? – удивился я.

Хочу напомнить вам: Один Оцелот был предком клана Оцелотов, который раскрыл водную жилу Иша и содрал деревянную плоть с утонувших немых людей в последние дни Третьего солнца.

Кох цокнула «да».

– Он находился в святилище мула Оцелотов? – спросил я.

– Его принесли в тайный двор, – пояснила она.

Это означало, что его мумию вынесли из пирамиды, а Кох играла против мумии, которая сообщала ходы через толкователя.

Так мне и надо, вполне мог сам догадаться. Ведь этот тип из Кодекса выглядел странновато. Я, кажется, говорил (а может, и нет), что почитали тут умерших не меньше, чем в стране Кем, однако мумии в этих краях не имели ничего общего с египетскими. Обычно это были фигуры из дерева и кукурузного теста, насаженные на часть костей скелета, иногда вместе с черепом. Зачастую для дорогих покойников делали маски из их собственной выдубленной кожи, а то и надевали другие маски поверх этой, а также облачали их в пышные одеяния и украшали всяческими регалиями. В отличие от предков древних египтян индейские мумии не лежали в гробницах. Они сидели на праздниках и собраниях, их выносили на празднества и даже брали в сражения. Короче, они функционировали. И конечно, много разговаривали. Через посредников.

– Не могла бы ты, которая надо мной, снизойти и поведать мне больше? – спросил я.

– О той игре больше нечего сказать. В твоей книге было изложено все.

– Но порой дичь направляют на ту же тропу, – возразил я.

Смысл идиомы был таким: «Ты можешь разыграть конец партии еще раз и получить иной результат». Ведь в шахматах берут назад выигрывающий ход, чтобы посмотреть, есть ли у проигрывающей стороны хоть один шанс.

– Этого не будет, – припечатала Кох. – Один Оцелот все еще играет живыми шарами. – Под шарами она подразумевала бегунки. – Вероятно, никто уже не повторит столь крупную игру. Конец.

Эх! Она явно намекала, что искусство игры умирает. А когда кто-нибудь здесь говорил «конец», это означало, что больше ты из него ничего не выудишь, даже под пыткой. Впрочем пытку все же можно было применить, хотя бы ради соблюдения этикета.

Кох посмотрела на часы-благовоние. Шарик выгорел. Время беседы давно вышло. Проклятье. Я считал, что древним некуда спешить. И теперь пытался выжать из госпожи еще хоть пару слов, словно какой-нибудь второсортный журналист, интервьюирующий Мадонну. Кох повернулась ко мне, ее глаза смотрели мимо моих, как и полагалось. Черт-черт-черт-черт-черт. Нет, ну неужели ей ничуть не интересно? Ведь не каждый день к’атуна встречаешь Бака Роджерса. [667]667
  Бак Роджерс – герой одноименных фантастических сериалов и комиксов в жанре «космическая опера», пилот ВВС США, попавший в будущее. ( Прим. ред.)


[Закрыть]Понимаю, обстоятельства не располагают к долгому общению: вскоре наступит Тишина, на дворе стоят очереди других, более богатых просителей, синоды готовятся закрыть дом Сотрясателя, время на вес золота… И все же…

Перегруппируйся. Попробуй иначе.

– Жеватель нападет на солнце через девять дней, – выпалил я. – Это случится через восемь сотен по двадцать и девять по двадцать и еще одно биение после первого луча солнца.

Разумеется, каждый солнцескладыватель в Мезоамерике знал: в начале этого дня произойдет солнечное затмение. Но даже самые ученые из них, главы искушенных в астрономии кланов из Теотиуакана, Иша или Паленке, не могли предсказать точное время. Оставалось загадкой и то, будет ли затмение полным или частичным. Тут нужны телескопы и знание высшей математики.

– Тот, кто знает, – знает, – сказала она.

Прозрачная логика: «Мы должны подождать и увидеть». Иными словами: «Зачем мне то, чем я не могу воспользоваться в данную минуту?»

– Мы не увидим солнца девятнадцать по двадцать и восемь биений, продолжал я, – а потом, спустя сорок один раз по двадцать биений, она снова станет целым.

Пауза. Кох не вышвырнула меня прочь, и я ободрился.

– Только на самом деле никто не жует солнце. Кровавая Зайчиха встанет между ним и землей, – (Кох безразлично цокнула, давая понять, что ей это уже известно), – это шар, который всегда повернут к нам одной стороной, а солнце – огненный шар, Пожиратель Солнца и Трубач Солнца – одно и то же существо, – (она снова цокнула), – и оно тоже является шаром, а нулевой уровень (то есть земля) – другой шар, и он притягивает нас к себе, как большой магнетитовый камень притягивает маленький. Сигарные огни Ицтамна, Иш-Чель и 7 Хунапху – тоже шары, и все они бродят вокруг солнца.

– Но ведь они не падают, – пробормотала она.

Ха, подумал я. Маска съехала набок. Ледяную королеву все-таки что-то интересует.

– Они падают, – пояснил я, – но путь их долог, они не скоро долетят до солнца. Пройдет еще четыре сотни по четыре сотни по четыре сотни по четыре сотни по четыре сотни по четыре сотни по четыре сотни б’ак’тунов.

Пусть пошевелит извилинами, пощупает товар высшего качества.

Я подался вперед (демонстрируя плохие манеры) и взял неглубокую круглую чашу из тех, что стояли рядом с жаровней. Затем ухватил зубами одну из бусинок серого камня на шейном вырезе моей накидки, оторвал ее, вытянул из нее нитку, бросил бусину в чашу и принялся катать. Демонстрация была не очень убедительная, но я все равно продолжил свой рекламный текст:

– Центр чаши – будто бы солнце. А мы стоим на одной из сторон бусинки. И когда мы вращаемся, нам кажется, что движется солнце, но на самом деле движемся мы.

– Ты, который равен мне, хочешь сказать, что солнце находится на дне бирюзовой чаши? – удивилась она.

– Нет, никакой чаши нет. Как и небесной раковины. Небо – один сплошной ветер без конца. Мы летим в этом пространстве – но не по кругу, а описываем линию, похожую на контуры гусиного яйца.

Мощной рукой я смахнул в сторону лепестки (сделав это неосознанно грубо, но в надежде, что реверансы уже не понадобятся), освободив часть тонкого плетеного тростникового коврика, потом сунул указательный палец в ту часть жаровни, которая казалась не очень горячей, испачкал его в золе и нарисовал на коврике кружок.

– Маленький круг – Четвертое солнце, – пояснил я. – Тот шар, который одновременно является и Пожирателем Солнца, и Трубачом Солнца, вращается вокруг него по большему кругу.

Мне пришлось еще шесть раз тыкать в жаровню пальцем, прежде чем я закончил чертеж.

Мой набросок, конечно, выглядел несколько примитивно, зато был вполне читаемым.

– Вот здесь – нулевой уровень. – Я изобразил слева глиф в виде глаза или устрицы. – А тут Пожиратель Солнца достигает максимальной белизны. – Я нарисовал глиф Венеры в виде вечерней звезды на одиннадцати часах большого круга и поставил рядом одну точку.

Мне показалось, что Кох собирается что-то сказать, но она молчала.

– Вот это – последняя ночь Пожирателя Солнца, – продолжил я и поместил глиф ниже и левее первого, обозначив около него две точки.

Кох безмолвно смотрела на рисунок. Я уже говорил, что календарь майя отличался непревзойденной точностью, во всяком случае по сравнению с неисправленным григорианским. Но в ту пору еще не знали гелиоцентризма, хотя по тому, как воспринимала мою лекцию госпожа, я понял, что она и лучшие майяские астрономы имели об этом некоторое представление.

– А третья точка – первое утро шара, когда его называют Трубачом Солнца. – Я провел пальцем по окружности против часовой стрелки. – Потом наступает его желтое утро. А вот его последнее утро. Затем он на пятьдесят дней уходит за солнце и появляется здесь как Пожиратель Солнца. Всего двенадцать по двадцать и четыре дня и девяносто один по двадцать и пять биений.

У последнего глифа я написал число шесть. Но ничего не сказал ни о зимнем, ни о летнем солнцестоянии – чтобы Кох не запуталась. Пауза затянулась.

«Наконец-то тебя зацепило», – мысленно ликовал я.

Этих людей если и можно чем увлечь, так это убедительным обоснованием элементарной астрономии. Ведь госпожа, в конце концов, была солнцескладывателем. А любой из них всегда не прочь обойти коллегу. Даже если смотреть на прогресс неодобрительно (я имею в виду то, что мы, закоснелые белые люди, называем прогрессом), то ведь существуют и случайные скачки вперед, естественной причиной которых является чистое стремление быть первым. Складыватели – люди энергичные, и они всегда ищут новые подходы. Не с целью предсказать первый дождь точнее, чем х’мен в соседнем городке, а чтобы обмениваться знаниями с другими. Кох, например, наверняка действовала в интересах Кругопрядов, чтобы вся их группа могла воспользоваться увеличенной точностью прогнозов и таким образом получить преимущество в распрях с синодами.